Вроде культурный человек

Почему наши проклятия не действуют, или о бестолковости критики капитализма В соцсетях полно облаченной в умные слова и эстетичный визуал критики капитализма. Красивые аргументы, всем хорошо знакомы: мы живем в чудовищной системе, которая превращает человеческое желание в топливо для бесконечного экономического роста. Личное счастье и самореализация достигается только через постоянное удовлетворение быстрых желаний, получение быстрых удовольствий, гонкой за новыми впечатлениями, покупками и информацией. Этот гедонистический инфантилизм и вегетативное счастье обуславливается ощущением, что мир находится в постоянном кризисе и потому «неисправим» — единственное, что остается делать, это зарабатывать, чтобы потреблять. И то, и другое превращается в свое рода «завод»: надо идти работать, чтобы жить; надо идти потреблять, чтобы отдыхать; чтобы лучше работать, чтобы лучше отдыхать, и так далее, до бесконечности. Мы пытаемся избавиться от зависимости от интернетика также, как хотели бы избавиться от зависимости от работы — альтернативной становится какой-то абстрактный образ «свободы», но в чем конкретно она заключается, никто не говорит. И вот, стало быть, мы листаем таких тридцать-сорок рилсов — про экономику желания, гедонистический цикл и то, как капитализм принуждает нас брать в заложники собственную психику и идентичность, — и чувствуем зуд эмансипации. Но это не работает. Потому что умные слова и красивые картинки — такой же продукт капитализма, и потребление их — плоть от плоти его. Но вообще, если задуматься, это не является чем-то новым, какой-то специфической особенностью именно современной жизни. Люди всегда хотели себе как можно больше всяких вещей, и целые философские системы были построены вокруг простого вопроса: если человек может быть невоздержанным и желать, желать, желать себе всего и побольше, то почему бы ему этого не делать? Поиски таких причин — и есть этика: Аристотеля и Платона, стоиков и эпикурейцев, буддистов и индуистов, Конфуция и Лао-цзы, Канта и Спинозы, и так далее. Потому что есть нечто бОльшее, чем желание. Вот, например, современный критик капиталистической машины по производству удовольствий, Аристотель: Например, если «все сладкое обязательно нужно попробовать», и «вот это — сладкое» (в качестве одного из конкретных предметов), необходимо, чтобы всякий, кто может и кому ничто не препятствует немедленно так и сделал. Так вот, всякий раз когда согласно одной общей посылке пробовать не надо, а согласно другой общей посылке все сладкое доставляет удовольствие, а вот это — сладко (именно эта меньшая посылка влечет за собой действие), и если в душе вдруг появится сильное желание, то согласно общей посылке надо избегать того, чтобы попробовать. Но желание к этому влечет (оно ведь способно приводить в движение любую часть нашего тела). Таким образом, мы поступаем невоздержно в некотором смысле благодаря рассуждению и мнению, но не просто самому по себе мнению, а такому, которое лишь случайно совпадает с правильным суждением (ибо рассуждению разума на самом деле противоположно желание, а не мнение). Так что и по этой причине животные не могут быть «невоздержными», ведь у них нет способности к восприятию общего, а только единичные впечатления и память. Это, конечно, баловство. Социо-экономическая реальность у всех этиков в истории человечества была иной. Но в том-то и дело: это проблема не желания (которое в человеке извечно) или его контроля (которому мы учимся вот уже две тысячи лет и вряд ли прямо с понедельника начнем жить по-другому), и даже не его масштаба (хочу всего, всегда, везде и сразу — и могу это получить). Такая интерпретация кажется современной, но на деле она ничего не сообщает об именно текущей ситуации. Мы киваем, мы согласны — потому что все так и есть, все так и было, и все так и будет. Как можно уточнить эту интерпретацию? Одна из проблем капитализма — в его однобокости, в том, что человек сводится к тому, как он может себя монетизировать. Это может быть бесконечно наилучшая экономическая система (что любят доказывать его защитники), но какой в этом толк, если люди в ней несчастливы? Нет никакой абстрактной ценности — есть только вполне реальное ощущение жизни. Я, например, часто думаю об отсутствии этической модели, подходящей этой социо-экономической реальности. Модели, которая бы не только объясняла нам, что с нами происходит, и почему мы не такие уж особенные снежинки, но и рассказывала бы, а как можно прожить хорошую жизнь (тм) здесь и сейчас, в именно этих условиях. То самое нечто бОльшее, чем желание — что это в нашем случае? Что для моей индивидуальной жизни будет важнее, чем желать и удовлетворять, желать и удовлетворять? А одержимость грехами капитализма и его интерпретациями в духе this is why we can’t have nice things сама стала капиталистическим продуктом, поэтому ничего в себе не несет — только ту особенную разновидность скуки, которую и приносит «быстрый дофамин».

Проходила ремастер Syberia из 2002 года — мне кажется, для многих в нашем поколении «тм» это была одна из первых игр вообще. Тогда она произвела огромное впечатление и навеки в сердечке. Но еще заметила то, что в детстве заметно не было. Главная героиня — Кейт Уокер, молодая юристка из Нью-Йорка. Она приезжает в красивый альпийский городок, чтобы оформить продажу местной фабрики автоматов мега-корпорации. Автоматы в городке внедрены в жизнь повсеместно, это лифты, замки, музыкальные инструменты, водители поездов. В мире игры есть технологии — например, мобильные телефоны. Но все это — совсем не то же самое. Автоматы не делают жизнь удобнее, проще или эффективнее — они делают её ✨волшебнее✨ Кейт — из Америки, в которой есть только прагматизм, контракты, правила, пластик, эгоизм, безвременье, глупость и погоня за прибылью. И она попадает в новый мир, полный истории, предметов, переживающих вечность, гениальности, гуманизма, любви и погони за мечтой. Короче говоря, идеалов, буквально определяющих жизнь людей. Это не настоящая магия, но она ощущается, как что-то магическое. И вот Кейт втягивается в историю, становится частью чего-то, что началось сотни лет назад — едет на поезде, ищет гениального и не от мира сего инженера, который оставил своих автоматов по всей Европе, и понимает, что все, что она раньше считала важным, не имеет ценности. А что имеет? Реальный поезд, реальный фантастический мир, реальное путешествие, но путешествие не грустное и отчаянное, не от неприкаянности, а, напротив, потому что в этом путешествии только и бьется что-то живое в этом мире фальши и всякой глупости. Это история про мечты, безумие и вещи, которые придают жизни смысл на чисто индивидуальном уровне. Кейт Уокер оставляет позади все: маму, бойфренда, друзей, работу, чтобы прыгать с поезда на поезд, чтобы бесконечно путешествовать в поисках того, чего никогда найти, конечно, не получится — ведь сам путь и есть то, что ты ищешь. Её пытаются вернуть обратно, но она уже никогда не вернется. И вот что забавно. Европа в Syberia полу-выдуманная: вроде Франция, но город выдуманный; вроде был СССР, но фабрика выдуманная; вроде похоже на правду, но все же это не правда. Это клюква, то, какими эти места воображают те, кто никогда там не был. Но для Кейт Уокер любая Европа — выдуманная; Кейт — это осколок мира без истории, без чего-то существенного, за что человеку можно было бы зацепиться. Эта Европа оказывается для неё магическим миром, наполненным удивительными историями, красивыми пейзажами и магическими автоматами — и тут на самом деле неважно, реальная это Европа или нет, для Кейт Уокер, человека из пластикового мира ложных ценностей, это все — фантастика, сказка, страсть. В своем роде эпистемологическая фантазия: мамонты обретут реальность, если найдется кто-то достаточно безумный, чтобы в них поверить. Реальность будет такой, какой ты осмелишься её себе вообразить. Но в современном мире рассуждать об отношениях человека и технологий, кажется, еще страшнее, чем в нулевых. Тогда еще о чем-то мечталось, сейчас же технологии несут в себе только экзистенциальную тревогу: разрушают связи между людьми, создают зависимости, оглупляют, и все такое прочее. Вещи в мире Syberia буквально дают сдачи: они сопротивляются, обладают агентностью, направляют действия людей, напоминают, что граница между социальным и технологическим по большей части тоже выдумана. Материальный мир — это именно то, что удерживает нашу реальность от окончательного распада. Но сама по себе технология не несет в себе потенциала разрушения, она может быть созидательной — если создана из любви, для того, чтобы помогать людям, устанавливать с ними осмысленные связи. Хорошая оптика, чтобы думать о разнообразных всяких технологических новинках — это что-то, о чем мы мечтаем? Допустим, это прогресс; но прогресс кого и куда? Это что-то, что может присниться нам в самом прекрасном сне? Приближает ли это нас к фантастическому миру, в который хочется попасть? Делает нас лучше? Восхищает, удивляет? Если нет, то, вполне может быть, можно заняться чем-то еще.

Хорошо, однако, что все это (тм) уже было описано, например, в трактате «О свободе». (Я отдельно люблю именно такие пересечения нарративов и сюжетов, вплоть до языка и выбранных терминов. Современная логика производства контента, которую диктует логика потребления — алгоритмы, высокие скорости, битва за рассеянное внимание незаинтересованных людей и тд, — вынуждает авторов пилить рилсы и видеоэссе на ютубе, где подчеркивается какая-то особенность, срочность, уникальность, супер-мега-опасность, которая прыгает на нас, беззаботных, из-за угла с ножом ПРЯМО СЕЙЧАС. Ребята, чилл, все это давно описано, мы не уникальны, наша ситуация не особенная — возможно, она отличается какой-то своей глобализированной очевидностью, в том смысле, что это осознание происходит не только в умах кучки философов, поэтов и умников, оно как бы вывернуто наружу, сделано очевидной частью реальности, а не её внутренним правилом. Вопрос вот в чем: изменит ли это что-то, и какие у нас есть причины на это вообще надеяться). Я вовсе не думаю утверждать, чтобы самая неограниченная свобода выражать всевозможные мнения положила конец религиозному или философскому сектанству. Всегда найдутся люди узкого ума, которые, усвоив себе ту или другую часть истины, будут утверждать, что это вся истина, будут не только навязывать ее другим, но и действовать, как будто бы в мире кроме нее и нет никакой другой истины, нет ничего, чтобы могло даже хоть ограничивать или изменять ее. Я не отрицаю, что общая всем мнениям наклонность к сектанству не излечивается свободой прений, а напротив, даже возрастает вследствие этой свободы, раздражается ею. Вообще когда людям представляется истина, которой они до той поры не знали, хотя и должны были бы знать, то они обыкновенно восстают против нее тем с большим ожесточением, что она обыкновенно предъявляется им теми, на кого они смотрят, как на своих оппонентов. Но столкновение между собой различных мнений производит благодетельное действие не на страстных сектантов, а на умы беспристрастные и склонные к самообладанию. Зло, которого следует страшиться, заключается не в ожесточенной борьбе между частями истины, а в том, чтобы какая-нибудь часть истины не была уничтожена. Когда люди вынуждены выслушивать обе стороны, то есть надежда, что они познают истину; но когда они слышат только одну сторону, тогда заблуждения укореняются, превращаясь в предрассудки, тогда сама истина утрачивает все свойства истины и вследствие преувеличения становится ложью. Способность обсуждать обе стороны предмета, когда слышат только защитников одной стороны, - такая способность встречается едва ли не реже, чем какой-либо другой умственный атрибут, и поэтому, где не могут высказываться все стороны, там совершенно безнадежно, чтобы могла быть познана истина, и наоборот: тем надежнее достижение истины, когда каждая ее сторона, каждое мнение, заключающее в себе ту или другую ее часть, находит себе защитников, и притом таких, которые умеют возбудить к себе внимание людей. Итак, мы представили четыре различные одно от другого основания, по которым признаем, что для умственного благосостояния людей (от которого находится в полной зависимости и все материальное благосостояние) необходима свобода мнений и свобода выражать мнения. Повторим вкратце эти основания: 1. Мнение, которое заставляют молчать, может быть истина. Отрицать возможность этого, значит признавать себя непогрешимым. 2. Хотя мнение, лишенное возможности высказываться, и есть заблуждение, но оно может заключать в себе часть истины, как это по большей части и бывает, - и так как общепринятое или господствующее мнение редко или почти никогда не заключает в себе всей истины, то только при столкновении между собой различных мнений остальная непризнанная часть истины и может достигнуть признания. 3. Если даже общепринятое мнение не только истинно, а заключает в себе всю истину, но если при этом оно не дозволяет себя оспаривать и на самом деле не подвергается серьезному, искреннему оспариванию, то оно в сознании или чувстве большей части людей утрачивает свою рациональность и превращается в предрассудок. 4. Мало этого: делая себя недоступной критике, доктрина подвергает себя опасности утратить самый свой смысл, ослабить свое влияние на характер и поступки людей, и даже совершенно лишиться этого влияния, - догма превращается в пустую, совершенно бесплодную формальность, которая только занимает место без всякой пользы и препятствует зарождению действительных, искренних убеждений, исходящих от разума или из личного опыта.

У одного из главных трактатов XIX века пересмотрели авторство Не только Джон Стюарт Милль, но и его жена Харриет Тейлор Милль теперь указана в числе авторов On Liberty (О свободе) — одного из канонических текстов политической мысли XIX века. 31 марта книга…

У одного из главных трактатов XIX века пересмотрели авторство Не только Джон Стюарт Милль, но и его жена Харриет Тейлор Милль теперь указана в числе авторов On Liberty (О свободе) — одного из канонических текстов политической мысли XIX века. 31 марта книга вышла в издательстве Hackett, ее подготовили сразу шесть специалистов по Миллю. Решение изменить авторство они приняли на основании собственных свидетельств Милля и стилометрического анализа. Как нам рассказал специалист по Миллю Арсений Савелов: Официальное добавление Харриет Тейлор Милль в качестве соавтора к одному из важнейших текстов для всей европейской философии XIX века не следует рассматривать в качестве ревизионизма. Поскольку уже какое-то время исследователи отмечают, что в ее собственных ранних работах можно найти зачатки тех аргументов, которые мы видим в «О Свободе». Более того, сам Милль высказывался о значимости идей его жены. В посвящении к On Liberty и в Автобиографии Дж.Ст. Милль пишет: ❤️ Эта книга принадлежит ей столько же, сколько и мне ❤️ Мы работали над ней вместе ❤️ Мы снова и снова проходили текст заново, читая, взвешивая и критикуя каждое предложение; ни один мой текст не был так тщательно исправлен ❤️ О свободе было нашим совместным произведением в более прямом и буквальном смысле, чем что-либо еще, выходившее под моим именем ❤️ В книге почти не было ни одной фразы, которую мы не обсуждали бы вместе по нескольку раз Подобные детали показывают, что упоминание Харриет в предисловии недостаточно, она должна быть указана в числе соавторов. На этом фоне публикация книги только под именем Милля выглядит скорее как грустный факт викторианского контекста: без женского имени на обложке она, вероятно, легче воспринималась бы и лучше продавалась. При этом надо отдать должное тому, насколько трепетно Милль пишет о жене. Вообще эти места из Автобиографии невероятно трогательны. (Также нужно заметить, что у Милля есть отдельная работа О подчинении женщины, в которой содержатся классические аргументы в пользу равенства полов.) Но одно дело — возвышенные фразы вроде «ее память для меня — религия» или «она была вдохновительницей и отчасти автором всего лучшего, что есть в моих сочинениях». Другое дело — прямое указание на процесс работы. Историк философии Майя Мамедова рассказывает, что в историографии о Харриет Тейлор Милль сложились две противоположные позиции: Согласно традиционной точке зрения, Милль выступает ненадёжным рассказчиком: его изображают как эмоционально зависимого человека, идеализирующего сначала своего отца, затем Харриет. А её саму представляют как доминирующую, но интеллектуально второстепенную фигуру, чья роль сводилась к музе или редактору. Современные исследователи, напротив, рассматривают их союз как подлинное интеллектуальное партнёрство, признают Харриет самостоятельным философом и принимает свидетельства Милля как последовательные и достоверные, подкреплённые её собственными текстами о браке, терпимости и эмансипации. В рамках этой интерпретации Харриет предстает не только соавтором, но и независимым представителем либертарианской и феминистской мысли, чьи взгляды в ряде случаев по радикальности превосходили позиции Милля. Также в 2022 году О свободе исследовали с помощью стилометрии — анализа текста по малозаметным признакам вроде частоты служебных слов и других устойчивых особенностей письма. Исследователи сравнили корпус текстов Джона Стюарта, Харриет Тейлор и их совместных работ. Вывод был осторожный, но определенный: есть основания считать, что On Liberty написал не один Милль. Особенно сильный результат дала глава «Об индивидуальности»: именно она хуже всего соответствует гипотезе единоличного авторства Милля.

чем больше я погружаюсь в историю чего угодно

на сайте про всякую медиа-антропологию есть прикольная рубрика, которая называется Possible Research Topics. где по сути просто публикуются ссылки на новости / статьи по темам, которые, вроде как, отражают (или схватывают?) какой-то цайтгайст. что-то такое мало уловимое, ощущение, которое позволяет нам сказать — ну, да, это вот прям, оно, то, что сейчас происходит, то, что отражает определенное мировоззрение, ценность, господствующую идею. самая мякотка. (объективность этого ощущения даже не ставится под вопрос — сама его суть в крайней субъективности, в том, что довольно сложно описать, что тут вообще есть...такого. исследовательская интуиция). не факт, что сама по себе новость или статья важна, или описанное в ней событие само по себе ценно — скорее, она что-то сообщает о более масштабных процессе/процессах, которые и могут быть предметом исследования. хочу похожую нано-рубрику (с моим постоянством в ведении рубрик, хехехе. хе). #темыдляисследования ЕК лишила Венецианскую биеннале гранта в размере €2 млн за открытие российского павильона. Еврокомиссия аргументировала свое решение тем, что культура "должна служить демократии", заявил представитель ЕК Тома Ренье. должна ли культура «служить демократии»? что это вообще значит на практике? а какие еще вещи должны «служить демократии»? только современная ли культура должна это делать — и как тогда быть со всей той культурой, которую мы сейчас ценим, и которая служила чему угодно кроме? а в чем именно заключается это служение? очень много очень увлекательных на самом деле вопросов. как потенциальная тема для ресерча — тут стоило бы и остановиться. но есть и несколько мыслей. против павильона выступило правительство Джорджии Мелони, а вот поддержали его и некоторые члены коалиции, и оппозиционеры из M5S. здесь проходит линия — разговор о том, как различные политические силы в Европе сейчас понимают либерализм, и что это вообще значит — защищать свою свободу (и от кого). и разлом этот снова приобретает анти-ЕС-настроения: всем, конечно, глубоко плевать на Москву; а вот должно ли итальянское общество соглашаться с тем, что бюрократы из ЕК решают, как итальянцам распоряжаться своей свободой внутри собственной страны — вот он, ключевой вопрос. он не новый — коррозия «европейской идентичности», представлений об общей политической судьбе и веры в общее (разделенное) будущее усиливается давно. ожидается, что политическая судьба будет разделена всеми поровну и без возражений, но вот поучаствовать в том, чтобы определять эту политическую судьбу зовут далеко не всех. поэтому — попросим деньги из итальянского бюджета: The Commission’s decision was criticised by Italy’s League party, led by Deputy Prime Minister Matteo Salvini. The party said it would ask Prime Minister Giorgia Meloni’s government to replace the withdrawn EU funding with support from the Italian state budget. так что рассуждения защитников абстрактной культурной свободы и всякого такого прочего тоже стоит читать, прищурившись: они решают собственные политические задачи. здесь же располагается тезис, что культура (которая финансируется из налогов простых европейцев (тм)) должна продвигать и защищать ценности демократии (тм). но что это значит? наш любимый вопрос: политика — это грязное дело, культура — чиста и ценностно безупречна? в культуре человечество достигает вершин духовного развития, через культуру мы служим высшим ценностям и идеалам; политика — низменное занятие, битва за сиюминутные и вонючие интересы элит. или, иначе: может ли политика силой заставить культуру отражать то, что политике в данный момент нужно? (например, воспитывать того гражданина, который разделяет нужные политике представления об истине и общественном благе). тут грех не вспомнить еще одного итальянского деятеля — Макиавелли, который попытался сблизить эти две сферы (и многие другие тоже — религию, науку, общественные отношения, персональную этику и тд). обобщенно говоря, задачей Макиавелли было поставить совершенно все на службу Государю, но в практическом смысле: Государь должен стремиться не к славе, добродетели, благу или чему угодно еще, Государь должен стремиться к успеху. а именно: к удержанию власти и сохранению стабильного порядка (с собой во главе, чтобы никакие недовольные толпы не пришли наматывать его на вилы). для этого допустимо использовать любые средства: необязательно быть жестоким, ведь это может привести к обратному результату; а вот свободно распоряжаться искусством, ценностями культуры и религии, даже представлениями о добре и зле, о том, как жить хорошую жизнь в этом мире — это да, вот он, главный навык государственности. (сам Макиавелли был тот еще республиканец, но эти его взгляды были куда менее популярны). причем государственности не наследной, а захваченной — чтобы сохранить власть, нужно сохранить власть в том числе культурную, над-культурой, или, когда это выгодно, сделать вид, что культура — свободна. но нет никакой абстрактной свободы культуры — все это либо хорошая, либо плохая политика Государя. поэтому когда кто-то прикрывается каким-то красивым словцом (например, идеей, что текущая версия западноевропейской демократии и есть универсальная ценность «демократии», и ей и должна служить культура), стоит присмотреться к тому, кто это говорит и какие задачи решает, не пытается ли он там, например, сохранить какую-то свою власть, вполне вероятно, кстати, захваченную (как мы помним, та же ЕК — не демократический, и даже не выборный институт). (отдельно еще интересно — ни одна новость из десятков не позволяет понять, эти два жалких миллиона на три года — это вообще много или мало. выглядит как копье, конечно, для такого ивента — то есть мы буквально видим символическую политическую толкучку).

Мемы, мотивирующие на медитацию!

Интересный лонгрид о том, что теряется в бесконечно чуть-чуть, кое-где ошибочных и неверных переводах основополагающих буддистских терминов. С кучей исторических потерь в самих переводах + концептуальными потерями в результате переноса идей между очень непохожими культурами получаются трактовки и буддистской практики, и буддистской метафизики, которые сбивают с толку. Забавно, учитывая, что сама традиция, как мне представляется, основана на четком понимании устройства реальности. А перевод стремится все-таки перетянуть одеяло — то есть сделать термины не ближе к реальности, а ближе к читателю перевода, теряя при этом части оригинального смысла. И интересно замечать, где и что ты сам себе вот так вот «переводишь», подтягиваешь поближе — в словах, поступках, религиях и идеологиях (а тут мы рыбу заворачиваем). Anicca переводится как «непостоянство», но это неверно, и стоит пояснить, как так получилось. В 19 веке, когда появилось множество первоначальных западных переводов индуистских традиций, большая часть переводов буддийских текстов была сделана санскритологами. Это интересно, потому что Будда предвидел эту проблему. Есть беседа, в которой знатоки санскрита обращаются к Будде, и он предостерегает их от смешения терминов на пали и санскрите, поскольку они сильно сбивают с толку. Он советует не переводить учения на санскрит, потому что это не приведет ни к чему, кроме проблем. В наше время мы сталкиваемся именно с этим. Палийские слова, обозначающие непостоянство, — Adduwan или Aniyata, и Будда использует эти термины в других местах. Это произошло из-за того, что переводчики санскрита подумали, что Anicca — это то же самое слово, что и Anitya, санскритское слово, обозначающее непостоянство. Как на самом деле переводится Anicca? Это что-то вроде нашей неспособности сохранять всё так, как нам нравится. Звучит философски, но есть определенное ментальное событие, на которое этот концепт указывает, а именно его противоположность: Nicca. И это важный момент. Если бы страдание действительно просто приходило извне в тысячах различных форм (то есть так, как нам кажется при поверхностном рассмотрении), то у нас не было бы надежды на то, что нам может помочь какое-то определенное решение — ведь всегда может проявиться новая форма страдания. Но если страдание — это результат того, что мы делаем, то, если мы сможем понять, как перестать это делать, и страдание прекратится — а в этом мы можем убедиться на собственном опыте. Таким образом, Nicca — это наша склонность верить, что все может или должно быть сохранено так, как есть, к нашему удовлетворению. Это определяемое ментальное событие. Игнорируя эфемерную природу переживания от момента к моменту, мы обращаем внимание только на те аспекты, которые действительно проявляются как стабильные. Самостоятельно определить это очень важно. <...> Как и Anicca, Anatta переводится санскритистами как санскритский термин Anatman. Буквальное значение Anatman — «не имеющий души», но оно обычно интерпретируется как «не-я». Это, вероятно, ввело в заблуждение больше людей, чем любой другой неправильный перевод. И снова у нас есть отрывок из Будды, предупреждающий об этой конкретной проблеме. Люди приходят к Будде, чтобы поспорить о доктринах «я» и «не-я», и он повторяет, что если вы придерживаетесь взгляда на «я» как на существующее, то вы ошибаетесь, если вы придерживаетесь взгляда на «я» как на несуществующее, то вы ошибаетесь. Первой важной вехой в буддийской модели является освобождение от какого-либо определенного взгляда на я. <...> Как и Anicca, Anatta указывает на обратное значение определенного ментального события, Atta. Его можно перевести как глагол или как существительное (пали странный). Если мы переводим его как существительное, то это «сущность», если как глагол, то это что-то вроде «взять/контролировать/обладать». Вместе получается что-то вроде: если что-то имеет реальный неизменный характер или «сущность», как мы её понимаем, тогда мы действительно можем это контролировать и этот контроль не будет подвержен изменениям. Anatta указывает на ошибочность такого взгляда на вещи. Суть в том, чтобы заметить мысленное событие, которое представляет объекты или концепции так, как будто они могут или должны быть по своей сути управляемыми. Мы используем разум, чтобы притворяться, будто контролируем ситуацию в большей степени, чем на самом деле. Эта способность мыслить напоминает детское автокресло с искусственным рулем. Разум либо обманывает сам себя, поворачивая фальшивый руль в соответствии с тем, что он видит, чтобы притвориться, что это именно он контролирует ситуацию, либо напрягается, безрезультатно крутя руль, когда автомобиль едет так, как ему не нравится. Это не значит, что не стоит даже пытаться лучше понять причинно-следственные связи, чтобы у нас появился настоящий руль. Суть в том, чтобы уловить те моменты, где мы предпочитаем играть с фальшивым рулем, потому что так проще и привычнее жить.

Вместо мема — редкое фото главного редактора этого канала.

Психологизация политики — дело не самое благодарное, но она позволяет посмотреть на мир вокруг как на продолжение индивидуальной психики (психик). А он, вообще-то, примерно этим и является — для нас окружающий мир это то, на что мы обращаем внимание и какие нам самим доступны способы решения проблем. У Юка Хуэя в «Пост-Европе»: Экономика, основанная на эксплуатации влечения, становится экономикой дезиндивидуации: индивид утрачивает способность к индивидуации как в отношении себя, так и в отношении других. (1) Иначе говоря, индивид разучивается любить себя и, следовательно, теряет способность любить других. <...> Если постъевропейская философия возможна, то она должна будет противостоять американскому консьюмеризму, который в то же время является индивидуализмом par excellence, и предложить другую либидинальную, культурную и политическую экономию. Возможно, именно в этом и заключается главная слабость Европы после Второй мировой войны: Европа не смогла противостоять рыночной экономике и консьюмеризму — тому самому американизму, который описывал Хайдеггер. Поэтому новая модель индивидуации, к которой призывает Стиглер, должна преодолеть не только индивидуализм, но и построенную на нем либеральную демократию. Сегодня мы видим, как права личности, основа гражданственности, становятся жертвой консьюмеризма и популизма. Рыночное развитие технологий расширяет возможности индивида, предоставляя ему инструменты для выстраивания вроде бы постоянно расширяющейся, но на самом деле замкнутой вселенной. Современное общество характеризуется атомизацией, которая лишь усиливается и укрепляется цифровой инфраструктурой социальных сетей и персонализацией. (2) Если вернуться к теоретическому базису и модели современных социальных сетей, то нетрудно заметить, что они строятся на концепции атомизированного общества: каждый индивид рассматривается как социальный атом, а общество — как совокупность таких атомов, опосредованная социальными связями. Индустриальная модель социальных сетей укрепляет эту индивидуалистическую модель современного общества, а также присущий ей индивидуализм. Что получается? Из тезиса (1): что на уровне личном, что на уровне политическом мы разучились любить самих себя (демофобия, поиск внутренних врагов, покаянные нарративы за имперские, военные, колониальные грехи прошлого, требование постоянной самокритики по идентитарному принципу, — ты всегда несовершенен, всегда незакончен, всегда где-то изначально, по праву рождения уже ущербен и достоин осуждения, особенно если мало стараешься себя исправить в соответствии с каким-то внешним идеалом). Но если ты не любишь себя — ты неспособен полюбить других: они должны оказаться хоть в чем-то тебя хуже, не может же быть, чтобы ты один был самый плохой. Смотреть на себя — больно и невыносимо, давайте покритикуем других или научим их жить, а если будут сопротивляться, то сами виноваты. Таков принцип лежит в основе внутренней политики — это форма отношения к самому себе. Из тезиса (2): чувство бесконечного расширения во все стороны, которое на самом деле не происходит — происходит, напротив, только еще более устойчивое затвердевание в ракушке своего «атома», вокруг которого, якобы, строится и расширяется целая вселенная. Но этой вселенной не существует — вселенная предполагает населенность, предполагает наличие других живых существ, но такая вселенная пуста содержательно и переполнена фантомами, эхом из других таких же, клаустрофобных вселенных. Здесь нет никакой реальности — только бесконечный коридор отражений, преломлений и проекций «атома». Соцсети и медийные ленты дают ощущение, что я куда больше знаю о мире, чем в любой другой исторический момент — но на деле это просто созданный мной самим и лично для меня мираж. Такой принцип лежит в основе внешней политики — это то, что определяет отношение к окружающему миру. В результате? В индивидуальной жизни — причины конфликтов с собой, другими и окружающим миром, в политической жизни — тот самый реализм, который правит бал в международных отношениях.

Чтобы что? и ловушка нигилизма В далекие-стародавние годы работы в РБК мы любили щеголять вопросом «Чтобы что?», даже наклейки сделали. Приходит к тебе человек с задачей, а ты ему — чтобы что? В смысле — чего именно мы хотим добиться, человече, этой задачей? Или так, воздух гоняем и суетимся, лишь бы без дела не сидеть? Тот же вопрос хорош и для интроспекции — вот я сейчас это делаю чтобы что? Как это соответствует моим далекоидущим целям, задачам, устремлениям, мечтам? Вписывается ли оно в то представление о себе, которое я хочу иметь, соответствует ли тому, каким человеком я хочу быть для себя и для окружающих? Способствует, в конце концов, оно свободе от страданий и благополучию всех живых существ? И так далее. Во всех отношениях хороший вопрос. Проблемы, однако, начинаются, когда он начинает служить, так скажем, ложным богам. Ведь его можно задавать до тех пор, пока у всех язык не отсохнет и не пропадет желание вообще хоть что-либо делать. Иными словами — он может стать ультимативным орудием нигилизма. Проблема нигилизма в том, что он не является ложью. Любой нигилист в каком-то финальном смысле совершенно прав: с тех пор, как в западном мире не осталось бога, чтобы наполнять наше существование смыслом, наполнять наше существование смыслом должны мы сами. Но это, конечно, неудобно и очень страшно: а вдруг я ошибусь? А какое вообще право я имею придавать миру какой-то собственный смысл? Вдруг где-то лежит какой-то более умный, правильный и светлый смысл, который за меня придумал кто-то поумнее, поправильнее и посветлее? В традициях, где такого духовного краха цивилизации, насколько я могу судить, пока не происходило (или происходило, но слишком давно), нигилизм тоже присутствует: в буддизме, например, он является одной из крайностей, от которой стоит воздерживаться, выбирая срединный путь. Можно быть убежденным, что ничего не имеет смысла, и даже быть способным хорошо доказать, что совершенно любая вещь, решение, идея или желание бессмысленно; но реальность все же есть, и у реальности есть природа, и наше сознание к ней как-то относится, и так далее (мое понимание в этих вопросах крайне ограничено). Задаваться вопросами о природе реальности — основа буддистской практики, но отрицать природу реальности — ложная крайность, в которую нужно постараться не свалится. И этот вопрос — чтобы что? — задающийся ad nauseam в конечном итоге способен лишить смысла вообще любое начинание. Неизбежно в какой-то момент кто-то достанет из кармана отсылку к какому-то универсальному внешнему высшему событию или ценности, против которой спорить окажется невозможно: богу; тепловой смерти Вселенной; интересам бизнеса. Конечно, с объективной точки зрения бессмысленно и ни для чего абсолютно все. Инструмент полезный, но, как и все инструменты, с ограниченной зоной применения. Какое-то время, всем его задавая, можно сойти за умного, но в какой-то момент тебя, чуть смущаясь, перестанут звать на созвоны и вечеринки. В моменты, когда я понимаю, что тону в солипсическом океане чтобычтойности, не имея возможности схватиться за что-то, что выглядит имеющим хоть какой-то смысл, я пытаюсь заменить этот вопрос на другой: а что именно делает все эти вещи бессмысленными? Почему мне кажется, что них нет смысла? В конечном итоге: а что я могу сказать или сделать, чтобы придать им смысл? Нигилизм — это необязательно отсутствие чего-то, например, целостности и ясности мира. Зачастую это напротив — присутствие чего-то, будь то эмоционально-психологических явлений, или мысленных конструкций и нарративов, или некоторой темной силы, которая вносит разлад в иначе четкую картинку. Отказ смотреть на темную силу или попытка сбросить её со счетов — вот в чем, как видится, возникает затык. А вовсе не в отсутствии убедительного ответа на вопрос «чтобы что» — иногда ответа «а вам вообще знакомо слово прикол» совершенно достаточно.

Науки о человеке или как фокус с распиливанием человека пошел не по плану Прочитала тут статею о том, могут ли ложные убеждения быть адаптивными. По умолчанию предполагается, что с эволюционной точки зрения истинные убеждения адаптивны, а ложные — неадаптивны…

Науки о человеке или как фокус с распиливанием человека пошел не по плану Прочитала тут статею о том, могут ли ложные убеждения быть адаптивными. По умолчанию предполагается, что с эволюционной точки зрения истинные убеждения адаптивны, а ложные — неадаптивны, то есть мешают организьму подстраиваться к среде и выполнять биологические задачи. Вопрос ценности истины ставится при прочих равных — при прочих равных лучше иметь истинные убеждения, а не ложные, но по сути человеческий организм заточен не под поиск истины, а прочие никогда не равны. Меня этот вопрос интересует с политической точки зрения: кажется, что людям частенько выгодно иметь ложные убеждения, либо не проверять свои тейки на истинность. И происходит это не потому, что они глупые, необразованные или еще какие-то не такие — это именно что адаптивное поведение, которое помогает решать задачи (выживания и получения ресурсов) в среде. Но статья была не об этом, итс окей (тексту, если что, двадцать лет). Задумалась, однако, что на дизайне этого исследования видно, насколько тяжеловато рассуждать о человеческом с позиций позитивистской науки. Статья начинается с валидного (и любопытного) вопроса: могут ли ложные убеждения а) быть получены в результате здорового функционирования системы формирования убеждений и б) быть при этом эволюционно выгодными? Может ли так быть, что формирование ложных убеждений с биологической точки зрения адаптивно — и не случайно, а by design, именно так, как задумано? Но, чтобы ответить на этот вопрос, авторы всю статью вынуждены перечислять все, что не является ответом на этот вопрос. Например, убеждения, которые поначалу ложны (реального лечения не проводится), но подтверждаются за счет самих себя (выздоровление происходит — эффект плацебо), убеждения, которые по своей сути не могут быть проверены (верования в существование третьих агентов и пари Паскаля — если бога нет, вы ничего не проиграете, если бог есть, вы выиграете все — поэтому в бога выгоднее верить), и убеждения, которые могут быть проверены, но не проверяются (иллюзии разного рода, в том числе приобретенные в результате когнитивных дефицитов, типа убежденности, что мою жену заменили на доппельгангера). В итоге авторы методом перебора натыкаются на позитивные иллюзии собственной охуенности и эффект «лучше среднего»: когда человек переоценивает свои способности, и благодаря этому перформит лучше, чем если бы он имел более реалистические представления о своих талантах. Такое вот ложное убеждение, полученное в результате здоровой работы когнитивной функции, которое служит целям адаптации (успешного успеха и тд). А если ничего не сломано и задачи выполняются, вывод можно сделать такой: цель эволюции — не истина, а эволюция, и можно быть неправым и успешно адаптированным, поэтому в нас есть эти эволюционно сформированные ложные убеждения. Ну, масштабно, конечно! Похоже на детскую игру: это Ваня? нет, это стульчик. это Ваня? нет, это собачка. мооожет быть это Ваня? снова нет, это аппарат для магнитно-резонансной томографии. Помогает ли метод перечисления всего, что Ваней не является, определить, собственно, а где у нас тут Ваня? Когда к делу подключается эволюция, становится еще интереснее: поскольку мы, по сути, по эволюции идем спиной назад (видим только то, что было, но не то, что будет) нам остается только предположить, что первый, с кем мы спиной столкнемся, и будет наш Ванек. Причин так думать, правда, у нас нет — просто в прошлом нам встречались Ваньки, вот мы и рассчитываем, что в будущем будет также. Вопросы все это сугубо философские: а что, например, авторы вообще понимают под убеждением (belief) и ложным убеждением (misbelief) и каковы их критерии истинности и ложности? Как убеждения отличаются от всего остального (культурных черт или социальных мотиваций, например) и какие у вас есть аргументы для этого разделения? А как вообще насчет культурных, социальных, межличностных и эмоциональных факторов, которые могут влиять на формирование наших убеждений, в том числе иллюзий о собственном могуществе? Ведь человек и его механизмы формирования убеждений не замкнуты сами на себе, а постоянно получают из внешней среды новые данные и обратную связь на поведение. А как такое можно измерить — что с точки зрения эволюции, что с точки зрения, собственно, человеческого lived experience? И, наконец, почему возникает ощущение, что тебя слегка надули — в месте, где вроде бы хотели просветить, то есть создать крупицу нового знания? Ведь не было в этом легком обмане никакой нужды, а осадочек какой-то остался. Можно, конечно, сказать, что такая когнитивная наука вызывает теоретические подозрения, не слишком внимательно относится к языку, концептуально небрежна, и при этом остается опасно влиятельной — и этим ничего не сказать (кроме того, что философы — зануды, и с ними никто не хочет водиться). Обманчивый этот эффект возникает, потому что такие науки в погоне за точностью распилили человека на настолько мелкие детали, что собрать обратно хоть один рабочий орган или процесс представляется мало возможным. Проживаемый опыт и так-то описать чрезвычайно сложно — тут и нехватка возможностей языка, и вообще вся нами любимая крайняя экзистенциальная субъективность, а когда мы его пытаемся собрать из пропущенного через шредер паззла с пустым бассейном в спокойный день — так и вовсе невозможно. Постоянно думаешь: ну, это вполне может быть и правда, но погодите, это даже не деталь, не рисунок детали, а просто точка на бумаге. Может, это птица, может, самолет, может, Ваня, а может, просто песчинка в глаз попала. Откуда вы знаете? Какие у вас есть основания делать такие утверждения? Претензия, однако, на то, чтобы делать какие-то суждения о человеческом опыте, у таких текстов все же есть. Тем, видимо, и задевает за живое — что ничего живого-то они и не задели даже.

Все чаще, кстати, встречаются рассуждения на близкую тему (подряд, например — раз и два): вот я хочу что-то сделать, как-то самовыразиться, почему первым же решением на ум приходят соцсети? Вряд ли мы все настолько одинаковые, что выражение нашего Я отлито…

touching grass should be treated as a pillar of leftism (выход из комнаты — это еще ладно, но кто вообще пробовал выйти в интернета) нравится, что все чаще звучит идея, что медиапространство — это нечто отдельное от материального, и даже социального мира…

touching grass should be treated as a pillar of leftism (выход из комнаты — это еще ладно, но кто вообще пробовал выйти в интернета) нравится, что все чаще звучит идея, что медиапространство — это нечто отдельное от материального, и даже социального мира, и нам стоит соответственно к нему относиться. деятельность в интернете не является деятельностью в реальности, а из шоколадных яиц не получится яичница. почему все набросились на контрапойнтс? она настаивает, что хочет быть индивидуализированным исследователем/эссеистом, производителем контента, который приносит ей просмотры, лайки и деньги подписчиков, и это её основная задача. её критикуют за то, что её слова плохо «переводятся» на материальный/социальный язык реального мира, что она не хочет вступать в политические дискуссии, отвечать за свои слова за пределами колеса сансары контент-продакшена. совершенно верно, но это не ее личная неправота, так все и задумано: она не политик и даже не политический мыслитель, она делает контент на темы, связанные с политикой, чтобы собрать аудиторию в интернете. намного полезнее и вернее будет обсуждать политику с таксистом, потому что он-то в материальном мире действует и с реальными людьми общается по долгу службы. (кто тут вообще знает, кто такая контрапойнтс?) такие скандалы случаются все чаще — вероятно, часть ютуб-аудитории вырастает из видосов типа феминизм для самых маленьких и вы ненавидите не понедельники, а капитализм. и начинают спрашивать — видосы это конечно хорошо, ну а делать-то что будем? как мы собираемся менять несправедливо устроенное общество? но этот вопрос бессмысленно задавать на платформе, которая существует для публикации и просмотра видосов: мы делать ничего не будем, несправедливо устроенное общество нам не враг, а материал для контента, отвалите, пожалуйста, но спасибо что накрутили энгейджмент. это не контрапойнтс поломалась, изменились запросы части аудитории. которые им некуда направить, так как медиапространство обманчиво прикидывается реальностью — которой, конечно, вовсе не является (шоколадные яйца и тд). это прикольно и внушает оптимизм. но есть и еще одно интересное наблюдение. контрапойнтс с сожалением говорит, что невозможно «вычитать обратно» теорию (имея в виду левую теорию, на эссе о которой она и построила себе онлайн-заработок — и которая, похоже, ей не слишком-то нравится). а зачем хотеть вычитать теорию обратно? теория помогает направлять действия в реальном мире — тот же карл маркс говорил, что теория нужна не только для того, чтобы понимать мир, но чтобы его менять. и теорию карла маркса уж точно нельзя обвинить в бездеятельности и отрыве от реальности. с другой стороны, если действовать в реальном мире ты не собираешься, если теория была нужна только до тех пор, пока её популярная версия привлекала неофитов, и если уж ты на самом деле не согласна с её основными положениями, но твой бренд целиком от неё зависит — тогда да, наверное, тяжело. прикол еще в том, что любое действие в реальности всегда будет менее совершенным и идеальным чем, собственно, идея, которая лежит в основе, которая толкнула это действие вперед. любую теорию нужно проверять в материальном мире, и любая теория в моменты такой проверки может выглядеть...по всякому. иногда коллективное действие бывает несовершенным или глупым, но это не значит, что само по себе стремление к коллективному действию глупое. но это очень комфортная позиция — позволяет и ничего не делать, и сохранять моральное превосходство, и зарабатывать на критике сложившейся системы. в итоге разочарованы все: и производитель контента, от которого ждут того, на что он не подписывался, и аудитория, которая ждет от производителя контента того, чего он никогда не обещал. в общем, интернет-левых и правда не существует. левые теории помогают понять и действовать в материальном мире — поэтому и все эти попытки выстроить когнитивный онлайн-капитализм перманентно в то в одном, то в другом кризисе. просто ничего другого — содержательно — и не может быть. (это должен был быть короткий и быстрый пост, но к себе у меня, обвс, все те же вопросы).

Мем, разумеется, тут сам себя подобрал, даже вопроса не стояло.

На стыке всех моих интересов (качаться, философствовать и выпивать) инстаграм принес серию рилсов, где качки (и любители периодически выпить) общучивают чувака, которому два бокала вина сломали супер-эффективную, продуктивную, спортивную, здоровую и созидательную жизнь записывателя видосов об эффективной продуктивности. Смешнючки смешнючками, но вообще это разговор о том, где мы сами себе врем, в какую ложь выбираем верить. Оговорка этого чувака (он рассказывает, как выпил пару бокалов вина и это разрушило три дня: он спал менее эффективно, что-то там дофамин и кортизол, поэтому он не пошел в зал, поэтому часы ему сказали, что его состояние не оптимальное, поэтому он хуже вел подкаст (кхм) и тд) показывает изнанку того, что мы привыкли считать нормой. А именно: люди, которые стали образцом ЗОЖа, эффективности и продуктивности на деле...живут как хрупкие старики. Это само по себе не плохо, но вызывает неуют — а...зачем? У этой эффективности нет моральной ценности — они это делают не потому, что это трудно, или требует дисциплины или этики жизни, нет, они просто иначе не вывозят. Получается, то, что называется и маркетируется как что-то одно — здоровье, сила, устойчивость — обращается в противоположность, — не-здоровье, слабость, хрупкость. Нам говорят, что здоровье — это мониторить свои жизненные показатели и принимать решения на основе медикализированных данных. Как в больнице: в среднем люди с [такими показателями] должны вести себя так, получить такое лечение. Сильный человек живет по четкому распорядку — активность, сон, диета. Но любое нарушение распорядка ведет к коллапсу, разладу организма. Съел что-то не то? Жаль этого добряка. Поспал плохо? Помянем. Чтобы сохранять жизнеспособность, приходится заниматься поддержанием жизни. И все это нужно чтобы иметь силы, я, конечно, извиняюсь, сидеть в мягком кресле в кондиционированном помещении и записывать подкаст? Как так получилось, что здоровье стало значить невозможность делать вещи? Это ведь контр-интуитивно. Кажется, что здоровый человек как раз может вкусно, красиво (не слишком эффективно и правильно) поесть, выпить, и на следующий день просто пойти на работу. Он сохраняет жизнеспособность даже тогда, когда условия далеки от стерильно-больничных — в этом и есть весь смысл. Например, просто идет в тренажерный зал немного невыспавшись, спит, ест и пьет то, что хочет, тогда, когда хочет, а не тогда, когда ему велят данные на подключенном к нему мониторе. Короче, устойчив и может жить, несмотря на неудобства и общую изменчивость окружающего пространства. В какой момент обычное человеческое существование стало сложным научным экспериментом с кучей датчиков, бадов и практик, а обычная способность делать штуки — хрустальной вазой, которая лопается от малейшего напряжения? И, самое главное, почему современный культ здоровья и эффективности на деле требует тебя жить так, как будто ты уже состарился и висишь на лайф саппорте? Возможно, потому, что невозможно придумать (и продать) гаджет, который измерит наше экзистенциальное удовольствие от полноты жизни. Это надо почувствовать самому, а независимое существование, куда невозможно добраться с продуктом или контентом, недопустимо. Человек должен целиком состоять и зависеть от гаджетов, сервисов, подписок, данных и алгоритмов. Зачем? Пшшш, don't think about it too hard. А почему это вызывает неуют? Не потому, что такой образ жизни плох — раздражает ведь притворство, то, что вещь, которая является чем-то одним, притворяется чем-то другим, и требует окружающих поддерживать эту иллюзию. Обман. (Как тут не вспомнить принцип золотой середины Аристотеля? Добродетель хороша, когда её не слишком много и не слишком мало. Например, мужество: если его слишком много, это безрассудство. Если слишком мало — трусость. Мужество становится добродетелью, когда её ровно столько, сколько нужно. Так и получается: слишком много здоровья и слишком мало здоровья суть одно — болезненное состояние, а здоровье как добродетель, то есть то, что позволяет тебе жить полной, включенной жизнью — золотая середина. Древние мудрецы что-то понимали).