asshole.

dark or light? event; окончен, и настало время подвести итоги! 🤍 огромное спасибо за ваш интерес и участие, — я честно не ожидал такого отклика, — за превосходные мысли и созданные тексты, с которыми я рекомендую познакомиться лично: Ломать грудные клетки с хрустом отточенными ударами, вгрызаться зубами в кадык, словно в яблоко-сердце Мироздания, плоть вместе с материей рвётся, привкус металла остаётся на языке. Он выдохнет вместе с сигаретным дымом тихое «ты невозможный», и этот хрип зависнет в воздухе между ними. Найти свой старый плеер и воткнуть наушники. Вот и родной Петербург. 4:20. Эдик всегда просыпался рано. Слишком рано. Такой час и утром ещё сложно назвать. один выстрел. простая, мать её, траектория. ствол прямо перед носом. темнота. запах пороха, ржавчины и пота. сырой пол. Когда-то я думал, что у нас может быть по-другому. Слишком тихо. Слишком обнажённо, чтобы быть правдой. В закусочной возле берега бармен рвёт глотку играя на гитаре. Рядышком на высоких стульях, подпевая, сидят пьяницы — на вид напоминающие пиратов Карибского моря— и громко подпевают. ажурные синяки-камеи охватывали варикозными линиями всю кожу — от ступней до шеи. ему нравилось коленями подставляться под углы и локтями захватывать предметы пространства. — я не думал, что мы встретимся вновь. — поразительно. не знал, что ты умеешь думать. Если вскрыть мое сознание, в его глубине будешь ты. дождю сегодня не было конца. 🤍🤍🤍🤍🤍🤍🤍🤍🤍🤍🤍🤍 вдохновение — шёпот на ухо, основная цель, главный ключ, и огромная благодарность каждому из вас за отпертые им двери. от моря до неба — вся любовь!

ㅤㅤㅤㅤㅤ ㅤㅤ[ 10-1-0 ] :; « — Я однажды слышал про космическую методику избавления от тревоги, — тихо говорит Дазай. — Считать до десяти, где каждая цифра — световой год. Учитывая скорость света, то расстояние, которое он преодолевает за целый год, невероятно…

писательский dark or light? event; от капитана.

после этого дня — после того, как чуя перенёс этот чёртов день, нереалистичный худший кошмар, — возможно, он больше никогда не хранил в своём доме оружие. потому что однажды, вспоминая последние слова, улыбку альбатроса, утекающее тепло его руки, чуя ощутил, как легко приставить дуло заряженного пистолета к своей голове и спустить курок.

ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ🤍 ;:🪶 писательский dark or light? event; от капитана. итак, дорогие писатели, у вас есть два пути на выбор: тёмный или светлый, зла или добра. иначе говоря, любую из предложенных тем можно воплотить в текст с жанром ангст или флафф. 🪶 темы ивента: «синяки на коже» «замкнутое пространство» «последний час» «тот самый день» «нарушенное обещание» «первый поцелуй» разве это всё? текст может обладать множеством форм, поэтому к темам прилагается челлендж, — как личное испытание себя. 🪶 форматы челленджа: — обезличенный текст — полностью без имён персонажей; — нехронологическое повествование; — текст из коротких предложений (максимум семь слов); — реверс характеров персонажей; — персонаж, от лица которого идёт повествование, на самом деле лжёт. ! челлендж брать необязательно: можно просто написать по одной из тем. ! темы и форматы ивента можно выбирать и миксовать между собой как угодно. например: текст на тему «первый поцелуй» с реверсом характеров. ! основной пейринг ивента — соукоку, но строгого запрета на иные пейринги по фандому нет, рейтинг тоже без ограничений. запрещено использование ИИ и все вещи, оканчивающиеся на «-филия». 🪶 условия участия: подписка на канал, репост данного поста в свой тгк (после этого можете отметиться в комментариях, что хотите принять участие) в вашем посте обязательно оставьте ссылку на ивент: «dark or light event! от капитана» или «текст на ивент (ссылка на этот пост)». ссылки на свои готовые тексты присылайте в комментарии под этот пост! ! дедлайн ивента — две недели, с сегодняшнего дня до 06.08. все ваши тексты после окончания ивента будут опубликованы отдельным постом. фидбэк и взаимодействие гарантированы, желаю вдохновения! 🤍

«у меня есть секрет, чуя: я знаю тебя полностью. я наблюдаю, запоминаю, пробую, обжигаюсь, — так проходят годы, совместно и врозь. ты даже не представляешь. я знаю тебя слишком хорошо, почти идеально: напряжение в твоих мышцах и взгляде, когда я окажусь максимально близко, глядя сверху. знаю, если стану шептать тебе в губы, касаясь их своими, но не целуя, у тебя собьётся дыхание, и ты неосознанно потянешься навстречу, словно страдая от безумной жажды. ты будешь терпеть и сдерживаться, напрягать челюсть и закусывать губы, но обязательно обронишь стон — короткий, полный густого воздуха, — именно в момент, когда я войду в тебя. не станешь просить мягче и медленнее, но я сознательно опущусь до глубинной нежности, чтобы твои бёдра начали дрожать у меня под ладонями. твои холодные пальцы вопьются мне в рёбра, в лопатки, в плечи — с таким давлением, будто ты пытаешься удержаться на краю или оставить на моей коже напоминания следами царапин. твоё дыхание станет рваться на лоскуты, ускорится резонанс стонов, но я сделаю всё, чтобы от шёпота моим именем ты дошёл до криков, а затем охрип; я не хочу слышать твой голос. ты с хрустом позвонков запрокинешь голову, раскрывая последнюю уязвимость моим звериным зубам, и я ощущу языком вкус каждого свежего кровоподтёка, а потом буду давить ладонью на твою шею, пока по твоим вискам бесконтрольно не потекут слёзы. я не стану их вытирать, и ты не почувствуешь, как твоя базальтовая сила в моих руках становится хрустальной слабостью. как мои зачерствевшие маски рассыпаются в труху под касаниями твоих пальцев. ты заставишь меня думать о любви на всех воссозданных языках, — как я думаю сейчас, в эту секунду, глядя тебе в спину. как думаю и представляю всегда, пока ты не обернёшься». чуя оборачивается. — эй, дазай, — хмурится и щёлкает пальцами перед лицом, игнорируя царапающую позвоночник дрожь, странную и горячую. — ты в порядке? дазай медленно поднимает голову. кажется: взгляд на его губы — шаг на мину. детонация в замкнутом пространстве. но чуя смотрит. до порезов на сетчатке, до ожоговых пятен на открытых участках кожи. режет на лоскуты все домыслы и сомнения одним лёгким наклоном головы. рыжие волосы прикрывают часть лица, — их нужно намотать на кулак, чтобы не мешали видеть. наблюдать, запоминать и повторять. пуговицы туго выходят из прорезей, — дазай расстёгивает воротник рубашки, манжеты. делает пробный шаг навстречу, и будто сквозь сетку прицела видит быстрое движение, которым чуя облизывает губы. смотрит в зеркало жажды через его глаза. — в порядке, — шёпотом из-за сухого жара в горле. — просто я хочу раскрыть тебе один секрет.

— и о чём ты мечтаешь? в тоне дазая привычно сквозит игривая насмешка. будто: «ещё помнишь, как это делается?» или «давай, развесели меня». его улыбку впору высекать хирургическим скальпелем. тревожно-режуще в животе, трудно дышать, щекотно векам. полное ощущение, что крепко скованы руки и ласково завязаны глаза. подбородок сам вздёргивается вверх. раньше чуе мечталось, — до тех пор, пока наивная надежда не сгнила в труху. до стен лаборатории, где мольбы не работали, и до окровавленного крыльца, на ступенях которого вера раскрошилась заодно с костями. обрушились города подреберья — каскадом, за десяток секунд, будто при восьмибалльном, — и образовавшаяся пыльная пустота научилась покрываться хитином боли. так вышло. вещи становятся несущественными, когда исчезают — вновь и вновь. когда всё ценное отбирают силой, проминая сомкнутые лопатки — вновь и вновь. мечты — всего лишь воплощение недосягаемых желаний в погоне за выдуманным счастьем. несбывшиеся мечты не перерождаются из пепла — они не феникс. несбывшиеся мечты выжигают человека изнутри, как росчерк молнии иссушает дерево, и идут к чёрту. смешно мечтать о тёплом молоке, когда могильный холод и трупный шёпот ютятся стаей под кожей. смешно мечтать о цветных пластырях на запястьях, когда годами кровоточат созвездия ран. смешно мечтать о розовых очках, когда щёки горячо заливает кровь. смешно мечтать о колыбельной, когда кошмары змеями струятся под веки. теория фальшивой реальности, квантового бессмертия: по всевозможным линиям параллелей все его клоны разодраны в клочья. карт-бланш на счастье не прописан по сценарию. со связанными руками тоже можно бороться — за главную мутацию мечты. он мечтает почувствовать себя живым обычным человеком. не роботом, не оружием, не монстром, не экспериментом. человеком со страхами и желаниями. в локтевой сгиб стреляет электрический разряд, отчего чуя вздрагивает, но на деле, — дазай с отрезвляющей мягкостью сжимает его предплечье пальцами. они как корни, проволока, шёлковые ленты, — но сбросить их не хочется. вцепиться крепче — в те же плечи — до боли в ногтях. «в мечтах горько разочаровываться, — поэтому я так сильно боюсь разочароваться в тебе». — я мечтаю, чтобы тебя наконец разобрала немота, — беззлобно отмахивается чуя, избегая устремлённого в свой профиль взгляда. дазай усмехается — размыто. обижается — карикатурно. обнимает — внезапно. но осторожное давление его рук на рёбра и поясницу успокаивает, приводит в себя, как лёгкое головокружение, словно это — всё, что было и будет спасительно. тугой узел из прочной тяжёлой резины, давно застрявший где-то аккурат между лёгкими, ослабевает. легче. всего на несколько секунд, — но легче. мелким прозрачным бисером начинает накрапывать дождь, — прогноз на «солнечно» опять солгал, — и в прохладной тишине становится по-человечески легче дышать.

и, то есть, хотите сказать, что дазай принёс чую в бессознательном состоянии прямо на порог к дому, где чудовищно убиты люди, что были чуе семьёй? и ушёл. ПОГОДИ-КА.

«пора домой. они ждут меня. нужно предупредить их, нужно идти». чуя думает только о «флагах», он рвётся спасти их, уже зная. он знает, но надеется, что это — просто сон. и распахивает дверь. ранен? убит.

в подростковом возрасте у дазая в распоряжении была тысяча способов вывести чую из равновесия — намеренно или по неосторожности, — и одним из них была задротская зависимость. дазай постоянно носился со своей потёртой консолью, по кругу перепроходил одни и те же уровни, — из динамиков звучали битые пиксели, дазай колотил экран, у чуи сжимались зубы. «не умеешь мириться с поражением?» промазать кнопки суперклеем, чтобы дазай вовсе от приставки не отлепился — как вариант. либо ненароком залить газировкой, как панель игрового автомата. «ревнуешь меня к видеоигре?» целью чуи, ироничнее даже — миссией, стало поставить дазая на место. из мести, от обиды, от раздражения, для удовольствия. выполнение этой побочной миссии заняло несколько лет. на финальном этапе оказалось, что место дазая, которым чуя грезил, — под его ладонями, зубами и бёдрами. невыносимо жаркое, прошибающее разум, стягивающее мышцы. награда в конце уровня оказывается чуть иной. дазай дышит шумно и тяжело. стянутая до локтей рубашка неудобно сковывает его руки, лезвия лопаток сильно натягивают светлую кожу, словно нераскрывшиеся крылья, на краю рукава темнеют две маленькие капли крови. взгляд цепляется за них, и фокус зрения распадается на крупицы. «нет смысла стирать всю вещь ради незаметных капель». чуя двигается осторожно, тугой узел в груди на вдохе спускается ниже живота, подпитывая жадную пульсацию. дазай слегка поворачивает голову, упираясь щекой в постель, смотрит на чую через плечо — с мольбой, нетерпением, провокацией. восхищение за гранью реальности, почти падение на колени, если бы чуя уже не упирался ими в матрас. страх ошибиться блестит срезом гильотины, стремление всё сделать правильно загоняет занозы под челюсть. «некоторые раны продолжают болеть, хотя давно перестали кровоточить». тяжело не сорваться, почти безумие. постыдно утратить рассудок от смазанных звуков — дыхания, шипения, трения тел, — ускоряющегося темпа, восхождения к катарсису. дазай закусывает уголок подушки, выворачивает руку под живот, пытаясь к себе прикоснуться, но чуя перехватывает худое запястье — запрещает. очерчивает большим пальцем ямочку на пояснице, давит добела, и ведёт вверх по взмокшей спине — до крупных бусин шейных позвонков, крепкой хваткой в горячие волосы. в огне чуя умудряется тонуть. заполнить лёгкие терпким воздухом, наглотаться стонами до жажды. в чувстве столь ярком и разрушительном, что хочется содрать с себя кожу, проникнуть внутрь до сердцевины костей. чтобы остановить это чувство, придётся остановить весь мир. игра окончена, но проигравших нет. — это мой подарок на день рождения? — дазай переворачивается на спину, дышит громко, губы алые. самый закономерный вопрос после трёх оргазмов. невероятно. он — невероятный. чуя закатывает глаза, героически встаёт с постели. кидает дазаю на голые бёдра коробку с новенькой игровой консолью — действительно подарком. — серьёзно? — дазай с трогательной растерянностью поднимает взгляд, поддевая ногтями упаковку, и голос даёт трещину. — в прошлом тебе нравилось, — чуя улыбается, потому что не может иначе. — не теряй сноровку. дазай выглядит таким счастливым, что чуя ощущает кипящую дрожь где-то в животе. неловкую гордость — за решения, которые в итоге он принял правильно. — сыграем? — подмигивает дазай, и на кончике языка у чуи формируется жгучее желание его поцеловать. порыву он подчиняется спустя секунду, собирая губами чужой смех, мягче сахарной ваты. «сыграем», — но уже не в любовь. в ней нет нужды соревноваться.

исполнитель мафии — хладнокровный, с чужой кровью на рукавах пальто, — который возвращается домой, не зажигает свет, укутывается в плед и до раннего утра смотрит французские комедии; за час опустошает три кружки обжигающего сладкого чая, пытаясь согреть руки. бывший исполнитель мафии, в шутку балансирующий на краю, который носит в карманах пачки кислого мармелада и хранит в сердце любовь к своему напарнику, — и ненависть к обратной стороне собственной тени. они не говорят друг другу: «я люблю тебя». они проявляют любовь на иных языках. чуя засыпает в липкой пустоте квартиры, — постель слишком широка для одиночества, — но просыпается от ладони дазая на своей груди. если сквозь сон потекут слёзы от усталости, не нужно будет прятать лицо и находить слова для ответов. дазай обнажает шрамы под движения губ чуи, склоняет голову на ломаную линию плеча, — и вместе они молчат, пока не выровняется дыхание. нет нужды бежать, — ведь они выстоят, если стены карточного домика начнут рушиться в ураган. боль — это тоже переменная. солнцеликие одуванчики оборачиваются хрупким белым пухом. огонь засыпает в пепле. безмерная вселенная сходится в одной точке, в мишени перекрестия вен — всегда кожа к коже. обхватить тонкое запястье пальцами, удержать крепче земной тверди, не позволить сорваться с орбиты. это тепло важнее циркулирующей крови, важнее каждой спицы в колесе судьбы, важнее отражения солнечного света от граней осколков, — и растущая жажда этого тепла кратна частоте повторений. главное человеческое чувство — полупрозрачный мотылёк в масштабах леса, — неподвластное рамкам, прутьям и цепям. друг для друга они способны перекричать шёпотом любой страх: «всё хорошо, я рядом». во фразе «любить нельзя ненавидеть» они твёрдо вычертят запятую после первого слова.

«даже умереть достойно не можешь?», — дазай произнёс, улыбаясь. чуя не сможет, как и ты, ведь вы всегда будете спасать друг друга. шторм — это чёртово испытание.

едва-едва совершеннолетние соукоку, которые решают потренироваться друг на друге не только в язвительных шутках, пакостных розыгрышах, обидных прозвищах, а ещё и... в поцелуях. закономерное «не обольщайся, мне больше не с кем» и десятки шитых белыми нитками отговорок, пока горят щёки, а сердце стучит в затылке. отчасти, воспринимая эту задачу привычным состязанием или спором, дазай целую минуту морщится; жалуется, что потом его будет тошнить неделю. в отместку, во время первой же попытки, чуя звонко сталкивается с ним зубами. сиюсекундный мстительный ответ, — и дазай ощутимо кусает чую за нижнюю губу, с азартом цепляет под подбородок. чуя вдавливает ладони в его плечи, выгибается к груди, ведь проигрывать — нельзя. тем более, чёрт возьми, этому неловкому придурку. учащается дыхание, нарастает темп, углубляются порывы, раскаляются движения, — чуя с дазаем просто соревнуются, с ненавистью и запалом, потому что никто не намерен сдаваться или проигрывать. до тех пор, пока не прозвучит первый яркий стон в чужие губы, разумеется.

осознать влюблённость — это выстрелить себе в висок, но не умереть. запертая темница в воздушном замке. чуя осознал собственную влюблённость в дазая — невыносимого, странного, отчуждённого — неожиданно и поздно. столкнулся с созревшим в сердце чувством, едва заглянул за дверь. дазай спал на диване — в неуклюжей ломаной позе из-за долговязого тела — совершенно беззвучно, с расслабленными губами, без притворства. и единственным сильным порывом чуи сквозь беспокойство оказалось желание обнять ладонью его щёку, попытаться стереть большим пальцем въевшиеся под глаза серые тени. убавить громкость реальности до нуля, погасить неприятный свет, плотно закрыть дверь, не переступая порог. остаться в темноте, которая стирает лица — один на один с дазаем, вплотную для осязания. узнать температуру и темп его дыхания, а затем уйти незамеченным с места идеального преступления. (либо попасть запястьем в капкан чужих пальцев, — чуя захотел этого, захотел быть пойманным на месте). забота и нежность, запретные и чужеродные, которые чуя никогда не обращал к себе, тянулись к дазаю, срываясь с поводков, — их скулящий лай заглушил выстрел. оказалось — уже в сердце, не в голову. и непослушная любовь, что должна ощущаться безразмерным облаком, тёплым и плюшевым, раскрылась прелой ямой под ногами. (она полна цветов, — все без исключения пустят в него корни, и река ненависти обернётся вспять). чтобы упасть за край, нужно сделать шаг. чуя сделал: один и второй, едва касаясь пола. он подходил, перебирая десяток пустых оправданий, он подкрадывался, со злостью оттаскивая себя за шкирку, он признал вину за наглое воровство, потому что крал каждую секунду, — крал и прятал в памяти. чёртов разворот плеч и упругий изгиб шеи, где под марлевой лентой тихо тикал пульс. так хотелось коснуться. так безумно, что проще сломать себе протянутую руку — запирать собственные чувства всё равно больнее. и страшно до ужаса, на физическом уровне, — словно в грудную клетку был зашит воздушный шар, и каждый новый вдох угрожал разорвать его эластичную оболочку. но вспышка взрыва не выломала рёбра изнутри, катастрофы не случилось, — ни в миг, когда чуя коснулся кончиками пальцев плеча дазая, ни секундой позже. потому что дазай не проснулся. мелко дрогнули веки, — один сон оборвался следующим, — и из-за поворота головы стало видно пунцовый след на правой щеке. по ней однажды пришёлся удар чуи кулаком, с чистокровной злобой, — но дазай лишь замер и не дал отпор. на ней чуя увидел выпавшую ресницу, когда расстояние между их лицами было тоньше лезвия ножа, и мир умещался в расширенных зрачках, во взгляде, прицельно направленном на губы, — тогда чуя замер и не дал отпор. ранящая тоска густо-густо пахла озоном, но чуя не знал, откуда надвигается гроза. отступил к двери, накрепко и добровольно вшивая в память каждую деталь — крупными стежками, безобразно путая нити, чтобы в будущем этот узел стало невозможно распутать. и бесшумно вышел из комнаты, будто никогда в ней не был.

не верится, что когда-то было время до их знакомства. до первой встречи, до спасительно-губительной аддикции. до дазая чуя не верил, что неполноценная ненависть может так крепко сплестись с воинственной любовью. до чуи дазай не верил, что один человек способен ощущать себя испорченным за весь мир. они испытывали обоюдное жгучее презрение — пучками тока на кончиках пальцев, искрящими при касаниях, и со временем тела стали гореть полностью, уставать в унисон. любовь — это алфавит подвигов и излечения. чуя стирает сукровицу с ран и бережно накладывает свежие бинты, пока дазай ему улыбается — измученно, но благодарно, с колоссальным стыдом, но искренним теплом на губах. кладёт голову на плечо, позволяя чуе выдохнуть до ломоты в рёбрах, с облегчением прикрыть глаза. практически отпустить глубокий страх быть настоящим собой: вросший в структуру костей, неизменно тянущий к земле, будто тяжёлые пласты грязи, налипшие на тело. вязкий мазут, утяжеляющий крылья. их не примет и не поймёт мир, — они примут и поймут друг друга. человеку не нужно господство — человеку необходим покой. — порой, глядя в небо, я поражаюсь: мир огромен, полон миллиардов уникальных неповторимых людей, — мягкие, тягучие слова, от чьего веса хочется зажмуриться и долго-долго молчать. — чудо, что среди них есть ты. дазай знает его, как бесконечную рукописную повесть с оборванными страницами, наизусть, — не прочитав, в то же время, ни строчки. — незримо и в мелочах, но мир бы потерял многое, если бы в нём не появился ты. они решили бороться со своими страхами, потому что нельзя вечно оставаться в их плену. прислушиваться к ровному сердцебиению — будто отслеживать обратный отсчёт с неизвестной конечной точкой. — оставайся, — шорохом, как ливень, громом, как гроза. — пожалуйста, оставайся. «пожалуйста, оставайся в мире. в моём мире, — он будет гораздо хуже без тебя».

разноцветный день, полный тысячи тонких оттенков. алый — неидеальный круг в чужом календаре, обнимающий важную-важную дату исправно из года в год. тускло-золотой — крошечные уколы воспоминаний о самом первом поздравлении, о ласковых улыбках, досрочно угасших, будто приспущенные флаги в солнечном свете. лазурный, цветом тёплого моря, что неизменно остаётся солёным — опоясанная лентой коробка с тортом в кабинете, написанные вручную десятки поздравлений, пёстрые хлопья конфетти. искристый рыжий, горящий — игрушечные плюшевые собаки с трогательными бантиками из марли; корги, сиба-ину. понятные намёки, от которых теплеет сердце, а улыбка скрывается за ладонью. столь много чистой любви, предназначенной ему одному, — она любит тишину, как счастье, но в этот день кричит во всё горло. «быть может, чуя, я поздравляю не тебя с днём рождения — я поздравляю мир с тем, что в нём есть ты».

может быть каноном или нет, но верю, что соукоку признались в чувствах и желаниях друг к другу максимально нелепым образом. в моменте: дазай: «если бы до конца света оставался один час, и можно было совершить всё, что искренне хочется, что бы ты сделал?» чуя: «что угодно? без сомнений?» дазай: «абсолютно». чуя: «если так... переспал бы с тобой». дазай: «о...» дазай: «слушай. тут такое дело...» дазай: «не хотел тебе говорить, чтобы не пугать, но, к счас... к сожалению, апокалипсис через два часа».