Кенотаф

— Вы на следующей выходите? Я отвлекаюсь от книжной страницы; секунду-другую пытаюсь припомнить, где вообще нахожусь. Вагон метро, подъезжаем к «Обухово». — Да, простите. Выхожу. «Дождь льет без остановки, вонючая грязь становится все более зловеще-желтой… черные умирающие деревья истекают соком. Я больше не художник, интересующийся и любопытный, я — посланник…» Я уже писал в «Кенотафе» о книге именно с этой обложкой: «Totes Meer» Пола Нэша украшала небольшое карманное издание великого романа Эриха Марии Ремарка. Первый раз дочитав его, я закрыл книгу — и заплакал. А затем начал читать снова. Настолько мне не хотелось с этим миром расставаться. Ремарка я прочитал очень вовремя. Мне было 13–14 лет, и мучительная, медленная, с мрачным юмором сага идеально легла на мое взросление. То, что позже станет привычным набором военных сюжетов, я встречал почти впервые: злобный офицер из учебки, солдатское братство, которое по мере войны все больше перемещается в царство Аида; крысы, вши, голод, жадность, героизм. И смерть, очищенная от пошлого пафоса и героизация пережитого. С тех пор книгу я не перечитывал — и вряд ли стану. Она слишком цельно врезалась в память подростковым образом, превратилась в core memory. Такие вещи лучше без большой нужды не трогать. Но вместе с текстом в память проник и визуальный образ — груда обломков немецких самолетов на обложке. Спасибо дизайнеру Александру Кудрявцеву, оформлявшему ту серию АСТ: благодаря ему было удобно знакомиться с мировой живописью — у Кафки там был плакат Этьена Делессера, у Воннегута Фрида Кало, на других обложках появлялись О’Киф, Милле, Кандинский, Сутин. Что это Нэш, я узнал годы спустя. Тогда передо мной было просто зловещее, магнетическое полотно: неполный диск Луны над кладбищем машин, безмолвие, ни одного человека. Так для меня сложился мощный визуальный образ войны. Не только Первой мировой — Войны вообще. Тем смешнее, что антивоенным высказыванием картина не замышлялась. Нэш еще до Первой мировой писал странные, тревожные английские пейзажи, словно подернутые пленкой потусторонности. На фронте этот язык оказался страшно уместен: вместо людей — изуродованные деревья, вместо тел — взрытый артиллерией грунт. В 1940 году Нэша вновь сделали официальным военным художником, теперь при министерстве авиации. С чиновниками он не сработался: его образы казались им слишком абстрактными. На свалке разбитых самолетов под Оксфордом Нэш увидел море мертвого металла и написал «Totes Meer». Там лежали и британские машины, но на картине он оставил немецкие: замысел был вполне боевой, даже пропагандистский. Нэш хотел печатать изображение на листовках и сбрасывать их над Германией — вот, мол, смотрите, что стало с вашей авиацией. Затея не состоялась. И, пожалуй, к счастью. Нэш хотел сделать агитку о поражении врага, а создал картину, в которой победителей вообще не видно. Немецкие кресты растворились в мертвом пейзаже, самолеты стали тушами, льдинами, мусором; конкретная война — образом войны как таковой. Как же мало автор властен над дальнейшей жизнью собственного опыта. Нэш вложил в полотно одно сообщение, история услышала другое. А десятилетия спустя дизайнер поставил его на обложку романа о другой мировой войне, и тринадцатилетний мальчик в петербургском метро увидел уже третье — один из образов, на которых потом будет держаться его собственное представление о войне. А в книге Пауль смотрит на военнопленных и понимает, что ему их жалко, но отчетливо знает: при иных обстоятельствах и он, и они снова стали бы стрелять друг в друга. «Мне становится страшно; мне нельзя додумывать эту мысль до конца. Этот путь ведет в бездну. Для таких размышлений еще не пришло время. Но я не забуду, о чем я сегодня думал, я сохраню эту мысль, запру ее в своем мозгу, пока не кончится война». #коврик_у_кенотафа #сенников

Сегодня делимся с вами цитатой из необычного источника — деревенской хроники, написанной Гартихом Зирком, крестьянином из общины Вром. Эти слова он записал в 1628 году — через 10 лет после начала Тридцатилетней войны. Он начал вести свой дневник на Рождество 1615 года — и продолжал, с перерывами, вести эту летопись до 1664 года. Почти вся эта хроника велась на фоне Тридцатилетней войны; для него лицом того многолетнего конфликта были мародерствующие солдаты, фуражиры и военные комиссары. Он набожен — как и положену человеку его времени и происхождения. Свою запись о наводнении, случившимся в ночь с 11 на 12 октября 1634 года, он начинает словами «разгорелся гнев Божий». Внимателен к слухам. Например, таким мрачным: «30 мая 1619 года в Теллингштедте стреляли в попугая, но в тот день так и не смогли его сбить. Мартен зарядил и взвёл своё ружьё и поставил его перед собой на землю. Замок сорвался, и он выстрелил себе в нижнюю челюсть и в голову». И очень хорошо примечает знамения свыше: «Зимой 1612 года к востоку от Рендсбурга, в Баверайде, подо льдом в воде было видно великое чудесное знамение, такое, что едва ли можно рассказать или описать его. Коротко говоря, оно было почти кроваво-красным и сложилось во множество образов: лошадей и всадников, женщин, коров, овец и волов». Хроника не оборвалась с его смертью — ее продолжали писать его соседи, их дети и внуки. Впрочем, важнее то, что Зирку довелось увидеть исполнение своих желаний еще при жизни. #цитаты_на_кенотафе Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Счастье сложно описать, трудно уловить, невозможно однозначно определить. Оно может быть совсем неприглядным, неожиданным и странным для окружающих, а иногда над самыми счастливыми минутами мрачно нависают тени грядущих трагедий. Участница бразилького карнавала, 2026 год. #в_поисках_счастья Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

У всех есть возможность сказать своё последнее слово — хотя не всегда тот, кто его произносит или пишет, знает, что именно оно окажется последним. В этой рубрике мы очищаем последние слова от налёта времени и даём вам возможность посмотреть на них отвлечённо. Сегодня — легендарные последние слова американского актёра Хамфри Богарта. #последние_слова Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

В поисках неудачника: биограф-экспериментатор идет по следам католического барона Стопка пожелтевших писем. Старые фотоснимки. Картины. Рассеянные по библиотекам романы, рассказы, рукописи. Заметки в региональной прессе. И странный образ, оставшийся в памяти у очень разных людей — тень чудака, который искал многое, теряя по пути то малое, что имел. «В поисках Корво: опыт биографии» А. Дж. А. Симонса и сегодня кажется удивительно современной книгой. А уж в 1934 году, когда она впервые увидела свет, эффект должен был и вовсе будоражить умы. Документальная биография уже умершего человека построена как рассказ о том, как автор ищет обрывки исчезнувшей жизни, разбросанные в самых разных точках Англии и Италии, проходит теми путями, что давно заросли бурьяном да травой, скользит по глади венецианской лагуны. И что за жизнь это была! Да, а правда, что за жизнь? Симонс начинает свой поиск (почти как начало пути к Граалю) с того, что читает роман, посоветованный ему приятелем. Симонс никогда не слышал ни о названии — «Адриан VII», ни об авторе. На обложке красуется имя — Барон Корво. А под обложкой — странная история, искусно написанная довольно цветастым языком: рассказ о том, как англичанин-католик, живущий в Лондоне на рубеже XIX и XX веков, немало в жизни пострадавший от козней множества врагов, вдруг получает приглашение отправиться в Рим, где его, ко всеобщему удивлению, избирают папой римским. О, тут-то он и получает возможность развернуться. Избрав себе имя в честь единственного папы-англичанина, он начинает бешеную активность, стремясь реформировать церковь, а также наказать недругов и вознаградить друзей. Но все обрывается так же внезапно, как и начинается: папу убивают, а весь Рим и мир могут вздохнуть спокойно. Завороженный стилем и изобретательностью рассказа, Симонс решает разузнать все, что только можно об авторе этой странной и удивительной книги. Он пишет множество писем по самым разным адресам и понемногу начинает понимать, что к чему. Вагнер в свое время писал о своих отношениях с деньгами: «Боже милостивый, да те суммы, которые я мог бы „заработать“ в Америке, — их люди должны дарить мне, не требуя взамен решительно ничего, кроме того, что я и так делаю, потому что это и есть самое лучшее, на что я способен». О, как понимал бы его барон Корво — он же Фредерик Рольф. Выходец из семьи среднего достатка, он питал к женщинам отвращение и страх, зато всей душой любил мужчин — и в юности решил связать свою судьбу с Католической церковью. Англичанин-католик — уже случай особый, но Рольф всю жизнь был человеком, который шел своим путем. Главная черта Корво — не столько в неуловимости (хотя название и метод книги на это отчаянно намекают), сколько в умении воспроизводить в жизни одну и ту же схему. Обладая недюжинным талантом, Корво раз за разом находил сторонников, патронов, друзей и любовников — но затем собственными руками разрушал даже тот неглубокий фундамент, который ему удалось построить на зыбком песке. Полагая, что мир серьезно недодает ему славы, денег и свободы, он раз за разом обрушивался с яростью на очередного благодетеля, считая, что именно он-то и виноват в том, что все идет не так. Изгнанный и пристыженный, он уходил куда-то, начиная все с начала. Раздражающий и своенравный человек, внутренне отводящий себе очень высокое место в мире, но постоянно сталкивающийся с тем, что мир этого места за ним не признает, — ох, как много в этом образе знакомого и понятного. Мечущийся, параноидальный, постоянно пишущий человек, во всем видящий угрозу — и склонный встречать ее с открытым забралом. Но в этом и сила книги Симонса: постепенно она перестает быть только историей одного невыносимого чудака. От него остаются пожелтевшие письма, старые снимки, чужие обиды и ревность, несколько книг на полках. Симонс собирает из этих обломков барона Корво — и заставляет думать: а из какого сора когда-нибудь будут собирать нас? #сенников #рецензии_на_кенотафе

2010-е: Смерть лектора В новом тексте из цикла Андрея Останина «Аркадия и Беотия» автор скользит по волнам памяти и вспоминает своих бывших. Лекторов, конечно — тех, под чьи рассказы можно было и вздремнуть, и поиграть в видеоигру, и поболтать с приятелем. Кем были они, люди, затерявшиеся в десятые годы внутри огромной и неповоротливой формы высшего образования прошлого? И куда все придет? Поздняя осень 2011 года. В муках разбитого юного сердца с питерского зябкого утреннего мороза я вваливаюсь в аудиторию-амфитеатр, где уже сидят ребята, чьи имена останутся только на фотографиях в забытой группе потока в ВК. За окном — мутный канал Грибоедова; короткие пальто той моды упадка топшопа, женские — часто странных кислотных цветов, свалены на скамейки: говорят, из гардероба воруют. В аудиторию заходит лектор, зачем-то заставляет всех встать. Лекция — «Введение в экономику» — зачитывается с ветхих рукописных листов, проектор с уродливым VGA-разъёмом теряется среди других предметов интерьера. Умудрённый брошенным приличным вузом пожилой двадцатилетний сосед утомлённо вздыхает мне на ухо: «Опять вульгарный марксизм». Я не очень понимаю, что всё это значит, и пытаюсь конспектировать на дешёвом нетбуке. Ребята побогаче делают то же самое на первых айпадах. Минут через двадцать наши силы закончатся — я начну разбирать пасьянс «Паук» на четырёх мастях, парни — резать вылетающие на экран фрукты. Через час бубнёж лектора закончится — перекур, на котором юные провинциальные герои хвастаются своими подвигами прошлой ночи на Думской; дальше — бубним странные доклады на семинаре. Прыжок на восемь лет вперёд и в другую локацию — мои попытки получить высшее образование никак не заканчиваются. Вечный шум Садового кольца за окнами удачно забивает попытки юного студента магистратуры на ходу, с экрана мобильника, извратить структуру википедийной статьи в подобие доклада. Преподаватель спит с открытыми глазами. Хорошо, что шумно: можно спокойно читать нужные тг-каналы, разного рода статейки, подбирать лекцию на ютубе под вечернюю готовку на кухне общежития. Мне повезло — учёба на не самых интересных программах в не самых сильных вузах позволила честно прочувствовать гниение системы (как минимум — гуманитарного) высшего образования, выстроенной на обманчивой эксклюзивности знания. Десятые — какое счастье! — стали концом эпохи старого способа передачи знания, сформировавшегося в привычном понимании где-то в послевоенные годы, когда университетская подготовка стала по-настоящему массовой, а зародившегося задолго до этого. Ковид и зумовские окошки нанесли первый серьёзный удар — какой смысл что студенту, что преподавателю ходить в потёртые аудитории по каше из снега и реагентов? ИИ через несколько лет поставил под вопрос бессмысленную писанину докладов и курсовых. Формат цикла, слава Богу, разрешает мне не заниматься ближней футурологией, да и какого-то ответа на то, что будет дальше, у меня нет. Я могу только вспоминать последние хосписные дни пациента, сиделкой при котором мне повезло (?) провести прошлое десятилетие. Буду ли я по нему скучать? Воображаемая ностальгия всё равно будет строиться на аспирантах-романтиках Стругацких и Шурике, вынужденно увязавшемся за Лидочкой. Реальность стухнет за образами. Жизнь же будет идти своим чередом вне зависимости от содержания пар или того, что придёт им на смену. Студенты будут спорить о том, в чём не разбираются, и пить пиво в общественных местах. Я на это надеюсь. #останин #аркадия_и_беотия Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Прим. 18 Случайно наткнулся на утверждение, что иконописец Абрам Балашов, порезавший в 1913 году картину Ильи Репина «Иван Грозный и сын его Иван 16 ноября 1581 года» с криком «Довольно крови!», был душевнобольным. Что-то я сомневаюсь в этом диагнозе. #простаков #примечания_на_кенотафе