мортиры и перелески.

В предпоследней серии последнего сезона «Рика и Морти» обнаружено «Бытие и время» Мартина Хайдеггера. С логичной последующей реакцией Рика. Это примерно, как если бы Лосяш читал «Опавшие листья» Василия Розанова.

Муза Эдуарда Лимонова, небезызвестная Настя Лысогор, рассказывала, что беспорядочно тратить финансы писатель умел только в ресторанах: «…там он спускал огромные деньги. Вот их как раз и можно было пустить на партию! Он заказывал огромную тарелку мяса и всегда оставлял огромные чаевые». Будьте как Лимонов, тем более, сегодня в 18.00 состоится открытие второго в Москве ресторана Senti Menti совместно с брендом Zielinski & Rozen, что символично — на улице Льва Толстого, 18Б. В меню добавили коктейли по мотивам ароматов бренда, а также обещают подарки и фотобудку. Впрочем, куда без нее в Хамовниках? Не пропустите, и хорошего вечера!

Когда что-либо связанное с постсоветским андеграундом кажется хорошо знакомым либо, как минимум, забытым, в дело вступает издательство «Носорог» с удивительным материалом «Ленинград» — коллективным романом-путешествием четырех знаковых авторов американской «языковой поэзии» (Майкла Дэвидсона, Рона Силлимана, Барретта Уоттена и Лин Хеджинян). Метафизический травелог стал результатом поездки американских поэтов в уже не конвенциально советский Ленинград, но ещё не постсоветский Петербург, по приглашению поэта Аркадия Драгомощенко, а формальным поводом стала международная конференция. Как справедливо замечено в предисловии, в истории русского и американского искусства первой половины ХХ века было крайне мало случаев личного взаимного пересечения. Затем более-менее последовательные попытки предприняли только битники, тогда как визиты Витгенштейна, Каммингса или Драйзера в СССР едва ли служили намерению наладить связи. Окончательно исправляться пришлось грядущим. На деле перед нами четыре масштабных эссе, объединенных разве что намерением дорушить коммуникационные баррикады, однако разительно отличающихся и в восприятии, и в деталях, и в способе изложения. Пригов, Парщиков, Тимоти Лири, КГБ, Союз композиторов, «Маленькая Вера», кооперативные магазины, Уолт Дисней и американские марксистские газеты, Медный всадник, ящики с «Хайнекен», эмигранты-коллекционеры и, наконец, Джефф Кунс, Пушкин и папиросы «Опал» в одном абзаце, — все, казалось бы, знакомые донельзя крестражи и символы, которые предстают совершенно в иной оптике. Кроме того, символичность присутствует и в названии. «Остранение» — это концепт, введенный в 1917 году Виктором Шкловским в статье «Искусство как приём». Согласно ей, «остранением» следует считать «вывод вещи из автоматического восприятия»; метод описывать что бы то ни было будто увиденным впервые. Что очень немаловажно (и принципиально для меня), в книге абсолютно отсутствует карго-культ в духе «АМЕРИКАНЕЦ о русской поэзии» или «АМЕРИКАНКА плывет по Фонтанке». Исключительно взаимное наслаждение). А предзаказ уже здесь, между прочим.

«Одиссея». Путь травмы в Ионическое море лужу. Перво-наперво следует сказать, что перед нолановской экранизацией во что бы ни стало необходимо ознакомиться с поэмой Гомера хотя бы по верхам. Причина тому — метод деконструкции и столь излюбленное Ноланом нелинейное повествование. Без даже поверхностного понимания гомеровской хронологии вы потеряете главное — режиссерскую оптику, справедливо утверждающую, что грехи людей — это их же бремя, не говоря о вине, а вовсе не богов, мифа либо рока. Недаром экранизация предельно демифологизирована, а за тех, что над нами (ними), отвечает разве что Афина-Зендея. Впрочем, данная истина — единственный плюс картины. Было очевидно задолго, что идти на «Одиссею» в ожидании исторического ликбеза или блокбастера, в рамках которого геройские герои по-геройски геройствуют, как минимум, опрометчиво, равно как и отыскивать неточности и шероховатости наподобие «не тех кораблей и доспехов», чем явно был раздосадован знаменитый антиковед Илон Маск. Для чего Нолан это осуществил? Да ни для чего. «Одиссея» — не кино об античности, но кино о современности в соответствующих декорациях. Нолан во всех смыслах спускает Одиссея на землю, меняя привычный образ трикстера и величайшего из авантюристов на маргинализированного и съедаемого совестью ветерана с ПТСР — как оказалось, метафизические и не только страдания весят куда больше пира головорезов и «вьетнамских троянских флешбеков». Вполне здоровый подход. Вместо грандиозного мифа продемонстрировать путь травмы, а также по ходу дела изобличить человечество. Так в чем же проблема? Во всем остальном. В «Одиссее» нет никого, кроме Одиссея. Конечно, Нолан мог бы препарировать поэму и как историк, и как хроник, и как интерпретатор современности, но явно не как психотерапевт (к тому же, весьма посредственный) Одиссея. Все персонажи, которых язык не повернется назвать второстепенными, по масштабу проработки уплотнены до мультфильма «Геркулес». Поверх всего этого витает страдальчески-героический дух военного преступника, которым застелена вся ткань кино. От этой нарочитой монументальности «Одиссея» элементарно давит. Если мужские персонажи ещё кое-как проделывают некие смысловые кульбиты, то женские упрощены до архетипичности в оптике уездного театра. Нелинейное повествование? Отлично. Только зачем для него переворачивать с ног на голову важнейшие сцены, например, историю с Циклопом? Важнейший элемент эпоса, который не деконструирован — он буквально перевран. Убрано в ящик возвращение Одиссея, без которого невозможно представить экранизацию. Сотни восхищенных комментаторов сообщают, как изящно Нолан интерпретировал происходящее на экране в качестве внутреннего мира героя. Сотни рассерженных негодуют о лодках викингов и призывают линчевать Лупиту Нионго. Только зачем Нолану понадобился Гомер? Рассказать, что нынешний мир пылает, и мы в этом виноваты? Порядочные и неглупые люди в курсе и без того. Что каждый герой античных и не только войн — по совместительству военный преступник? Весьма неожиданно. Что человечество взывает куда-то вовне, а следовало бы глядеть внутрь? Мудро. Вопрос один: а где здесь, собственно, «Одиссея»?

Всё-таки я доосилил все восемь частей в меру знаменитого материала Дмитрия Галковского, где в частности тот утверждает, что «12 стульев» наряду с «Золотым теленком» изошли от пера вовсе не Ильфа и Петрова, а Михаила Афанасьевича Булгакова. (Первая часть здесь, про «стулья» фундаментально начинаются с пятой,). Если с фразой «это так плохо, что хорошо» все более-менее понятно и без того, то теория об авторстве Михаила Афанасьевича бредова до той же степени гениальности, до коей она изящно преподнесена, непревзойденно структурирована и дотошно разложена по полочкам. Я бы в целом рекомендовал освоить ее различного рода повесам, дабы на околоинтеллектуальных сборищах, когда о Жане Жене и Константине Вагинове беседовать не к месту, втирать галковщину со знанием дела марамойкам, сообщая, например, что Катаев выведен в дилогии не в качестве инженера Брунса, а в лице модного писателя Агафона Шахова. Ибо горланить Бориса Рыжего способен любой дурак. Вообще, Галковский не просто мастер конспирологии; он с ней, что называется, как мать и дитя, как поэт и лира, как Ерофеев и денатурат. Но одно дело болтать про вездесущих масонов, сведенборгианцев и декадентские оргии большевиков с выдуманной биографией, и совершенно другое — придумать «такое» о Булгакове. Как ни странно, все получилось. И если Курехин занимался чем-то подобным, абсурд эстетизируя, а искусство как таковое нивелируя, порой даже возводя в ранг мема, то ДЕГ не строит воздушные замки — напротив — он восхищен якобы булгаковским гострайтингом, и сам упорно верит в собственные «выводы», как школьница в ходе сочинения изматываясь в поисках стилистических сходств. Это некое литературное сектанство. Придумал бред и пестуешь его до посинения, и получается вполне себе и логично, и элегантно. Короче, идеально. Витрувианский человек в Гефсиманском саду. Отойдя от общих слов, в исследовании есть два гениальных собирательных панчах. Гениальных по уровню подачи и логики и в то же время степени безумия: 1 — То, что написано в романах о Маяковском в лице Ляписа Трубецкого — это «окончательная сатанинская разделка человека» (Галковский даже вставил образ из Босха и Брейгеля с духовым инструментом в заднем проходе у человека). У Булгакова, в отличие от Ильфа/Петрова, к Владимиру были свои счеты, только он был способен так его унизить, поэтому он и автор «стульев». 2 — Галковский не был бы собой, если бы не тема евреев. Дадим слово автору: «Из десятка персонажей второго плана еврей в романах только один – панталоне Паниковский. И это самый худший персонаж: грязный, жалкий, трусливый, настырный и подловатый неудачник, умирающий на обочине дороги как собака». Здесь, как говорится, без комментариев. Все логично. Романы — дело рук Булгакова. Кстати, весьма симптоматично. Когда конспирология подходит к концу, Галковский становится образцовым правым публицистом третьей руки с воздыханиями наподобие: «Булгаков умер – русский мир, смертоносный и дьявольский для советских, впал в анабиоз». Некролог в газете. Во-первых, рекомендую это безумие всем и каждому. Помимо того, что ощущения от цикла напоминают вполне себе трип, он, кроме шуток, взаправду наводит на новые мысли. Во-вторых, это, конечно, нужно экранизировать. Как Жижека с его «Киногидом извращенца». Это было бы настоящее поп-искусствоведение, после которого люди пойдут перечитывать всех вышеперечисленных, а не все ваши заумные проповеди чавкающих скучных дедов.

Французский философ Жан Бодрийяр исследовал еду не как способ утоления голода, а как часть системы знаков. То есть, в ресторане еда стирает границы между потреблением еды и искусством. В связи с этим, горячо рекомендую заведение, где тезис воплощается в полной мере — Nene. А по промокоду МОРТИРЫ скидка 15% на все меню до 19 июля! Nene, Москва, Большая Грузинская, 76.

Когда как не в преддверии первого полуфинала ЧМ вспомнить о главном кинопересечении футбола и философии. «The Philosophers’ Football Match» — скетч труппы «Монти Пайтон», снятый специально для западногерманского телевидения, в рамках которого команды, представляющие величайших философов Германии и Греции, играют в футбол, а каждый игрок олицетворяет собой символ философской мысли. Предварительно сообщается, что в полуфинале немцы обыграли англичан с их выдающимся защитным трио в лице Бентама, Локка и Гоббса. Роль Канта на поле, к слову, исполнил режиссер Терри Гиллиам. Матч проходит в Мюнхене, вместо игры «спортсмены» попросту рассуждают на поле, однако в то же время команды выстраиваются по тактическим схемам, включающим «картезианскую» и «лейбницевскую» логику. Единственный, кто пытается играть — это Архимед, который в конце концов кричит «Эврика!» и забивает единственный гол. Судья Конфуций засчитывает взятие ворот, что вызывает предсказуемые дебаты: Ницше обвиняет его в отсутствии свободы воли, Маркс ссылается на офсайд, а Кант утверждает, что матч и вовсе существует лишь в воображении. Судит все это действо бригада в составе Конфуция, Фомы Аквинского и Августина Блаженного. Смотреть здесь.