Змея с ногами

привет, любители чтения

Некоторые писатели делают это так Прочитала на Lit Hub статью Эмили Рапп Блэк про объектно-ориентированное письмо. Это авангардная литературная практика, вдохновленная объектно-ориентированной онтологией: человек в тексте перестает быть центром, а вещи и прочие нечеловеческие участники получают равные с ним права и собственную жизнь, независимую от того, что они для нас значат. Писателю, как правило, приходится изобретать под это отдельный язык, потому что обычное описание всегда ведется с человеческой точки зрения. Так вот половина текста статьи — про ломбард в маленьком городке в Небраске. Ломбард держала женщина по имени Франка: красно-фиолетовые волосы, платья с кружевом и пышными рукавами, незамужняя, с собственным магазином, в городке ее считали странной. Внутри лежали брошенные кольца с бриллиантами, украшения Black Hills Gold, цепочки всех степеней сохранности, чучела птиц и зверей, бирюза, железнодорожная форма и невероятное количество крестов (кресты она полюбила после постера Мадонны из восьмидесятых). Ненужные вещи Франка переделывала. Серебряные ложки превращались в браслеты, ржавые цепи она отчищала и собирала из них пояса с висячими замками, подтяжка двадцатых годов становилась блестящей повязкой на голову. Рапп Блэк она отдала стальной крест на тяжелой цепи, ложку с гравированной буквой «E», которую та носила как браслет-змею, и ожерелье из бусин. «Весь магазин был как гигантская шляпа фокусника». Откуда у вещей берется сила, задается вопросом писательница. Ручка — это просто ручка, пока вы не скажете, что ею подписывали документы о разводе или свидетельство о смерти матери. Тогда это самая грустная ручка на свете. Вот два упражнения, которые она дает студентам. Первое: распечатать свое эссе, разрезать на абзацы, раскидать листки по столу, как крупье раздает карты, и собрать заново — и так три раза подряд. Второе называется «слоеный пирог из стикеров»: писать идеи на стикерах, лепить их друг на друга в случайном порядке на магнитную доску, а потом снимать слой за слоем. Про силу предметов я, в общем, все понимаю — у меня целый канал про подобранные на улице палки. В самолете из Лос-Анджелеса в Нью-Йорк Рапп Блэк разложила эти стикеры на откидном столике, подруга Маргарет фотографировала «странный план книги», а потом их выбросили вместе с коробкой из-под самолетной еды. Конец.

Как перевести Шекспира Прочитала рецензию на книжку переводчика Дэниела Хана «If This Be Magic» — про то, можно ли вообще перевести Шекспира на другой язык. Тема перевода меня не отпускает со времен Спивакгейта.  Начну с того, с чего начинает сам Хан, — с капитуляции Борхеса. Тот переводил на испанский Фолкнера, Кафку и Вирджинию Вулф, а на Шекспире сдался. У Гамлета есть момент, где он спрашивает призрака, зачем тот является «в мерцании луны» (the glimpses of the moon), и про эту строчку Борхес сказал: перевести ее нельзя. Слова — можно. Шекспира — нельзя. «The glimpses of the moon» значит ровно «the glimpses of the moon», и все тут. С этой капитуляции Хан и отталкивается, чтобы всю дорогу с Борхесом спорить. Тем более что сам же Борхес и добавлял: Шекспира и на английский-то перевести невозможно, он писал на «шекспировском» — отдельном диалекте, родному языку не вполне родном. А раз так, то чем хуже португальский, маори или тайский. Хан расспрашивает переводчиков со всего света, как они выкручивались с Шекспиром. Больше всего мне понравилось про маори: там вопрос леди Макбет мужу «Ты мужчина?» вообще не считывается, и переводчица передает его примерно как «Яйца-то у тебя есть?» — что, замечает Хан, ровно то, о чем леди М и спрашивает. Принц Хэл в венгерском внезапно означает «рыба», поэтому его от греха переименовали в Рики. А клич Марка Антония «Havoc!» по-португальски лучше передать коротким «matança» (резня), а не точным «devastação» — просто потому, что его удобнее выкрикнуть. Отсюда любимая мысль Хана: «дословно» — самое переоцененное слово в переводе, никакого нейтрального дословного перевода не существует. Шутку почти всегда лучше сочинить заново, а не переводить, — «быть верным смеху», как он это называет. Отдельно Хан роскошно злится на «переводчиков», которые выпускают новые английские версии Чехова или Ибсена, не зная языка оригинала, — по его словам, это «пафосное причесывание чужого подстрочника» (тут я мысленно киваю). Читала это и думала про наших слоняр. У нас же две религии перевода «Гамлета»: Лозинский, дословный и точный, и Пастернак, который переписал так, что вышел отдельный великий русский текст, где местами Шекспира как будто больше, чем в Шекспире. И спор про то, какой из них «правильный», не кончится никогда, потому что правильного ответа, ровно как с «glimpses of the moon», просто нет. Книжка страшно обаятельная, очень советую всем, кто любит копаться в языке. Жаль только, что саму ее на русский пока никто не перевел — вот кому-то задачка.

Вот и пятница! Кстати, скоро будет книжный клуб по "Сезону отравленных плодов" Веры Богдановой. Я вас всех зову! Вера тоже придет🙂

Профессиональный читатель Есть человек, который читает книги за деньги — по одной каждые два дня, около трехсот в год, тысячи за двадцать лет карьеры. Зовут его Кларк Спайкер, ему за сорок, он живет в промышленном районе Бруклина рядом с асфальтовым заводом и его работа — читать романы и рукописи и решать, выйдет ли из них кино. Профиль о нем вышел на LitHub, звучит как работа мечты, но почитайте дальше. Устроено все так. Агент, продюсер или студия присылают Кларку книгу вслепую. Он читает и пишет подробный, посценный пересказ: конфликты, герои, ключевые диалоги, а если попадается сильная фраза — цитирует ее целиком. Потом он отходит на шаг и оценивает, как это будет работать на экране: что здесь кинематографично, что невозможно показать визуально, каким фильмом или сериалом эта книга может стать. Дальше выносится вердикт: pass или consider. Продюсер может прийти на встречу, где обсуждают многомиллионную сделку, вооруженный только отчетом Кларка, ни строчки самой книги не прочитав. Много лет Кларк был главным читателем у одного увенчанного всеми премиями и позже с позором сгинувшего мегапродюсера (догадайтесь сами, о ком речь). На светском приеме сотрудник этого продюсера сказал Кларку, что тот «тайно один из самых влиятельных людей в Голливуде»: продюсер спрашивал про каждую книгу «а что думает Кларк?», и если Кларку не нравилось, проект часто умирал на месте. Влиятельнейший человек, который с трудом оплачивал счет по кредитке. Мне было интересно узнать, по каким законам он делает выбор. Первое, за что цепляется, он называет hook, крючок: идею, которую можно уложить в одно предложение. «Антидот» Карен Расселл — детектив про экстрасенсов во времена пыльных бурь, это цепляет. «Хамнет» — про горе и потерю, но с крючком: это про Шекспира. А «Маленькая жизнь» Янагихары, по его словам, — просто череда ужасных вещей, случающихся с человеком, и кино про это он смотреть не хочет. Крючок нельзя приделать снаружи, он должен быть встроен внутрь. Следующий шаг — герои, которые не только чувствуют и рефлексируют, а действуют, двигают сюжет, потому что кино визуально. И еще одна важная и почти жестокая мысль: адаптируют не прозу, а сюжет. Роскошный язык, ради которого мы и любим книгу, часто и мешает ей стать фильмом. «Миссис Дэллоуэй» экранизировали так, что никто не помнит, а там играла Ванесса Редгрейв. Награжденные фильмы почти никогда не снимают по награжденным книгам. Триллер экранизировать легче, чем высокую литературу, и многие даже не знают, что «Молчание ягнят» и «Крестный отец» — это книги. Лучшие адаптации, говорит Кларк, берут больше всего вольностей. Ему прислали как-то запутанный роман Пинчона, и он честно написал: сюжет технически можно вычистить от всех странностей и отступлений, но именно они делают его великим постмодернистским романом, поэтому — pass. Книга называлась «Винляндия». А снятый по ее мотивам «Битва за битвой» стал его любимым фильмом 2025 года. «Я даже не был уверен, что это адаптация, пока не увидел титры». Сейчас у Кларка появился новый соперник — нейросети. Чтобы его работу нельзя было заменить машинной выжимкой, он старается писать свои отчеты как можно живее: передает атмосферу, тон и настроение книги, вставляет настоящие цитаты вместо сухого пересказа. Себя в этой гонке он сравнивает не с писателем, а с Джоном Генри — героем американского фольклора, рабочим, который вышел на состязание с паровой буровой машиной, победил ее голыми руками и тут же умер от изнеможения. Автор статьи когда-то завидовал Кларку. Кто не хотел бы весь день читать и писать о книгах? Но дедлайны слишком жесткие: однажды в восемь вечера ему прислали книгу больше тысячи страниц с требованием сдать к утру. За десять лет он всего год с кем-то встречался, потому что был вечно недоступен. Это крайне одинокое занятие. В финале речь заходит про «Сны поездов» Пулитцеровского лауреата Дениса Джонсона (повесть про одинокого лесоруба), и Кларк говорит: «Мне очень понравилось. Люблю, что это про одиночество. Что все одиноки, но бывает короткий промежуток, когда ты можешь кого-то любить, и ради этого стоит жить».

Кризис национального государства Ну что, соскучились? Любопытный факт: 99,75% людей на планете живут в национальных государствах. Звучит как естественный порядок вещей, но это изобретение примерно позавчерашнего дня. Ну точнее общий консенсус берет за точку отсчета Вестфальский мирный договор 1648 года (об этом нам читали целый курс на политологии, но это другая история). В 1900 году в чем-то похожем на «национальные» государства жила лишь четверть человечества, и всех таких государств было полсотни (сейчас под двести). Судьбу остальных формально решали 11 человек: китайский, русский, австро-венгерский и османский императоры плюс правители Британии, Франции, Германии, Нидерландов, Италии, Японии и США. Об этом новая книга Раны Дасгупты «After Nations. The Making and Unmaking of a World Order». Дасгупта заходит вот с какой стороны: национальное государство не только молодое, оно еще и постоянно переписывает прошлое под себя, притворяясь древним. Мастодонты из долины Гудзона у Джефферсона превращались в пророчество о великом будущем США. Розеттский камень, который заказал грекоязычный фараон македонских кровей, теперь по умолчанию «египетский». Леонардо задним числом стал «итальянцем», Лютер «немцем», хотя ни Италии, ни Германии в их время еще не придумали. Тагор смотрит с индийских марок, при том что всю жизнь прожил в Британской империи и прямо писал, что патриотизм не может быть последним прибежищем души, а его убежище — человечество. А еще эта конструкция съела нашу политику. Мы буквально не можем не принадлежать национальному государству: нельзя отказаться от гражданства и налогов, нельзя выбрать чужой закон вместо своего, нельзя завести вместо армии свою собственную (тут, справедливости ради, я и не рвусь). Все наши политические возможности отданы одной монополии, которая забрала себе все остальные. Главная мысль книги в том, что послевоенные десятилетия, когда государство щедро раздавало людям равенство, права и защиту, были исторической аномалией, а не финалом истории. С конца 1970-х финансовый капитал вернул себе автономию, у государств появились сильные конкуренты, гигантские корпорации со своим видением (тут передали все привет Айн Рэнд), как все устроить, и даже богатые страны потеряли власть над собственными деньгами. Отсюда, по Дасгупте, и театр отвлечения внимания: чем меньше государство способно управлять реальностью, тем больше оно занято теократическими причудами, гонениями на меньшинства и внешними авантюрами. Про границы (сейчас будет некомфортно). Система государств, пишет Дасгупта, по сути стала классовой: богатство и безопасность копятся в одних местах, война и нищета в других, а чтобы это работало, границы приходится все сильнее милитаризовать, потому что держится вся конструкция на массовой обездвиженности людей.  При этом Дасгупта специально оговаривает, что ломать ничего не надо, разрушения нам всем и так хватает. Его идея — дополнить и обновить: политика могла бы наконец дорасти до скорости современных информации, торговли, миграции и экологии, а новые инструменты для этого уже есть. Национальные государства от этого никуда не денутся, просто перестанут быть единственной мыслимой формой, за пределами которой пустота.  Диванный политолог позже вернется с еще какой-нибудь интересной книжкой! Пойду пока загляну в паспорт.

После отпуска все еще не могу войти в привычный ритм, так что пока восстанавливаемся и читаем Шопенгауэра (это безопасно только летом)

Обсудили вчера «Лягушек» Мо Яня вместе с исследовательницей Китая Дарьей Болдыревой. Вот что мы узнали о китайской культуре и быте за эти три часа. Иероглиф «хорошо» — это женщина с ребенком. Знак 好 состоит из двух графем: слева «женщина», справа «ребенок». Само слово «хорошо», одно из самых частых в языке, буквально хранит в себе этот образ. Родня по маме — «внешняя». Все родственники по материнской линии обозначаются словами с иероглифом «вай» — «внешний». Бабушка по маме так и называется: внешняя бабушка. Жена приходит в род мужа, и весь ее род остается для новой семьи чужим. Язык закрепляет иерархию прочнее любых законов. Проклятая «четверка». Числительное «четыре» звучит почти как слово «смерть», поэтому во многих зданиях отсутствуют четвертые этажи, четверку избегают в номерах телефонов и машин, а свадьбу никто не назначит на четвертое число. Счастливое число — восьмерка. До политики «одна семья — один ребенок» коэффициент рождаемости доходил почти до шести детей на женщину. Правила различались: в деревне, если первой рождалась девочка, через восемь лет разрешали попробовать еще раз — крестьянскому хозяйству нужны были рабочие руки. Партийные и военные, как герой романа, находились под самым строгим контролем. Дети-невидимки. Чтобы избежать штрафов, детей порой просто не регистрировали. Реальная история: знакомая одной из участниц по документам на год младше себя самой — первый год жизни она провела «нелегально», пока у родителей не появились деньги на штраф. «Базары женихов». Последствие политики — сильный гендерный перекос. На площадях больших городов матери выстраиваются в ряд с плакатами, где описаны их сыновья: доход, стаж, квартира, машина, образование. Фотографий, что характерно, часто нет. Такой офлайн-тиндер, где переговоры ведут мамы. Культ труда 9-9-6. С 9 утра до 9 вечера, 6 дней в неделю — неофициальная норма в крупных компаниях. Никто никого не заставляет: работает конкуренция, воспитанная еще в школе. Жизнь внутри WeChat. Мессенджер, соцсеть, платежная система и лента новостей в одном приложении. Наличные и банковские карты практически исчезли, всюду оплата по QR-коду. Электронной почтой китайцы почти не пользуются: деловой партнер скорее пропадет навсегда, чем ответит на письмо. Доставка на другом уровне. За три юаня в течение пятнадцати минут привезут что угодно: стакан кофе, килограмм фруктов, горячую лапшу. Для курьеров на мопедах выделены отдельные полосы на дорогах. И бонус: Териберка. В Китае существует поверье, что ребенок, зачатый под северным сиянием, родится счастливым (и, вероятно, мальчиком). Поэтому китайские туристы ездили на Кольский полуостров задолго до того, как «Левиафан» сделал эти места знаменитыми. Следующая встреча — 30 августа. Читаем «Сезон отравленных плодов» Веры Богдановой. Приходите!

📚 Зовем на наш книжный клуб — найдется, что обсудить, даже если вы не прочитали книгу В июле на книжном клубе обсуждаем роман «Лягушки» Мо Янь — историю о деревенской акушерке, которая сначала помогает появляться на свет новым детям, а затем становится проводницей государственной политики «одна семья — один ребенок». Это книга о выборе, чувстве вины, цене «общего блага» и о том, как государство может вмешиваться в самые личные решения человека. Для лучшего понимания специфики эпохи мы пригласили Дарью Болдыреву — исследовательницу китайской культуры, преподавателя китайского языка и аспиранта школы культурологии НИУ ВШЭ. Она поможет погрузиться в исторический и культурный контекст романа, расскажет о политике «одна семья — один ребенок» и ответит на ваши вопросы. Даже если вы прочитали только часть книги, хотите освежить впечатления или просто интересно послушать обсуждение — приходите, мы вас ждем! 📅 19 июля, воскресенье, 16:00–19:00 🎟 Билеты по ссылке.

уже в воскресенье! приходите🐱

Директора по философии, общий сбор!

Довольно безумная находка: оказывается, в 2003 году Славой Жижек написал текст для рекламного каталога тинейджерского бренда Abercrombie. Очень нравится контраст фотографий Брюса Уэбера и текстов Жижека — очередное напоминание о том, что нет ничего страшнее молодости, "hell is a teenage girl".

В пути по Чуйскому тракту слушаем «Саспыгу» Карины Шаинян. По сюжету туристка отбилась от группы и походная повариха Катя поехала ее искать. Очень много описаний местной природы и туристских приколов. Я ни разу не ходила в конный поход, довольно любопытно в это погрузиться, особенно сидя в комфортной машине с кондиционером. Так вот, там они все время говорят о какой-то «химзащите». Саша предположил, что раз там все такое мистическое, может и ядерный взрыв где-то кроется в сюжете. Но конечно нет, я не стала доверять догадкам мужчины, не читающего современных писательниц, а загуглила и рассказываю вам, любителям комфортных путешествий, как я. В Горном Алтае (может и не только здесь) реально используют костюмы химзащиты типа ОЗК (Общевойсковой Защитный Костюм) от проливных дождей, для перехода горных рек вброд и, в частности, конных переходов. Она спасает от сырости в условиях, когда наши мембранные курточки Krakatau оказываются бесполезны. Скоро вернусь еще с каким-нибудь занимательным фактом! А книжка хорошая, местами жуткая, но оторваться невозможно.

Не болейте, дорогие! Особенно Маши!