ЕГОР СЕННИКОВ

Открытие Испании: печаль с чеховскими мотивами Откуда у парня испанская грусть? По версии Ильи Эренбурга, испанцу есть о чем печалиться, ведь его жизнь — постоянная борьба с природой, землей и социальным устройством. В новом тексте из цикла «Улица Ильи Эренбурга» резидент «Кенотафа» Егор Сенников размышляет о том, что первое странствие писателя по Испании говорит о стране, об авторе и о России. «Бог и Отечество — непобедимый союз: в угнетении и кровопролитии им нет равных». Уроженец Арагона, сухого и печального края, где даже случайное облако на небе приносит людям радость, Луис Бунюэль был страстно влюблен в Испанию. Но она же — повод для печали. Родную страну Бунюэль изучает наощупь: для него одинаково важны фактура ткани и гнилые зубы бедняка, колкость монашеской власяницы, аромат цветов и соленый привкус пота обычного кампесино. В 1931 году в эту страну, край камня, засохшей крови, католицизма и Инквизиции (так ее видел другой великий испанец - Дали) едет Илья Эренбург. Он бывал уже здесь раньше, но видел совсем немногое - в 1920-е годы пробрался в страну, нелегально перейдя франко-испанскую границу, немного углубился, но вскоре повернул обратно. После того как в 1931 году в Испании избавились от монархии и провозгласили республику, он, наконец, смог вырвать визу из рук испанского консула в Париже - тому не нравился ни Эренбург, ни его книги, но республика провозгласила курс на открытость и ему пришлось впустить нежеланного гостя. Он уже бывал здесь, но видел немного: в 1920-е нелегально перешел франко-испанскую границу, немного углубился в страну и повернул обратно. После падения монархии и провозглашения республики в 1931-м Эренбург наконец получил визу у испанского консула в Париже, которому не нравились ни писатель, ни его книги. Чужая страна почти неизбежно заставляет путешественника вспоминать свою. Родина приучает нас не только к языку и пейзажу, но и к способу видеть. Для петербуржца другие города могут казаться слишком хаотическими, изломанными; не городами вовсе. Сердце шотландца может забиться быстрее, стоит ему увидать зеленые холмы и горы Дарджилинга. Голландец, наверное, затоскует в Варшаве, ему будет не хватать воды и каналов. «Мы, испанцы: утром — месса, днем — коррида, вечером — бордель. А во что всё это сливается? В печаль». Это уже Пикассо, многолетний друг Эренбурга, также смотревший на Испанию со смесью грусти и любви. Испания Эренбурга - это страна крайностей, почти по Дали. Здесь разодетые кабальеро пьют свой кофе на Гран-Виа в Мадриде, а вечером ведут молоденькую проститутку в гостиничный номер. Здесь нищие крестьяне возделывают злую, сухую землю, но даже последний бедняк исполнен достоинства и не будет унижаться за деньги; лучше умрет, с голоду, но не даст и намека на слабость. Кажется, это же потрясло историка Аппиана, описывавшего осаду Нумансии - и как защитники крепости предпочли умереть, но не сдаваться Риму. И он видит здесь многое из России своего детства и юности. Родина мерцает через столоначальников и жандармов, карикатурных богачей и содержанок, транспортную разъединенность страны, где роскошные поезда соседствуют с развалюхами, способными ползти сто километров весь день. Местные помещики поражены какой-то «чеховской» печалью: во всем сквозит желание застрелиться, но никто не совершает последнего шага — не из страха, а из той же апатии. Как у Трофимова в «Вишневом саде»: «…у нас нет определенного отношения к прошлому, мы только философствуем, жалуемся на тоску или пьем водку». Или, даже, пострашнее: «Тоска громадная, не знающая границ… так она бы, кажется, весь свет залила, но ее не видно». Эренбург едет по стране, где горе смешано с песком, беспощадно глядит на нее и мечтает о том, что здесь когда-нибудь всё изменится. Он вернется через несколько лет — когда сухие поля, на которых копошатся бедняки, будут залиты кровью. #улица_эренбурга #сенников Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Из парижского журнала Vu, март 1935 года Две эксклюзивные фотографии «VU». На первой: войска Рейхсвера, собравшиеся на Дворцовой площади, в конце Унтер-ден-Линден, ожидают прибытия Гитлера. Канцлер собирается провести смотр войск в сопровождении всего германского Генерального штаба. На второй: энтузиазм немцев в прошлую субботу после провозглашения возвращения обязательной воинской повинности. Берлинцы поют национал-социалистический гимн под окнами рейхсканцелярии и требуют появления фюрера.

Москва - город сплошной грамотности Фотоколлаж 1934 года

Товарищи! Очень надеюсь, что вы любите энергетики, нейрослоп, а также сможете предложить мне подработку. По крайней мере, кому-то из вас я с подработками когда-то точно помогал, а добро, как поговаривают, возвращается бумерангом. Но это не точно. Итак! Меня зовут Паша Никулин, Я пишу и редактирую последние 18 лет. По сложности — от короткой подписи к фото до академического текста. Придумывал с нуля книги, форматы, доводил до ума чужие тексты и написал кучу своих. Делаю печатный альманах moloko plus, преподаю в РГГУ, веду свой собственный курс и консультирую начинающих журналистов. Выпускал книги в directio libera, репортёрил для кучи российских и зарубежных СМИ, балловался SMM, писал и читал лекции, вел семинары. Короче занимался всем, что связано с буквами, словами и предложениями. Резюме пришлю по запросу. Журналист и культуролог в поиске подработки. Так что если хотите дать мне подработку, то пишите на @lxtkhr Лайк, шер, репост, а также передай другому. Всех обнял!

— Вы на следующей выходите? Я отвлекаюсь от книжной страницы; секунду-другую пытаюсь припомнить, где вообще нахожусь. Вагон метро, подъезжаем к «Обухово». — Да, простите. Выхожу. «Дождь льет без остановки, вонючая грязь становится все более зловеще-желтой… черные умирающие деревья истекают соком. Я больше не художник, интересующийся и любопытный, я — посланник…» Я уже писал в «Кенотафе» о книге именно с этой обложкой: «Totes Meer» Пола Нэша украшала небольшое карманное издание великого романа Эриха Марии Ремарка. Первый раз дочитав его, я закрыл книгу — и заплакал. А затем начал читать снова. Настолько мне не хотелось с этим миром расставаться. Ремарка я прочитал очень вовремя. Мне было 13–14 лет, и мучительная, медленная, с мрачным юмором сага идеально легла на мое взросление. То, что позже станет привычным набором военных сюжетов, я встречал почти впервые: злобный офицер из учебки, солдатское братство, которое по мере войны все больше перемещается в царство Аида; крысы, вши, голод, жадность, героизм. И смерть, очищенная от пошлого пафоса и героизация пережитого. С тех пор книгу я не перечитывал — и вряд ли стану. Она слишком цельно врезалась в память подростковым образом, превратилась в core memory. Такие вещи лучше без большой нужды не трогать. Но вместе с текстом в память проник и визуальный образ — груда обломков немецких самолетов на обложке. Спасибо дизайнеру Александру Кудрявцеву, оформлявшему ту серию АСТ: благодаря ему было удобно знакомиться с мировой живописью — у Кафки там был плакат Этьена Делессера, у Воннегута Фрида Кало, на других обложках появлялись О’Киф, Милле, Кандинский, Сутин. Что это Нэш, я узнал годы спустя. Тогда передо мной было просто зловещее, магнетическое полотно: неполный диск Луны над кладбищем машин, безмолвие, ни одного человека. Так для меня сложился мощный визуальный образ войны. Не только Первой мировой — Войны вообще. Тем смешнее, что антивоенным высказыванием картина не замышлялась. Нэш еще до Первой мировой писал странные, тревожные английские пейзажи, словно подернутые пленкой потусторонности. На фронте этот язык оказался страшно уместен: вместо людей — изуродованные деревья, вместо тел — взрытый артиллерией грунт. В 1940 году Нэша вновь сделали официальным военным художником, теперь при министерстве авиации. С чиновниками он не сработался: его образы казались им слишком абстрактными. На свалке разбитых самолетов под Оксфордом Нэш увидел море мертвого металла и написал «Totes Meer». Там лежали и британские машины, но на картине он оставил немецкие: замысел был вполне боевой, даже пропагандистский. Нэш хотел печатать изображение на листовках и сбрасывать их над Германией — вот, мол, смотрите, что стало с вашей авиацией. Затея не состоялась. И, пожалуй, к счастью. Нэш хотел сделать агитку о поражении врага, а создал картину, в которой победителей вообще не видно. Немецкие кресты растворились в мертвом пейзаже, самолеты стали тушами, льдинами, мусором; конкретная война — образом войны как таковой. Как же мало автор властен над дальнейшей жизнью собственного опыта. Нэш вложил в полотно одно сообщение, история услышала другое. А десятилетия спустя дизайнер поставил его на обложку романа о другой мировой войне, и тринадцатилетний мальчик в петербургском метро увидел уже третье — один из образов, на которых потом будет держаться его собственное представление о войне. А в книге Пауль смотрит на военнопленных и понимает, что ему их жалко, но отчетливо знает: при иных обстоятельствах и он, и они снова стали бы стрелять друг в друга. «Мне становится страшно; мне нельзя додумывать эту мысль до конца. Этот путь ведет в бездну. Для таких размышлений еще не пришло время. Но я не забуду, о чем я сегодня думал, я сохраню эту мысль, запру ее в своем мозгу, пока не кончится война». #коврик_у_кенотафа #сенников

Друзья, очень зову вас в субботу прогуляться по Семенцам, бывшей слободе Семеновского полка, бывшему квази Латинскоому кварталу, району мелких ремесленников и крупных промышленников, разночинцев и поэтов. Суббота, 15 августа, 13-00. Район Семенцов, с которым связано известное мнемоническое правило Разве Можно Верить Пустым Словам Балерины? Большой и очень герметичный район, куда обычно не ступает нога туриста, да и местные не все знают про маленькие сокровища микрорайона. А тут ведь жили не только бунтующие студенты Технологического института и солдаты Семеновского полка. Тут в разное время жили Достоевский и Гиппиус с Мережковским, Агриппина Ваганова и Белинский, Федор Сологуб и Дельвиг с Баратынским, Мандельштам и Лидия Клемент, снимал меблированные комнаты Блок для встреч с Любовью Менделеевой, бывали Пушкин и Добужинский, Ахматова и Есенин, здесь делали бомбы эсеры и убили Леньку Пантелеева, тут есть изумительные дома в стиле модерн, и тут особая атмосфера, абсолютно особая, это я вам как бывший житель этого района вам гарантирую. Встречаемся в 13-00 перед выходом из метро Технологический институт и гуляем три часа по пустынным, но полным истории Семенцам. Стоимость 1600 рублей, оплата на Т-банк по тлф 89052059994 с пометкой экскурсия (ну или наличными при встрече). Запись в комментариях и личных сообщениях.

Сегодня делимся с вами цитатой из необычного источника — деревенской хроники, написанной Гартихом Зирком, крестьянином из общины Вром. Эти слова он записал в 1628 году — через 10 лет после начала Тридцатилетней войны. Он начал вести свой дневник на Рождество 1615 года — и продолжал, с перерывами, вести эту летопись до 1664 года. Почти вся эта хроника велась на фоне Тридцатилетней войны; для него лицом того многолетнего конфликта были мародерствующие солдаты, фуражиры и военные комиссары. Он набожен — как и положену человеку его времени и происхождения. Свою запись о наводнении, случившимся в ночь с 11 на 12 октября 1634 года, он начинает словами «разгорелся гнев Божий». Внимателен к слухам. Например, таким мрачным: «30 мая 1619 года в Теллингштедте стреляли в попугая, но в тот день так и не смогли его сбить. Мартен зарядил и взвёл своё ружьё и поставил его перед собой на землю. Замок сорвался, и он выстрелил себе в нижнюю челюсть и в голову». И очень хорошо примечает знамения свыше: «Зимой 1612 года к востоку от Рендсбурга, в Баверайде, подо льдом в воде было видно великое чудесное знамение, такое, что едва ли можно рассказать или описать его. Коротко говоря, оно было почти кроваво-красным и сложилось во множество образов: лошадей и всадников, женщин, коров, овец и волов». Хроника не оборвалась с его смертью — ее продолжали писать его соседи, их дети и внуки. Впрочем, важнее то, что Зирку довелось увидеть исполнение своих желаний еще при жизни. #цитаты_на_кенотафе Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

В поисках неудачника: биограф-экспериментатор идет по следам католического барона Стопка пожелтевших писем. Старые фотоснимки. Картины. Рассеянные по библиотекам романы, рассказы, рукописи. Заметки в региональной прессе. И странный образ, оставшийся в памяти у очень разных людей — тень чудака, который искал многое, теряя по пути то малое, что имел. «В поисках Корво: опыт биографии» А. Дж. А. Симонса и сегодня кажется удивительно современной книгой. А уж в 1934 году, когда она впервые увидела свет, эффект должен был и вовсе будоражить умы. Документальная биография уже умершего человека построена как рассказ о том, как автор ищет обрывки исчезнувшей жизни, разбросанные в самых разных точках Англии и Италии, проходит теми путями, что давно заросли бурьяном да травой, скользит по глади венецианской лагуны. И что за жизнь это была! Да, а правда, что за жизнь? Симонс начинает свой поиск (почти как начало пути к Граалю) с того, что читает роман, посоветованный ему приятелем. Симонс никогда не слышал ни о названии — «Адриан VII», ни об авторе. На обложке красуется имя — Барон Корво. А под обложкой — странная история, искусно написанная довольно цветастым языком: рассказ о том, как англичанин-католик, живущий в Лондоне на рубеже XIX и XX веков, немало в жизни пострадавший от козней множества врагов, вдруг получает приглашение отправиться в Рим, где его, ко всеобщему удивлению, избирают папой римским. О, тут-то он и получает возможность развернуться. Избрав себе имя в честь единственного папы-англичанина, он начинает бешеную активность, стремясь реформировать церковь, а также наказать недругов и вознаградить друзей. Но все обрывается так же внезапно, как и начинается: папу убивают, а весь Рим и мир могут вздохнуть спокойно. Завороженный стилем и изобретательностью рассказа, Симонс решает разузнать все, что только можно об авторе этой странной и удивительной книги. Он пишет множество писем по самым разным адресам и понемногу начинает понимать, что к чему. Вагнер в свое время писал о своих отношениях с деньгами: «Боже милостивый, да те суммы, которые я мог бы „заработать“ в Америке, — их люди должны дарить мне, не требуя взамен решительно ничего, кроме того, что я и так делаю, потому что это и есть самое лучшее, на что я способен». О, как понимал бы его барон Корво — он же Фредерик Рольф. Выходец из семьи среднего достатка, он питал к женщинам отвращение и страх, зато всей душой любил мужчин — и в юности решил связать свою судьбу с Католической церковью. Англичанин-католик — уже случай особый, но Рольф всю жизнь был человеком, который шел своим путем. Главная черта Корво — не столько в неуловимости (хотя название и метод книги на это отчаянно намекают), сколько в умении воспроизводить в жизни одну и ту же схему. Обладая недюжинным талантом, Корво раз за разом находил сторонников, патронов, друзей и любовников — но затем собственными руками разрушал даже тот неглубокий фундамент, который ему удалось построить на зыбком песке. Полагая, что мир серьезно недодает ему славы, денег и свободы, он раз за разом обрушивался с яростью на очередного благодетеля, считая, что именно он-то и виноват в том, что все идет не так. Изгнанный и пристыженный, он уходил куда-то, начиная все с начала. Раздражающий и своенравный человек, внутренне отводящий себе очень высокое место в мире, но постоянно сталкивающийся с тем, что мир этого места за ним не признает, — ох, как много в этом образе знакомого и понятного. Мечущийся, параноидальный, постоянно пишущий человек, во всем видящий угрозу — и склонный встречать ее с открытым забралом. Но в этом и сила книги Симонса: постепенно она перестает быть только историей одного невыносимого чудака. От него остаются пожелтевшие письма, старые снимки, чужие обиды и ревность, несколько книг на полках. Симонс собирает из этих обломков барона Корво — и заставляет думать: а из какого сора когда-нибудь будут собирать нас? #сенников #рецензии_на_кенотафе

2010-е: Смерть лектора В новом тексте из цикла Андрея Останина «Аркадия и Беотия» автор скользит по волнам памяти и вспоминает своих бывших. Лекторов, конечно — тех, под чьи рассказы можно было и вздремнуть, и поиграть в видеоигру, и поболтать с приятелем. Кем были они, люди, затерявшиеся в десятые годы внутри огромной и неповоротливой формы высшего образования прошлого? И куда все придет? Поздняя осень 2011 года. В муках разбитого юного сердца с питерского зябкого утреннего мороза я вваливаюсь в аудиторию-амфитеатр, где уже сидят ребята, чьи имена останутся только на фотографиях в забытой группе потока в ВК. За окном — мутный канал Грибоедова; короткие пальто той моды упадка топшопа, женские — часто странных кислотных цветов, свалены на скамейки: говорят, из гардероба воруют. В аудиторию заходит лектор, зачем-то заставляет всех встать. Лекция — «Введение в экономику» — зачитывается с ветхих рукописных листов, проектор с уродливым VGA-разъёмом теряется среди других предметов интерьера. Умудрённый брошенным приличным вузом пожилой двадцатилетний сосед утомлённо вздыхает мне на ухо: «Опять вульгарный марксизм». Я не очень понимаю, что всё это значит, и пытаюсь конспектировать на дешёвом нетбуке. Ребята побогаче делают то же самое на первых айпадах. Минут через двадцать наши силы закончатся — я начну разбирать пасьянс «Паук» на четырёх мастях, парни — резать вылетающие на экран фрукты. Через час бубнёж лектора закончится — перекур, на котором юные провинциальные герои хвастаются своими подвигами прошлой ночи на Думской; дальше — бубним странные доклады на семинаре. Прыжок на восемь лет вперёд и в другую локацию — мои попытки получить высшее образование никак не заканчиваются. Вечный шум Садового кольца за окнами удачно забивает попытки юного студента магистратуры на ходу, с экрана мобильника, извратить структуру википедийной статьи в подобие доклада. Преподаватель спит с открытыми глазами. Хорошо, что шумно: можно спокойно читать нужные тг-каналы, разного рода статейки, подбирать лекцию на ютубе под вечернюю готовку на кухне общежития. Мне повезло — учёба на не самых интересных программах в не самых сильных вузах позволила честно прочувствовать гниение системы (как минимум — гуманитарного) высшего образования, выстроенной на обманчивой эксклюзивности знания. Десятые — какое счастье! — стали концом эпохи старого способа передачи знания, сформировавшегося в привычном понимании где-то в послевоенные годы, когда университетская подготовка стала по-настоящему массовой, а зародившегося задолго до этого. Ковид и зумовские окошки нанесли первый серьёзный удар — какой смысл что студенту, что преподавателю ходить в потёртые аудитории по каше из снега и реагентов? ИИ через несколько лет поставил под вопрос бессмысленную писанину докладов и курсовых. Формат цикла, слава Богу, разрешает мне не заниматься ближней футурологией, да и какого-то ответа на то, что будет дальше, у меня нет. Я могу только вспоминать последние хосписные дни пациента, сиделкой при котором мне повезло (?) провести прошлое десятилетие. Буду ли я по нему скучать? Воображаемая ностальгия всё равно будет строиться на аспирантах-романтиках Стругацких и Шурике, вынужденно увязавшемся за Лидочкой. Реальность стухнет за образами. Жизнь же будет идти своим чередом вне зависимости от содержания пар или того, что придёт им на смену. Студенты будут спорить о том, в чём не разбираются, и пить пиво в общественных местах. Я на это надеюсь. #останин #аркадия_и_беотия Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Цены нормальные.

Экскурсии на этих выходных. Суббота, 8 августа, 13-00.Модерн на Васильевском острове. Тематическая экскурсия, посвященная этому короткому, но яркому периоду в архитектуре. Посмотрим на разные варианты домов в этом стиле, посмотрим, какой он бывает, модерн, от причудливого и красочного, играющего в разные стили и эпохи до суховатого и графичного, поговорим о ведущих архитекторах этого направления, кто-то откроет для себя новые имена, а, возможно, и здания. Эту экскурсию я для групп не проводила лет 5, только для индивидуальных экскурсантов, и эти м летом точно повторять не буду, так что если кому интересно – зову. Встречаемся в 13-00 на углу Большого проспекта и 4-1 линии В.О. у дома №5. У магазина Дикси. Продолжительность 3 часа. Воскресенье, 13-00. Бывшая Ямская слобода. Бывшая петербургская окраина, Ямская слобода и Лиговка. Пушкинская улица - яркий пример капиталистического подхода к застройке города, ставшая улицей художественной. Шаляпин и Мамонт Дальский, Куприн и Александр Грин, Бунин и Зинаида Гиппиус, удивительный пале-Рояль, Пушкинская, 10 и культурный вихрь 90-х, Лев Гумилев и Полина Стрепетова, дом Перцова и сад Сан-Галли, Петербургские трущобы и Чубаровское дело, и большой привет Выборгу. Встречаемся На углу Невского,77 и Пушкинской улицы в 13-00 и гуляем часа три. Стоимость 1600 рублей, оплата на Т-банк по тлф 89052059994 с пометкой экскурсия (ну или наличными при встрече). Запись в комментариях и личных сообщениях

Что тут скажешь — кроме того, что если вы в Петербурге в означенные даты, то обязательно надо идти? Ну, наверное, что вообще экскурсии моей мамы — это редкий и довольно эксклюзивный способ посмотреть на город совершенно по-другому. Дело даже не том, что можно много нового узнать (это само собой), но я скорее об ощущении города, о том как в нем все устроено и взаимосвязано, из чего состоит ткань городской истории и почувствовать себя на месте тех, кто ходил по тем же улицам 50, 100 и 200 лет назад. В общем, рекомендую!

💥Продолжаем принимать заявки на курс по журналистике Мы обновили лекции по темам, которые были на прошлых наборах, и добавили одну новую — по публицистике. До конца августа мы ждем ваших мотивационных писем, чтобы в сентябре уже встретиться на занятиях! Учиться можно из любой точки России и мира: курс будет проходить в онлайн-формате. 🔎 Что вас ждет? ▪️Разберетесь в основных журналистских жанрах: от новости до фичера ▪️Научитесь собирать фактуру и писать «без воды» ▪️Познакомитесь с основами фактчекинга ▪️Сможете с первого взгляда отличать хороший текст от плохого 👨‍🎓 Кто ведет курс? Павел Никулин — журналист и медиаменеджер, основатель альманаха moloko plus и книжного издательства directio libera. Пришел в журналистику в 2008 году, начинал как новостник и репортер. Работал в таких изданиях, как «Газета.Ru», «Такие дела», «Русская планета», The New Times, «Московские новости», «Большой город». Сотрудничал с изданиями «Рабкор.ру», «Сноб», Colta.ru, FurFur, «Дискурс», «Осторожно Media», «Фронда», «Дробь», Brand, OsTraum, TAZ. Читал лекции по журналистике в России (включая МГУ, НИУ ВШЭ, СПбГУ, РГГУ) и за рубежом (в Университете Лидса, Карловом университете, на социальном форуме в Хельсинки, медиалабораториях в Берлине и Ларнаке). Дипломированный журналист и культуролог. ⏱️ Сколько идет курс? Всего предусмотрено шесть вебинаров. Занятия будут проходить раз в неделю, по воскресеньям, с 13:00 до 16:00. Начинаем 4 сентября, заканчиваем 11 октября. 🫰 Сколько это стоит? 8500 рублей. Чтобы попасть на курс, необходимо прислать мотивационное письмо. Авторы двух лучших писем смогут учиться бесплатно. Чтобы записаться на курс, необходимо прислать нам мотивационное письмо через форму на странице курса. Там же можно подробнее изучить программу.