Common Knowledge Agenda

Философская подборка философской литературы от философов и для философов! В материале Афиши Daily — наши преподаватели и выпускники Ольга Гретчина, Алексей Салин, Наталья Чепелева, Майя Мамедова.

Читала ли Симона Вейль кембриджских платоников? Пишу реферат к аспирантуре и наткнулась в сборнике «Revisioning Cambridge Platonism: Sources and Legacy» на статью французского эссеиста Ф. Бартеле с кликбейтным заголовком: «Между теодицеей и апологетикой. Платон как “Человеческое преддверие Евангелия”: Жозеф де Местр и Симона Вейль по следам Кадворта». (Barthelet P. Between Theodicy and Apologetics. Plato as ‘A Human Preface of the Gospel’: Joseph de Maistre and Simone Weil in the Wake of Cudworth // Revisioning Cambridge Platonism: Sources and Legacy. Ed. by Douglas Hedley&David Leech. 2019. P. 259–268.) Если влияние кембриджского платонизма, в частности Ральфа Кадворта, на де Местра достаточно убедительно доказывается и другими текстами, то всерьез о связи кембриджских платоников и Вейль я задумалась впервые. Звучит слишком красиво, чтобы быть правдой, не так ли? Бартеле приводит аргументы в пользу того, что Вейль была знакома с Генри Муром и, возможно, знала работы Ральфа Кадворта. Кадворт упоминается в загадочных лондонских «записях» (не уточняется каких именно текстах). Тем не менее, никаких ссылок на тексты Вейль с соответствующими фрагментами не приведено, а никаких упоминаний Кадворта, например, в поздних «Тетрадях» мне не встречалось (буду рада, если меня опровергнут). Мур же попал в поле зрение Вейль благодаря переписке с Декартом. Эта связь хоть и более прозрачна: Вейль в своей диссертации цитирует ответы Декарта Муру, — но очевидно, Вейль скорее подписывается под Декартом, нежели под Муром. Самым интересным в реконструкции Бартеле оказывается часть, в которой три автора сталкиваются с необходимостью отвергнуть нуллибилизм. И де Местр, и Вейль, и Кадворт опираются на один и тот же фрагмент из «Тимея» Платона: «Более того, что касается числовых пропорций, которые управляют их массами, движениями и прочими свойствами, следует мыслить, что Бог осуществил их повсюду с совершенной точностью, насколько природа Необходимости добровольно или под воздействием убеждения подчинялась Ему; благодаря этому Он привёл всё в состояние гармонической соразмерности» (Тимей, 56с). Кадворт цитирует этот фрагмент следующим образом: «Порождение этого мира представляет собой смешение и соединение Ума и Необходимости, однако так, что Ум в некотором смысле господствует над Необходимостью». Жозеф де Местр, называя Бога «всеобщим механиком, управляющим всем», также избегает сведения мира к безличному механизму: универсальный порядок для него остаётся подчинённым Провидению. Симона Вейль формулирует ту же интуицию, говоря о «мудром убеждении, посредством которого любовь воздействует на необходимость», и утверждая, что «Провидение, а не необходимость, является единственным объяснением этой вселенной». Даже если прямое влияние Кадворта на Вейль остаётся спорным, все трое читают платоновский текст сходным образом. Однако, кажется, Вейль могла проинтерпретировать «Тимея» так и без Кадворта (здесь хочется задаться вопросом, насколько Кадворт оригинален в этой интерпретации относительно своего времени). Те места, которые приводит Бартеле, выглядят слишком общими для того, чтобы говорить о преемственности или оправдать эксцентричную post hoc реконструкцию. Так что нет, маловероятно, что Вейль была сколько-нибудь глубоко знакома с кембриджским платонизмом.

Почему женщины-философы раннего Нового времени оказались забыты к началу XIX века Айлин О'Нилл в статье «Исчезающие чернила: Женщины-философы раннего Нового времени и их судьба» обсуждает гипотезы о том, почему женщины-философы раннего Нового времени оказались забыты к началу XIX века. Публиковаться анонимно было нормальным и даже социально-одобряемым для женщины в XVII веке. Однако в будущем эта практика приводила к ошибкам в атрибуции (Энн Конвей), обвинениями в плагиате (Кавендиш) и подозрениям в «помощи» со стороны более влиятельного философа-мужчины (дю Шателе) и, наконец, к простому игнорированию этих текстов. XVIII и начало XIX века ознаменовались становлением философии как академической дисциплины. Побочным эффектом изгнания теологии и религии из философии стало исчезновение из философских энциклопедий не только женщин-мистиков, женщин, занимавшихся религиозной философией, но и важнейших философских мыслителей той эпохи (например, кембриджских платоников Генри Мура и Ральфа Кадворта). Другими словами, к началу XIX века то, что ранее считалось «философским» перестало быть таковым. Наконец, работы женщин-философов, которые занимались тем, что ученые XIX века всё ещё считали «философией», с появлением и распространением кантианства, стали принадлежать к «проигравшей» философской парадигме. Например, неоплатонизм Энн Конвей, схоластика Ван Шурман просто стали нерелевантными. О'Нилл отмечает, что как только та или иная философия выходила из моды, её начинали в уничижительном смысле именовать «женской». О'Нилл предлагает оригинальное объяснение того, что работы женщин-философов подверглись забвению: «проблема оксюморона» (oxymoron problem). Женщина-философ воспринималась как нечто из ряда вон выходящее. Её работу не считали важной для дисциплины, а скорее воспринимали как её личное хобби. Таким образом, в стандартных учебниках по философии пара-тройка женщин-философов преподносилась как удивительный артефакт эпохи. Такой нарратив исключал женщин из философского дискурса, поскольку их тексты не ставились в более широкий философский контекст и не рассматривались как часть интеллектуального климата той эпохи. Иллюстрация: фронтиспис с Мари Астелл из книги Жака дю Боска «The Excellent Woman», 1692

❇️ Внимание, анонс! 30 апреля 2026 г. в 16:00 по новосибирскому времени (12:00 МСК) в конференц-зале ИФПР СО РАН (ул. Николаева, 8, каб. 410, 4-й этаж) состоится семинар отдела философии ИФПР СО РАН. 📗 «Эпистемология добродетелей Линды Загзебски» 👤 Майя Низамиевна Мамедова, философский факультет МГУ (онлайн-доклад) В выступлении будет рассмотрен эпистемологический проект Линды Загзебски в контексте современной теории интеллектуальных добродетелей. Особое внимание уделено анализу понятия интеллектуальной добродетели как единства мотивации и надёжного достижения истины, а также попытке преодолеть разрыв между интерналистскими и экстерналистскими теориями обоснования. В заключение будет предложена интерпретация, согласно которой моральные и интеллектуальные добродетели соотносятся не как тождественные, а как структурно аналогичные. Приглашаются все заинтересованные коллеги! 🗓 Дата: 30 апреля 2026 г. 🕗 Время: 16:00 (Нск) / 12:00 (МСК) 📌 Место проведения: ИФПР СО РАН, ул. Николаева, 8, конференц-зал (4-й этаж) 📖 Формат: очное участие с возможностью дистанционного подключения 👤 Ссылку на онлайн-трансляцию можно запросить у модератора семинара, в.н.с. ИФПР СО РАН Игоря Владимировича Берестова: berestoviv@yandex.ru ❗️ Просьба не публиковать ссылку в открытом доступе. #анонсы_ИФПР #семинары_ИФПР #мероприятия_ИФПР

У одного из главных трактатов XIX века пересмотрели авторство Не только Джон Стюарт Милль, но и его жена Харриет Тейлор Милль теперь указана в числе авторов On Liberty (О свободе) — одного из канонических текстов политической мысли XIX века. 31 марта книга вышла в издательстве Hackett, ее подготовили сразу шесть специалистов по Миллю. Решение изменить авторство они приняли на основании собственных свидетельств Милля и стилометрического анализа. Как нам рассказал специалист по Миллю Арсений Савелов: Официальное добавление Харриет Тейлор Милль в качестве соавтора к одному из важнейших текстов для всей европейской философии XIX века не следует рассматривать в качестве ревизионизма. Поскольку уже какое-то время исследователи отмечают, что в ее собственных ранних работах можно найти зачатки тех аргументов, которые мы видим в «О Свободе». Более того, сам Милль высказывался о значимости идей его жены. В посвящении к On Liberty и в Автобиографии Дж.Ст. Милль пишет: ❤️ Эта книга принадлежит ей столько же, сколько и мне ❤️ Мы работали над ней вместе ❤️ Мы снова и снова проходили текст заново, читая, взвешивая и критикуя каждое предложение; ни один мой текст не был так тщательно исправлен ❤️ О свободе было нашим совместным произведением в более прямом и буквальном смысле, чем что-либо еще, выходившее под моим именем ❤️ В книге почти не было ни одной фразы, которую мы не обсуждали бы вместе по нескольку раз Подобные детали показывают, что упоминание Харриет в предисловии недостаточно, она должна быть указана в числе соавторов. На этом фоне публикация книги только под именем Милля выглядит скорее как грустный факт викторианского контекста: без женского имени на обложке она, вероятно, легче воспринималась бы и лучше продавалась. При этом надо отдать должное тому, насколько трепетно Милль пишет о жене. Вообще эти места из Автобиографии невероятно трогательны. (Также нужно заметить, что у Милля есть отдельная работа О подчинении женщины, в которой содержатся классические аргументы в пользу равенства полов.) Но одно дело — возвышенные фразы вроде «ее память для меня — религия» или «она была вдохновительницей и отчасти автором всего лучшего, что есть в моих сочинениях». Другое дело — прямое указание на процесс работы. Историк философии Майя Мамедова рассказывает, что в историографии о Харриет Тейлор Милль сложились две противоположные позиции: Согласно традиционной точке зрения, Милль выступает ненадёжным рассказчиком: его изображают как эмоционально зависимого человека, идеализирующего сначала своего отца, затем Харриет. А её саму представляют как доминирующую, но интеллектуально второстепенную фигуру, чья роль сводилась к музе или редактору. Современные исследователи, напротив, рассматривают их союз как подлинное интеллектуальное партнёрство, признают Харриет самостоятельным философом и принимает свидетельства Милля как последовательные и достоверные, подкреплённые её собственными текстами о браке, терпимости и эмансипации. В рамках этой интерпретации Харриет предстает не только соавтором, но и независимым представителем либертарианской и феминистской мысли, чьи взгляды в ряде случаев по радикальности превосходили позиции Милля. Также в 2022 году О свободе исследовали с помощью стилометрии — анализа текста по малозаметным признакам вроде частоты служебных слов и других устойчивых особенностей письма. Исследователи сравнили корпус текстов Джона Стюарта, Харриет Тейлор и их совместных работ. Вывод был осторожный, но определенный: есть основания считать, что On Liberty написал не один Милль. Особенно сильный результат дала глава «Об индивидуальности»: именно она хуже всего соответствует гипотезе единоличного авторства Милля.

Почему Локк не написал трактата о морали? Не от того ли, что не мог примирить доктрину эмпиризма с убежденностью в том, что есть божественное откровение, доступ к которому можно получить только с помощью работы разума? Или потому что "Опыт" это предуготовление к морали и принципы морали доступны исключительно интеллектуальным путем, поэтому сначала надо приготовить разум, затем морально совершенстоваться? Противоречие в локковской теории морали бросает тень на добродетельное познание, потому что, сочетая деонтический и гедонистический элементы, теория дает возможность записать Локка в любителя мотивации к знанию, потому что "раз истина — вещь хорошая, то всё, что к ней стремится приносит удовольствие". При этом находим места в духе Аристотеля о том, что процесс обретения добродетели вообще не обязан сопровождаться удовольствием; добродетельная деятельность, как правило, приятна лишь постольку, поскольку достигнута ее цель. Во второй книге "Опыта": всё неприятное можно со временем обратить в приятное, если разум убеждает нас в пользе этого. Получается, что Загзебски в "Добродетелях разума" сразу отметает Локка-деонтика, чтобы рисовать Локка-гедониста, которому и мотивация приятна, потому что она полезна для стремления к знанию. Хотя добродетель это долг реализации божественного закона: приятного в этом мало, реализация долга — порядочность, а не действие, достойное похвалы. Наверное, этой записью я хочу зафиксировать в первую очередь то, что "Опыт" Локка никогда не исчерпает себя, к нему можно возвращаться и возвращаться, каждый раз находя новую подробность.

С иными мирами связывая, глядят глазами отцов дети — широкоглазые перископы мертвецов. А. Вознесенский. Война #обеденные_стихи

Тур Ульвен стихотворение из 23 строк, в том числе одной невидимой #обеденные_стихи

Всё так. Людмила Горлова. «Как я люблю» (1997)

УКОРЕНЕНИЕ В Издательстве Ивана Лимбаха вышел трактат Симоны Вейль «Укоренение: Введение в Декларацию обязанностей по отношению к человеку». Изначально задуманная как введение к проекту «Декларация обязанностей по отношению к человеку», работа преодолела первоначальные рамки. Вейль, анализируя причины поражения Франции в 1940 году, исследует историю страны и излагает основы своей политической, религиозной и этической мысли. Майя Мамедова, историк философии и редактор SOYAPRESS, рассказывает о новинке: Читать «Укорение» — интеллектуальный вызов. Текст, нежный как тикающая бомба, читатель получает из бережных рук Петра Епифанова, переводчика и автора предисловия, ведущего специалиста по Симоне Вейль в России. Книга отталкивает своим резким тоном, бескомпромиссностью мысли. Войдя в мир Симоны вслед за Петром, читателю будет некомфортно, болезненно и страшно, но такова дорога к раю. Книгу уже можно найти во Фламмеманне. Заходите, мы открыты с 14:00 до 22:00 каждый день.

Весной прошлого года мои дочери вывели шелковичных червей. Я еще была очень больна и в течение нескольких недель своего вынужденного безделья наблюдала за образованием шелковичных коконов. Оно крайне заинтересовало меня. Эти гусеницы, деятельные, добросовестные, работающие так охотно, так настойчиво, произвели на меня большое впечатление. Глядя на них, я почувствовала себя принадлежащей к их породе, хотя, может быть, и не так хорошо организованной для работы, как они. Я тоже все время упорно и терпеливо стремилась к одной цели. Я действовала без малейшей уверенности в том, что в этом истина, зная, что жизнь — дар мимолетный и непрочный, что после нее ничего не остается и что другие понимают ее иначе. Я действовала так, несомненно, оттого, что нечто меня обязывало к этому, совершенно так же, как гусеница обязана делать кокон. Бедняжка должна начать свой кокон даже в том случае, когда ей невозможно его закончить, и все-таки работает с неизменным упорством. А если ей не удастся закончить работу, она умрет, не превратившись в бабочку, — без вознаграждения. М. Складовская-Кюри, письмо от 6 января 1913 г. Ганне Шалай

Во время работы над текстом про женщину-философа и метафизика Дамарис Мэшем неожиданно возник Кольридж! Итак, XVII век. Кембридж. Christ College. Платон. Ральф Кадворт, ревностный противник гоббсианства. (И отец Дамарис Мэшем). Его теория пластической природы (plastic nature) представляет интересную альтернативу платоновскому миру идей. Кадворт был философом с удручающей публикационной активностью: при жизни вышло всего три его работы, две из которых — проповеди, а последняя, незавершенный opus magnum “A True System of Intellectual World”. Кадворта переоткрыл в конце XVIII века С.Т. Кольридж, видный английский поэт-романтик, увлекшийся платонизмом. В стихе «Эолева арфа» мы можем найти отзвуки того самого учения о пластической природе: And what if all of animated nature Be but organic Harps diversely framed, That tremble into thought, as o’er them sweeps Plastic and vast, one intellectual breeze, At once the Soul of each, and God of all? P. S. Забавно, что стих обращен к жене поэта, Саре, которая явно не в восторге от полуеретических интересов мужа: «Любимая! Тебе такие мысли, неясно-дерзкие, не по душе // Ты требуешь смирения перед Богом». В общем, Сара всячески призывала мужа не душнить

Common Knowledge Agenda pinned «Человек должен думать то, что думает, утверждает Вейль, «не потому, что нам довелось быть французами, католиками или социалистами, а потому что непреодолимый свет очевидности обязывает нас думать так, а не иначе» С. Вейль. Заметка о полном упразднении политических…»

Человек должен думать то, что думает, утверждает Вейль, «не потому, что нам довелось быть французами, католиками или социалистами, а потому что непреодолимый свет очевидности обязывает нас думать так, а не иначе» С. Вейль. Заметка о полном упразднении политических партий

Херберт Збигнев #обеденные_стихи

I cannot but Acknowledge that as to some Things Matrimonie and Familie Cares have Alter'd me very much. Though I was Always Dull, I find that I am now a Thousand times more so then formerly; and the little Knowledge that I once had, is now exchangd for Absolute Ignorance; I am taken off of All that I once did Know and Understand; and Have nothing at All in lieu of it; Tis vain that you bid me Preserve my Poetry; Household Affaires are the Opium of the Soul. Не могу не признать, что в некоторых вещах супружество и семейные заботы меня очень сильно изменили. Хотя я всегда была не острого ума, теперь мой ум в тысячу раз тупее прежнего; и те скромные знания, которыми я когда-то обладала, сменились полным невежеством; я лишилась всего, что когда-то знала и понимала; и у меня нет ничего вместо этого. Напрасно вы призываете меня беречь мою поэзию; домашние дела — вот опиум для души. Из писем Дамарис Мэшем к Локку. На картинке резиденция четы Мэшем Oats, в которой Локк прожил последнее десятилетие своей жизни.

Задолго до Патнэма, который очень хочет, чтобы философские проблемы были физическими, идеал натурфилософа XVII в. (virtuoso) состоял именно в сочетании размышлений об истине на основе естественно-научных экспериментов. Виртуоз придумывает «замысловатые и трудоемкие эксперименты» или испытания, посредством которых «тайны природы» постепенно разгадываются. Более того, с помощью хитроумных инструментов, являющихся творениями низменного механического искусства, виртуоз проникает в «глубины» вещей, измеряет последствия их действий и начинает постигать их глубинные причины и структуру. Таким образом, виртуоз открывает действительные и неожиданные истины природы, истины, которые ранее находились за границей разумного или даже противоречили ему. Nuovo, V. Christianity, Antiquity, and Enlightenment: Interpretations of Locke. Dordrecht, 2011.

50 лет со дня смерти Ханны Арендт. Моя идентичность как женщины-философа во многом строилась по принципу «как угодно, но только не Ханна Арендт». Скандалистка, постоянно бросающая вызов, существующим нормам. Этот образ меня отталкивал и от Арендт как мыслителя. Но нас объединила любовь к обездоленным: Вальтеру Беньямину. Привожу отрывок из своего текста про личное/политическое в биографии, созданной Арендт Беньямину: Арендт противопоставляет Париж Второй империи Берлину Веймарской республике, подобно тому, как противопоставляют античность темным векам. Быть свободным мыслителем в Берлине невозможно → Париж – город изгнанников в 19 веке, Галереи были символом Парижа: соединяя в себе внутреннее и внешнее, они представляли истинную природу этого города; как бы были его сущностью. Чужак чувствует себя в Париже как дома, потому что может здесь жить в городе как в четырех стенах. в городе живут, бродя по нему без цели, но зная, что всегда найдут пристанище в бесчисленных кафе, которые провожают вас, улица за улицей, и мимо которых течет жизнь города —река прохожих. Париж – рай богемы и изгнанников