"Да не бомбит у меня!"

Две недели я ничего не писала в канал, уже месяц, как я не читаю проф. литературу, и даже больше не вписываюсь в новые обучающие программы. Знаю, что многие коллеги меня поймут: в психологической среде есть этот фоновый, зудящий страх, что ты постоянно что-то упускаешь. Кажется, если ты не прошел еще один курс, не прочитал чего-то свежего в оригинале или не состоишь в трех супервизорских группах, то ты безнадежно отстаешь. Первая, чисто психологическая мысль: возможно, в этой гонке за знаниями есть что-то из паттернов дисфункциональной семьи. Заслужить любовь через достижения, доказать свою нужность. Плюс классическое — тревога от нахождения один на один с самим собой. Ведь пока ты учишься, тебе не нужно встречаться со своей пустотой, ты занят «делом». Но вчера перед сном мне пришла мысль: а что, если эти бесконечные учебы и жадное впихивание в себя проф. литературы — это банальное поклонение идолу? Опа, вот это поворот. Мы привыкли думать об идолах как о золотых тельцах из ветхозаветных времен, но идол — это то, что поглощает твою жизнь без остатка, требуя постоянных жертв (твоего времени, сна, денег) взамен на иллюзию контроля и значимости. Проблема не в самих знаниях — они нужны и прекрасны. Нездоровая штука начинается там, где это занимает всего тебя. Когда ты чувствуешь, что надо еще и еще: больше обучений богу обучений! Это буквально превращается в зависимость, в компульсию. Как любая аддикция, она требует постоянного повышения дозы: еще один вебинар, еще одна книга, чтобы на секунду снять тревогу «я недостаточно хорош». Помимо поглощения знаний есть еще простая жизнь, которую полезно иногда просто жить (и это касается не только психологов).

Те, кого затронула волна пси-просвещения, очень много видел и слышал про этику психолога в кабинете с пациентом и вне его пределов. Но, читая комментарии, ловишь себя на ощущении, что, видимо, недостаточно было сказано. Пациент/клиент может быть согласен на публикацию отзывов, запись сессии для разбора, радоваться дружбе или романтическим отношениям с терапевтом, но, с этической точки зрения — это не его зона ответственности. Границу (она же рамка) держит и обязан держать терапевт. Дополнительные пересечения, бартер и прочее создают напряжение, стирающее нейтральность и убивающее возможность дальше раскрываться. Если очень грубо говорить, когда терапевт использует пациента, прося у него отзыв или публикуя кейс, это можно сравнить с инцест~ом между родителем и ребенком. Тот, кто обязан соблюдать границы, в какой-то степени даже защищать от самого себя — топчется по самому живому. И пациенту/клиенту может быть абсолютно неизвестно, что так быть не должно. Как и ребенку, ведь как взрослый может мне навредить, он же хороший? Поэтому, когда я вижу комментарии в духе "ну вы же сами решили встречаться с вашим психологом, сами виноваты, что теперь вам так плохо", я глубоко вздыхаю и закатываю глаза. Еще раз: терапевт должен держать границу. Как любящий родитель устанавливает ребенку запрет, так и терапевт делает это для своего пациента, параллельно объясняя, зачем эта граница вообще нужна, обсуждая чувства, которые возникают в работе (а там может быть и любовь, и злость, и влечение), не переходя эту границу. Это требует выдержки, человеколюбия и мастерства. А то, что некоторые "психологи" называют любовью к пациенту, юзая его и в хвост, и в гриву, ничем, кроме извращенной формой чесания своего эго не является.

Я очень люблю Толкина, сейчас пересматриваем Властелина колец, что интересно, по-другому смотришь на персонажей, внимание зацепилось за фигуру Голлума, пожалуй, самого трагичного и структурно сложного персонажа всей эпопеи. Не просто мерзкого монстра, раба Кольца, но удивительно точную анатомию человеческого падения и упущенного спасения. В книге есть пронзительный момент, когда Голлум видит спящих Фродо и Сэма, и в нем вдруг просыпается Смеагол. Обычный, уязвимый, почти исцеленный Смеагол, который с робкой любовью тянется погладить Фродо по колену. У него была абсолютно реальная надежда на покаяние и исцеление, но одно резкое слово проснувшегося Сэма — и эта надежда разбивается, а власть окончательно и безвозвратно перехватывает Голлум. В киноверсии этот момент немного по-иному обыгран, там весь конфликт происходит в сознании Голлума. Что здесь происходит на более глубоком уровне? Голлум — это идеальное воплощение инстанции Обвинителя. Само слово "дьявол" (диаболос) переводится именно как клеветник, тот, кто обвиняет и разделяет. В психоаналитическом поле эту же функцию выполняет патологическое Сверх-Я — жестокая, садистическая структура, которая питается нашим чувством вины и ничтожности. Этот внутренний Обвинитель шепчет Смеаголу, что тот слишком испорчен, что пути назад нет, что он не достоин ни прощения, ни человеческого тепла. Обвинитель убеждает его, что единственное, что ему остается — это окончательно слиться со своим симптомом, с Кольцом, которое обещает ему абсолютное, разрушительное наслаждение, заменяющее живую связь с миром. И Смеагол сдается. Он выбирает идентифицироваться с собственным уродством, потому что голос Обвинителя звучит в его голове громче, убедительнее и безопаснее, чем риск довериться надежде. Это классическая трагедия Иуды, который осознал свой грех, но не смог вместить возможность прощения, оставшись один на один со своим внутренним палачом. Так бывает и в реальной жизни, когда мы прислушиваемся исключительно к той части себя, которая с упоением твердит о нашей тотальной испорченности и невозможности изменений. Когда голос Обвинителя заменяет нам Бога, мы закрываем дверь для любого спасения, предпочитая бесконечно вариться в токсичном цикле саморазрушения просто потому, что быть "навсегда проклятым" для психики понятнее, чем выдержать неопределенность чьей-то прощающей любви.

Границы терпимости Есть такой запрос в обществе, как тотальное принятие. Если ты не согласен с моей позицией — ты меня ущемляешь. Как обычно, есть две полярности: я всё и вся принимаю даже в ущерб себе или я вообще всё радикально не принимаю и ненавижу. Оба варианта проигрышны в черно-белом фильтре. Есть ценности, которые в принципе определяют нашу идентичность. Есть порой нормы, призванные их защитить. Если фанатично удариться в их охрану мы получаем тоталитаризм, люди бешено кидаются на инакомыслящих. Но и полностью отказаться равно хаос. Иногда это приобретает странные масштабы даже в рамках евангелизации, как например, недавний случай в Айя-Софии. Смысл таких перфомансов мне не ясен, потому что кроме понтов и нарушения правил тут ничего нет. Насильное и агрессивное навязывание ещё ни к чему хорошему не приводило. Это я к чему. Не стоит прогибаться под изменчивый мир. Ваши ценности на то и ценности, потому что они важны вам. Но ваши не равно у остальных должно быть так же.

Произошло важное обновление. Как вы многие знаете, я не только тексты люблю писать, но и занимаюсь частной практикой. Теперь с такими документами, по ссылке теперь тоже есть обновления. По поводу записи на приём: @psychologist_mari_bot.

При попадании в ту или иную среду необходимо усвоить ее язык, чтобы чувствовать себя в безопасности. Будь то KPI и выгорание в корпоративной, абьюз, травма в психологической, цитаты и догматы на каждый случай жизни в релииозной. Лакан называл эту попытку всё оцифровать и объяснить Университетским дискурсом. Это позиция, в которой знание выступает как абсолютный щит. Если мы подберем правильный термин к нашей боли или чужому поступку, мы обретем над ними контроль. Система замкнулась, смысл вроде найден, но почему-то от этого знания редко становится по-настоящему легче. В психоанализе Лакана есть другой путь — дискурс Аналитика. Это пространство, где аналитик добровольно отказывается от позиции «я знаю, как правильно» и «я сейчас всё тебе объясню». Он становится пустым экраном, позволяя субъекту встретиться со своей Нехваткой, встретиться с тем, что не поддается описанию. Ну и конечно мне удивительно, как все это в моей картине мира пересекается с лютеранским ответом «мы не знаем» по сложным вопросам о Боге, зле, страданиях и тайнах мироздания. Мы не знаем, почему страдает невинный, мы не знаем математики Божьего промысла. Бог открыл нам ровно столько, сколько нужно для спасения, а остальное оставил в тайне. И в этом признании «мы не знаем» нет слабости, в нем кроется огромная свобода. Отказ от Университетского дискурса — от попыток запихнуть Невместимое в прокрустово ложе наших теорий — позволяет нам наконец-то выдохнуть. Не обязательно иметь объяснение для каждой боли, не нужно защищаться от реальности словарями. Иногда высшая форма взросления (и веры, и психики) — это просто стоять перед тайной, не пытаясь ее объяснить, и находить в этом покой.

Threads на днях взорвался новостью о само*бийстве сына Ирвина Ялома. Для общества ничего нового, разрывается между двумя радикальными полярностями. С одной стороны — агрессивные судьи, готовые растерзать любого, кто живет не по их сценарию. С другой — адепты «тотального принятия», которые требуют абсолютной стерильности. Интересно, что в случае с Яломом я почти не увидела прямого осуждения самого факта су*цида. Зато я увидела шквал агрессии, направленной на психологию как таковую: «Он же великий психотерапевт! Как он мог не спасти сына? Значит, ваша терапия не работает!». Вот тут и собака зарыта. Требование от психологии того, чего она дать не может — спасения от экзистенциальной боли, всемогущества и победы над смертью. Невыносимо признать, что даже самый гениальный психолог в мире остается просто отцом, который бессилен перед решением взрослого ребенка (по моим ощущениям, вообще среди известных психологов и психоаналитиков достаточно хороших отцов мало). Но меня зацепило другое: коллеги начали публиковать посты, не побоюсь этого слова, романтизирующие этот поступок, провозглашая су*цид «вершиной свободного выбора и автономии воли» (что, возможно, логично для экзистенциальной парадигмы, но вызывает много вопросов). И вот тут мы подходим к самому важному навыку, который, кажется, мы катастрофически теряем — навыку разделять человека и его поступок. В христианстве есть базовый принцип: «ненавидь грех, но люби грешника». Звучит затасканно, но психологически это сложнейшая задача. Почему-то есть мнение, что если мы не согласны с действием человека (считаем его трагичным, ошибочным, разрушительным), то мы автоматически отвергаем и уничтожаем самого человека. И наоборот: если мы любим и принимаем человека, мы обязаны одобрить и выдать сертификат качества любому его поступку. Это обычная черно-белая логика. Взрослость заключается в том, чтобы уметь выдерживать этот разрыв. Я могу бесконечно сострадать чужому горю, уважать чужую боль и бессилие, но при этом иметь внутренние координаты, которые говорят мне: «Это решение — трагедия, а не победа автономии». Мы имеем право не соглашаться с поступками других. Мы имеем право называть разрушение — разрушением. Это не делает нас жестокими судьями. Это просто значит, что у нас есть своя система координат. Другой момент, конечно, а навязываем ли мы ее остальным с пеной у рта? Настоящая эмпатия рождается не там, где мы стерилизуем реальность от любых оценок, а там, где мы остаемся рядом с человеком, даже когда он совершает непоправимое.

Самая большая ловушка, в которую можно попасть, имея опыт отвержения и непонимания — что больше никогда не надо даже пытаться. Сигнальная система тут срабатывает очень хорошо: вижу опасность, тикаем отсюда. Да, идеальный Другой существует только в нашей фантазии: что будет такой человек, который все поймёт, примет, считает без слов и будет всегда доступен. Хочется здесь вспомнить Франкла и его описание остатка у человека пуповины бывшей связи с трансцендентным. Эта тоска по Другому в этой жизни обречена быть неудовлетворенной. Ведь даже у верующих, которые про это Другого узнали, бывают периоды пустыни (богоосталенности), депрессии и прочее. Но значит ли это, что наши части не стоит никому показывать, а лучше вообще про них забыть? Можно, конечно, попробовать, но все тайное и непризнанное будет стремиться наружу. И да, это риск, открыть это другому. Но без этого построение отношений невозможно. В этом плане, у верующих есть преимущество — они могут открыть эти части Другому. Другой момент, конечно, что это бывает стыдно и невыносимо. Но разве есть то, о чем Бог про вас не знает? Секрет исцеления в том, что оно начинается в тот момент, когда мы решаемся принести свою уязвимость будь то человеку или Богу в молитве, и обнаруживаем, что нас за это не уничтожили. И этот риск окупает эту боль из прошлого.

Я не буду лукавить и скажу прямо: за свою работу я хотела пятёрку. Даже если бы не шла на красный диплом, признание важности того, о чем я пишу, думаю и что хочу развивать — очень важно, в том числе от кафедры и комиссии. 3 года назад меня случайно занесло в Восточно-Европейский Институт психоанализа, и вот сейчас я понимаю, как сильно мне нравится психоанализ и то, чем я занимаюсь. Я целенаправленно не пошла в сторону разграничения веры и психоза — вышла бы за лимит страниц, да и вообще, это заслуживает отдельной работы и исследования (но не убираю в дальний ящик). Маленькая глава закончилась, но при этом она всегда будет частью одной большой истории. И мой восторг, что тему про переживания верующих я смогла принести на кафедру достаточно ортодоксального психоанализа, достойно защитить и получить свою 5ку, будет греть меня дальше. А дальше, как говорится — больше. 😉

В России вышла книга о работе с посткомбатантами и их близкими. Примерно треть книги касается ПТСР в результате военного опыта (это кПТСР, и по данным исследований, и по описанию, но автор использует термин "ПТСР"). Эту книгу написал священник для священников. Она называется "Возвращение: духовные и практические аспекты поддержки участников СВО и их близких". Если, дочитав до этого места, вам захотелось прокомментировать пост с позиции того, что есть очень плохие люди, которым так и надо - я очень прошу вас воздержаться. Люди с военной травмой - это реальность любого воюющего государства. Но обсуждение этой травмы и особенно опыта, который к ней привел, в воюющей стране - это политическое высказывание. В этих условиях у автора - Игоря Куликова, диакона - получилось написать максимально неангажированную и честную книгу, насколько это возможно при его должности. С примерами переживаний военного опыта, которые я бы советовала читать не в любом эмоциональном состоянии. Количество случаев ПТСР в результате военного опыта в книге оценивается "до 15%" - что намного реалистичнее, чем "не более 3%" из выступления в Думе Решетникова, с одной стороны, и "это отработанный человеческий материал" о всех воевавших, с другой стороны. (Есть данные исследований, что в зависимости от военной кампании, частота военной травмы может быть и 37% - но когда официально 3%, озвучить данные о 15% - это уже огромный прогресс). Восстановление может занять до 3 лет, пишет автор. Очень подробно описана феноменология военной травмы - посткомбатанты приходят с ней именно к священнику, а не к психологу. В частности, это стремление воевавших к простым силовым решениям, которые в мирной жизни нарушают УК, а на фронте именно такие решения - единственно правильный вариант: Трудно стоять на светофоре и пропускать людей, когда горит красный свет. Трудно удерживать первый порыв быстро решить конфликт физическими методами. Это ощущение отчуждения: «Ты там не был, ты не можешь понять». Это недоверие к миру: Разрушается базовое доверие к миру. У многих появляются мучительные мысли о том, насколько мир несправедлив и опасен. Многие после возвращения становятся очень скрытными. Как правило, они никому не могут полностью доверить свои мысли и переживания: ни врачу, ни психологу, ни священнику, ни близким, даже если с ними хороший контакт. Это вера в чудо - обратная сторона недоверия, которую я, если бы могла, добавила бы в критерии кПТСР седьмым пунктом, настолько это распространено: Человек может так и говорить: «Мне бы исповедоваться, причаститься, пособороваться, а то мне тяжело, что-то со мной происходит». Этим «что-то» может быть что угодно, в частности, флешбэк (например, постоянные сны о своих погибших сослуживцах либо об одной и той же боевой ситуации). Не имея опыта поддержки военным психологом, не разбираясь в симптомах ПТСР и боевой психотравмы, многие комбатанты считают это чем-то ненормальным и даже сверхъестественным... При таких проявлениях они (и их близкие) считают, что помочь может только Церковь. Причём формат «духовной» помощи представляют в оккультном, магическом ключе: «Мне надо что-то сделать. Куда-то съездить, с кем-то поговорить, какую-то воду выпить, какую-то молитву прочитать, поставить где-то свечку, чтобы это прекратилось» (Напрашивается продолжение: нужно объяснить посткомбатантам про ПТСР, кПТСР, и что восстановление - это немаленькая работа, но автор - священник, и он пишет, что нужно объяснить суть таинств: что они никак не связаны с магией и магическим образом изменить состояние человека не смогут.) Совершенно с тем же запросом сталкиваются и терапевты - вера в то, что возможен титанический точечный удар по симптомам, который точно поможет, в волшебное "все станет хорошо" как противовес безнадежного "все было и будет плохо". Книга будет интересна тем, кому интересен опыт военной травмы.

У Шопенгауэра есть знаменитая притча про дикобразов, которую часто цитируют психологи (Фрейд тоже успел): зимой они жмутся друг к другу ради тепла, но колют друг друга иглами, поэтому вынуждены разбегаться и искать ту самую «идеальную безопасную дистанцию». Вчера наблюдала картину, что даже сфотографировала: три дикобраза сбились в кучу и спят друг на друге, философию они не изучали, им было нормально. Пока смотрела и прокручивала, как я хорошо об этом пошучу, подумалось об интроектах. Интроект — это проглоченная целиком, непереваренная чужая мысль или правило. Мы берем красивую концепцию, умную цитату или родительскую установку («близость — это всегда боль», «люди ранят», «держи безопасную дистанцию») и делаем её своим внутренним законом. Вообще очень удобно жить по Шопенгауэру: можно бесконечно вымерять дистанцию с линейкой, оправдывая свой страх уязвимости тем, что «такова природа вещей, мы же дикобразы» (да, я не особо люблю его параноидально-шизоидное восприятие мира). Но там, где начинается живая психическая работа, обязательно должно появиться сомнение. Сомнение — это вообще великий инструмент деконструкции. Способность посмотреть на реальность и задать себе вопрос: «А что, если это правило прямо сейчас не работает? Что, если это не универсальный закон, а просто чей-то чужой страх, который я почему-то проглотил?». Возможность усомниться в своих жестких установках выбивает почву из-под ног, но именно она возвращает нас к реальности. Потому что иногда наша потребность в живом тепле гораздо больше, чем страх перед чужими иглами. И чтобы это тепло получить, нужно рискнуть забыть умные метафоры и просто подойти ближе.

Прочитала тут пост про один языковой парадокс. Законник просит Христа дать четкий критерий: «кто мой ближний?». Человеку нужна система координат, словарь, закон в конце концов, чтобы очертить границу. Но притча тут не только не дает ответа, но и взламывает саму постановку вопроса: словарная семантика «ближнего» и «врага» стирается. На мой взгляд, тут разворачивается то, как Истина работает с языком. Наш повседневный язык (регистр Символического) — это язык фаллической логики (логики закона, математики, долгов, права, грубо говоря, где есть очерченная граница). Можно очень сильно хотеть, чтобы слово «ближний» имело точное определение, потому что тогда можно рассчитать не только границу, но и праведность. «Я перевел бабушку через дорогу и не убил соседа — план выполнен, я молодец». Невротику жизненно необходим этот бухгалтерский баланс, чтобы чувствовать себя в безопасности. Но там, где сталкиваются человеческий закон и божественное Реальное, язык начинает сбоить. Лакан называл это lalangue (йазык) — живая, пульсирующая материя речи, которая не подчиняется грамматике и логике обмена. Что тут делает Христос: Он берет застывшие, мертвые слова и пропускает через них такой вольтаж смысла, что они плавятся. «Ближний» больше не статус, который можно проверить по паспорту или родству. Это функция, зияние, парадокс, в котором ты обнаруживаешь себя обязанным любить того, кого любить невозможно. Библейский текст принципиально не дает спасительной определенности: он выбивает почву из-под ног, разрушая воображаемые схемы праведности, он оставляет наедине с тайной, где привычные слова больше не работают как щит. И именно в этом провале языка, в этой невозможности всё рассчитать и проконтролировать, и открывается пространство для настоящей, не-математической благодати.

Обычно мы воспринимаем любовь в логике рынка: у меня есть ресурс (внимание, забота, деньги, время), и я его тебе отдаю. Я — наполненный контейнер, который делится с тобой. Но Лакан переворачивает эту логику. «Давать то, чего имеешь» — это не любовь, это обмен или власть. Давать то, чего у тебя нет, означает совсем другое. Это значит прийти к Другому не из позиции своей грандиозности, всемогущества и полноты, а из позиции своей Нехватки. Это смелость сказать: «Я не Бог. Я не могу закрыть все твои дефициты, я не могу стать для тебя идеалом, я уязвим и ограничен». Предложить другому свою Нехватку — это высший акт доверия. Это значит позволить себе быть пустым рядом с ним и не пытаться заткнуть эту пустоту иллюзиями. И именно в этом зазоре, где мы оба признаем, что у нас «нет» того, что сделает нас идеальными, и рождается настоящая встреча.

Я не читаю новости, но недавно увлеклась созданием коллажей: делаю их с изрядной долей кринжа, поэтому специально купила пачку старой доброй желтой прессы, чтобы резать ее на цитаты и картинки. Пока смотрела, что можно вырезать, пробежалась по тексту и поняла, что у меня руках квинтэссенция коллективного бессознательного. Желтая пресса — это такое кривое зеркало, которое показывает, чем на самом деле живет психика, лишенная привычных защит. Там нет полутонов, буквально на 1 странице — «Мощная молитва Николаю Чудотворцу», переворачиваешь лист, а там уже реклама «Проводников тонкого мира», снятие порчи по фотографии и защита от потусторонних сил. А бонусом, как приправа, идут подробные сплетни про знаменитостей. Сплетни про звезд обслуживают потребность в том, чтобы сбросить Идеального Другого с пьедестала. Чтение о чужих разводах и провалах работает как кнопка "слива" для зависти и агрессии, которая в последнее время только копится, но не может быть безопасно доставлена по адресу. А вот соседство мощных молитв с экстрасенсами — это иллюстрация тотальной непереносимости тревоги. Когда Эго слабеет перед лицом хаоса, психика регрессирует в примитивное, магическое мышление. Здесь уже нет разницы между богом и духом предков, потому что религия превращается в чистую коммерцию и функционал. Субъект не ищет встречи или истины. Он пытается заключить сделку: «Я прочитаю молитву из газеты, а ты закроешь дыру в моей безопасности». Этот бумажный винегрет отлично показывает, что как только мы отказываемся от попыток выдерживать неопределенность взрослой жизни, на сцену выходит внутренний напуганный ребенок, готовый скупать амулеты и верить во что угодно, лишь бы вернуть себе иллюзию контроля над реальностью.

Мой друг Алексей Райман перевел и издал книгу врача девятнадцатого века Джона Чейна, посвященную связи психических расстройств и религии. Буду предельно честна, читать первые очерки про застой желчи, воспаленные нервы и приливы крови к мозгу сейчас можно разве что как для исторической справки. Искать там актуальную информацию сквозь призму безнадежно устаревшей физиологии занятие довольно бессмысленное. Но ради пятого и последующих очерков эту книгу определенно стоило переводить. В пятом очерке Чейн перестает быть наивным физиологом своего времени и даёт блестящий ответ на любимый аргумент секулярного общества о том, что религия якобы сводит людей с ума. Будучи клиницистом, он разводит веру и патологию, доказывая, что так называемое «религиозное помешательство» не является следствием Евангелия. Это следствие сломанной психики, которая просто берет теологический словарь для оформления своего бреда или отчаяния (что вполне логично с точки зрения бессознательного). Когда человек в депрессии начинает бесконечно бичевать себя за мнимые грехи, зацикливается на ужасах грядущего суда и отказывается слышать о прощения, это не духовный кризис. Это клиника, где психика использует жесткий фасад Закона, чтобы легитимизировать свое стремление к саморазрушению. Чейн делает революционный для своего времени вывод и прямо запрещает священникам лезть с душепопечением туда, где человеку нужна исключительно медицинская помощь, тем самым защищая веру от обвинений в продуцировании безумия. А в восьмом очерке автор препарирует уже не клиническую, а более массовую повседневную подмену, когда мы начинаем путать веру с аффектом. Мы склонны измерять свою духовность градусом внутреннего тепла, забывая, что наши чувства конечны и напрямую зависят от банальной усталости тела или истощения психики. Чейн показывает, что искать Бога исключительно в экстатических восторгах означает быть заложником собственной биологии. Когда наступает неизбежный спад и эмоции выгорают, человек обрушивается в отчаяние, обвиняя себя в лицемерии или считая, что Бог его оставил. Зрелая же вера, как очень верно подмечает автор, это не перманентный экстаз, а волевой принцип действия. Она способна выдерживать периоды тотальной сухости и тишины, опираясь на внешнее обещание, а не на нестабильный гормональный фон. Отсутствие духовной эйфории оказывается не проклятием и не признаком гибели души, а необходимым этапом взросления, где заканчивается инфантильное потребление эмоций и начинается подлинное доверие в условиях нехватки. В общем, если пропустить устаревшие медицинские пассажи, этот текст становится отличным отрезвляющим чтением для всех, кто привык духовными практиками лечить депрессию и изводить себя виной за периоды внутренней пустоты. #книги@danebombitumenia

Внеплановая заметка: Слава Богу, что я сейчас той точке, что есть. Скажи мне кто-то три года назад, когда я только начинала исследовать тему веры, что это не инфантильный регресс в детство, что я выйду с ней на защиту на кафедре психоанализа ещё и с позитивным откликом от преподавателей, я бы не поверила. Отдельное спасибо и моему научруку (я знаю, он прочитает этот пост) за доверие мне в исследовании. И да, я поняла, что мне нужно писать именно эту тему именно с этим научруком, когда узнала, что он теперь тоже прихожанин нашей церкви. Чудесное (не)совпадение. Так бы я взяла что-то более обобщенное. И ещё раз: Слава Богу и спасибо за всё

Тайный контракт с мирозданием Наблюдаю как отчаянно и по-разному мы обходимся с болью. И как рассыпаемся, когда другие отказываются играть по нашим правилам. У многих из нас (особенно у тех, кто склонен к рефлексии и "духовному росту") есть одна любимая, очень хитрая защита - выбрать путь дипломатии, понимания и тотальной хорошести. Сгладил углы, попытался войти в чужое положение и был удобным, почему бы и да? В глубине души в этот момент мы подписываем с мирозданием тайный контракт: «Смотри, я веду себя идеально, я понимаю мотивы других людей, я никого не раню. Взамен ты гарантируешь мне безопасность и то, что мне не сделают больно». Но проблема в том, что реальность (и другие люди) этот контракт не подписывали. И когда происходит столкновение с чужой злостью, равнодушием или просто эгоизмом, человек буквально рассыпается на части. Ему кажется, что мир сломался, ведь он играл по правилам! Возникает жуткая обида и требование справедливости: «Я же был с вами по-человечески, почему вы со мной так?». Жажда справедливости — это попытка вернуть контроль. Нам невыносимо признать, что другой человек — это отдельная вселенная, и он может ударить просто потому, что может. Логику можно даже не искать. Здесь психология пересекается с христианством. Если бы мир жил исключительно по Закону (где за правильное действие — награда, а за ошибку — боль), мы бы давно закончились. Мы требуем справедливости, забывая, что она безжалостна. Быть «хорошим» и дипломатичным — это часто не про добродетель, а про страх и попытку купить безопасность. Но от боли откупиться нельзя. Взросление (и духовное, и психологическое) начинается в той болезненной точке, где мы рвем этот выдуманный контракт. Где мы признаем: я не могу контролировать Другого своей хорошестью. Мне могут сделать больно, даже если я всё сделал правильно. И как только отваливается эта иллюзия контроля, появляется настоящая свобода — свобода быть живым, злиться, горевать и не рассыпаться, когда мир идет не по твоему плану.

Как мы себя закапываем, когда и так всё плохо Вы так или иначе сталкивались (у себя или у знакомых) с этими фразами: «Как я уволюсь, я же подведу команду», «Какой больничный/отпуск, как они тут без меня справятся?» и т.д. И вроде бы звучит очень благородно. Кажется, что тут про гиперответственность, совестливость и желание контроля. А вот дудки. Здравствуй, нарциссизм, гордыня и чувство собственной исключительности. Ведь если признать, что коллеги спокойно закроют проект без меня, а близкие не умрут от голода, если я перестану их опекать, придется столкнуться с очень болезненной правдой. Если другие справляются без меня, получается, что никакой я не особенный. Меня легко можно заменить, а в бессознательном это часто считывается как уравнение: «меня можно забыть = меня не существует». Мы тащим на себе выматывающие проекты, разрушающие отношения или чужие обязанности не потому, что мы такие добрые ангелы. Мы делаем это, чтобы обслуживать свой нарциссический фантазм о собственной грандиозности. «Я — тот самый атлант, на котором держится это небо. Уйду я — всё рухнет». Это очень хитрая ловушка психики. Спасая других (часто от выдуманной катастрофы), мы спасаемся от собственной экзистенциальной тревоги, от страха обнаружить свои реальные, человеческие размеры. Признать свою "заменимость" — это очень уязвимо, но и освобождающе тем, что мир не рухнет, если я выберу себя, свое здоровье или отдых.