Секир завидует

Грифоны едят булки, Сфинксы следят за городом Поговорили с писателем Антоном Секисовым про мистический и не очень Петербург! Можно ли встретить своего двойника в трамвае? В каких банях лучше подслушивать теории заговора? И почему на тебя могут странно смотреть, если ты вышел на пробежку? Об этом и многом другом — в нашем новом выпуске. 🗯Яндекс.Музыка 🎵 ВКонтакте 🤍и другие нишевые площадки

После похода к Юфиту захотелось посмотреть что-то бескомпромиссно безумное, и очень удачно подвернулся анимационный фильм Леонида Шмелькова “Непокой” (хм, где-то я уже слышал это название). История в неустаревающем и моем излюбленном жанре “полутриллер-полукомедия про странное место, из которого не получается выбраться”. Такие истории, конечно, подразумевают деятельного героя, и чем он деятельнее, тем лучше, но тут герои пассивные, такие как раз древомэны, один из них сразу же говорит: “Ну всё, мы отсюда никогда не уедем. Пойду спать”. Они просто наблюдают одна за другой сюрреалистичные сцены, и кажется, просто ждут, когда эти сцены будут исчерпаны, и тогда они уйдут по опустевшему экрану домой. Из-за этого фильм кажется слишком статичным, но сцены сделаны так самобытно и изобретательно, что все претензии снимаются. Приятно было увидеть что-то настолько созвучное.

Давно не пытался разыскать могилу какого-нибудь симпатичного деятеля, и вот на прогулке с Вовой Седых спонтанно решили найти могилу режиссера-некрореалиста Евгения Юфита. По пути встретили могилу некоего Генриха Отчаянного, брата-близнеца Луи Си Кея. Кажется, эти имя-фамилию не переплюнуть — в лучшем случае может найтись что-то равновеликое. У могилы же самого Юфита, скромной и базовой, лежит какая-то связка из веток, довольно зловещая. Что-то похожее было в “Ведьме из Блэр”. Из-за этой колдовской штуковины не захотелось задерживаться  у могилы надолго. С другой стороны, когда ты всю жизнь в окружении людей с кличками Мертвый и Трупырь снимаешь бессвязные фильмы про про санитаров-оборотней, зомби, мутантов и всякую нелепую нечисть, то что еще тебе должны приносить на могилу? Явно не букеты гвоздик.  Найти могилу Юфита легко, он лежит возле обрубка какого-то неимоверно древнего тополя. К слову, у Юфита есть фильм “Серебряные головы”, в котором ученые пытаются скрестить человека с деревом. Они стремятся к этому остервенело, протыкают себя ветками, бьются головами в стволы. Очень понятное и актуальное стремление одеревенеть, о котором писал раньше. Хороший был бы супергерой, древомэн, чья суперспоспобность — стоять как пень, воспринимать что угодно стоически.

В прошлом году какое-то время прожил на Биржевой линии, возле памятника академику Сахарову. Это очень своеобразное место, довольно пустынное, там даже воды купить негде: вокруг только музейные или научно-учебные здания — Биржа, Кунсткамера, Пушкинский дом, корпуса СПбГУ и тд (прикладываю фото местных пейзажей).  У писателя Дмитрия Горчева есть выразительное описание этой локации:  Всякий петербуржец знает, что на стрелке васильевского острова делать абсолютно нехуй. Я за шесть почти уже лет жизни в Петербурге бывал там от силы раза два и то потому что автобус сломался или ещё что-нибудь. Там рядом нет никаких помещений, где жили бы живые люди — там всё неживое: кунсткамера, зоологический музей, пушкинский дом. И если хочется выйти оттуда к людям, нужно непременно пройти через Площадь Сахарова. На площади имени покойного академика стоит монумент, изваяный неизвестным, но гениальным армянским скульптором. Гениальность скульптора заключается в том, что Андрей Дмитриевич похож одновременно на ловца пиявок Дуремара и на собственно выловленную им пьявку. Скульптуру эту хочется похлопать по боку и сказать либо "да ничего, ничего, бывает и хуже", либо "ну что ж, каждому по делом его". Горчев ошибается в том, что жилые помещения там все-таки есть, во всяком случае я в одном из них жил, в однушке с душевой кабиной на кухне. Но соседей я не встречал очень долго и уже начал думать, что живу в этом районе один, и вообще засомневался, живу ли. А потом встретил соседку, маленькую старую женщину с собачками — скотч-терьером, но только совсем бесформенным (такая ходячая грязная тряпочка), и облысевшей дворняжкой, которая еле шла.  Здравствуйте. Здравствуйте. Я ваш новый сосед, из 56 квартиры.   Из 56 квартиры? Но там никого нет. Получается, есть. Вроде бы.  Мы на этом расстались, а через пару недель я увидел в дверях у соседки сутулую женщину с бледным лицом. У женщины была длинная палка неопределенного назначения. Не знаю, дело тут в палке или лице, но стало сразу понятно: смерть пришла. Я видел людей, так или иначе профессионально работающих со смертью — некросоциологи, сотрудники моргов и крематориев, похоронные агенты и копщики, даже плакальщицы, и никогда не замечал, чтобы род деятельности как-то отражался на их облике. Все это обычные, приятные или неприятные люди. А эта женщина как будто сошла с гравюры про смерть. Видишь картину, где такая женщина стоит у порога, и не надо косы и капюшона, и никакая подпись не нужна.  Потом предположение подтвердилось, оказалось, что умерла старая собачка соседки, и тряпочка скотч-терьер осталась одна. Спустя несколько дней на почтовых ящиках появились вот такие  удостоверения (фото). Я таких раньше не видел и не знаю, связаны ли они с умершей собачкой, но, наверное, нет, а если нет, то получается, что в этом доме никто не живет, но все время умирает. Жить в той квартире становилось все тяжелее. Я считаю себя аскетом, но во мне вдруг проснулся профессор Преображенский, которого начало возмущать, что я принимаю душ в том же пространстве, где и готовлю еду (“Может быть, Айседора  Дункан в  кабинете  обедает,  а  кроликов  режет  ванной. Но я не  Айседора  Дункан!..”). Как-то обидно для самолюбия, почти унизительно. Плюс начала тяготить мысль, что в соседнем здании (кунсткамере) хранятся все эти банки с уродцами в формальдегидном растворе.  А еще по вечерам начала выть собачка скотч-терьер, мне ее было очень жалко, но все вместе это уже чересчур.  В общем, переехал, но время от времени вспоминал соседку и ее скотч-терьерку. А сегодня увидел в Академическом саду эту парочку с новой собачкой, юной дворняжкой — все трое в приподнятом настроении, собачки резвятся и вообще вся эта компания излучает довольство. Очень за них порадовался. Получается, даже не Васильевском острове иногда происходят хорошие вещи.

Петербург, смерть и литература: анонс нового стрима В новом стриме в понедельник 15 июня в 20:00 Мск поговорим о Петербурге и литературе. О городе тревожном, смешном, кладбищенском, литературном и немного безумном. О Петербурге, где мертвые писатели почему-то живее многих, кладбища оказываются не концом маршрута, а его началом, а прогулка по городу легко может превратиться в абсурдное литературное произведение. Моим гостем будет писатель Антон Секисов — автор «Бога тревоги», «Курорта», «Комнаты Вагинова» и «Зоны отдыха. Петербургские кладбища и жизнь вокруг них». Необязательно заранее знать, кто такие ОБЭРИУТЫ, Хармс и Вагинов: как раз попробуем разобраться, почему вокруг этих имен до сих пор возникает такое магнитное поле, чем притягательна смутная петербургская литература 1920–1930-х годов и почему ее странность оказывается удивительно современной. Поговорим о книгах Антона, о кладбищах и смерти, о том, что значит быть писателем, о смешном ужасе городской жизни, о том, можно ли чувствовать родство с авторами давно исчезнувшей эпохи, что Антон сам любит читать и почему Петербург все время кажется городом в котором тебя ждет некая неразгаданная загадка. А потом, конечно, ответим на вопросы зрителей! И подписывайтесь на канал — понемногу растем, но хочется расти дальше.

Анонсы грядущей недели В понедельник на стриме у дорогого Егора Сенникова. Подробности ниже а на выходных — на фестивале в Выксе. Если вы тоже будете там, то давайте вместе предадимся литскетчингу (еще недавно я понятия не имел, что это такое, но теперь знаю ответ)

А еще в этот короткий приезд в Москву произошел очередной смолток про петербургскую жизнь, который из раза в раз повторяется  со мной в мельчайших деталях.  Собеседник-москвич: — А ты в каком районе живешь? Я: — Васильевский остров. — Хм. А мне вот Петроградка больше нравится. После чего на лице москвича (всегда) возникает очень довольная улыбка — видимо, предполагается, что этой репликой он демонстрирует одновременно и хорошее знание географии Петербурга, и оригинальность вкусов.  Если что, никаких претензий, и, в общем, мне кажется скорее симпатичным этот ответ, но вот такая синхронность мимики и реплик уже интригует: как будто все они были почерпнуты в каком-то туристическом разговорнике или в рилсе. А может, это просто «носится в воздухе».

К слову. Читая дипломные работы выпускников «литературного мастерства», вспомнил про очевидное: начинающий автор пичкает свой первый роман всем, до чего может дотянуться, всячески пытается заинтересовать читателя, и в итоге как раз получается нечто не очень читабельное. Как говорится, «мы или не мы». Предполагается, что, взрослея, автор уходит от внешних эффектов вглубь. Это не единственная траектория, но, наверное, наиболее понятная и лично мне симпатичная. Но вот по дороге с защиты посмотрел фильм Романа Михайлова «Снег, сестра и росомаха». Оказалось, это немного похоже на «Питер фм», но только с сектами, ведьмами и призраками. Два человека, полицейский и проповедница, говорят по телефону, заочно влюбляются, ходят по одним маршрутам, но не могут совпасть. Видимо, теперь мне всюду видятся общие места из дипломных работ, и я начал думать: что за безобразие. Одновременно и секты, и призраки, и ведьмы. Давайте сосредоточимся на чем-то одном. Или наоборот, доведем до абсурда и в следующих сценах предъявим инопланетян, супергероев, индийских богов и так далее. Словом, надо отправить на доработку. Но вопреки этим соображениям фильм действует гипнотически и ощущения дисгармонии не вызывает. Захотелось развить это соображение серией поучительных сентенций и мотивационных слоганов, но слава богу сегодня я уже вышел из образа Председателя, поэтому просто замечу: как всё нелинейно и интересно в тн творческом ремесле. И еще почему-то почти всегда книги и фильмы Михайлова рифмуются с тем, что происходит в реальности.

С председателем государственной экзаменационной комиссии магистратуры "Литературное мастерство" НИУ ВШЭ Секисовым Антоном Артуровичем профессионально разделили хачапури

Вот уж не ожидал, что когда-нибудь окажусь председателем чего бы то ни было. Видимо, поэтому и напрочь утратил связь с реальностью и забыл в «Сапсане» ноутбук (теперь вот пытаюсь его вернуть, общаясь с роботом из поддержки).  Спасибо Майе Александровне Кучерской за приглашение.

Принял непростое решение раз и навсегда стать болельщиком «Арсенала» еще в младших классах, в году примерно 98-м. Уже не смогу объяснить, чем тогда руководствовался. Вероятней всего, влюбился в них за романтическое лузерство, за красивую, но хрупко-уязвимую игру, которая почти никогда не приводила к большим победам. Теперь же они превратились в команду энергичных качков, которые играют с Реалом и Баварией с позиции силы, побеждают, втаптывая соперника в газон и вдавливая мяч в ворота вместе с вратарем. Сложные чувства по этому поводу, но, конечно, был очень счастлив, когда они впервые за 23 года наконец выиграли премьер-лигу. Лузерство — это, конечно, часть обаяния, но иногда можно и победить, для разнообразия. Особенно радостно, что победили Ман сити, архетипического антагониста из боевиков и спортивных драм — такого Ивана Драго или Антона Чигура, хладнокровного и беспощадного, кажущегося неуязвивым соперника. Вот, например, известная цитата Трента Александра-Арнольда про Ман сити в чемпионской гонке: «Если «Манчестер Сити» почуял кровь, эту команду уже не остановить. Они начинают побеждать раз за разом. Я удивлюсь, если до конца этого сезона они хотя бы раз сыграют вничью. Думаю, у игроков «Манчестер Сити» особенный тип мышления». Кажется, что победить такого можно только в кино с Сильвестром Сталлоне, и то, только если он же напишет сценарий. Но реальность, конечно, всегда шире схемы. Вообще чемпионская гонка была особенной, с такой небанальной драматургией, что можно ничего не додумывать, и выйдет отличный сериал в жанре спортивная драма. Что-то наподобие «Время побеждать» с гениальным Джоном Си Райли. А сегодня «Арсенал» еще может и лигу чемпионов взять и тогда многолетние лузеры вдруг станут лучшей командой мира. Думаю, что это уже перебор, но вот вчера увидел сон, как они поднимают кубок над головой, и проснулся в слезах. Полный идиотизм! Но сегодня болеть буду отчаянно.

На контрасте вспомнил историю его жены Наталии Крандиевской. Прочитал про нее у Полины Барсковой (иноагент) в прекрасной книге “Седьмая щелочь”. Крандиевская начинала как поэтесса еще до революции, принадлежала скорее к символистским кругам, а потом встретила Алексея Толстого, была им поглощена и о своих литературных амбициях забыла на годы. Барскова пишет, что в 30-е годы Крандиевская очень переживала за бывших людей из числа старых знакомых (у которых тогда настали понятно какие времена). А Толстой этих разговоров совсем не любил, от переживательных разговоров у него портилось пищеварение. Они разошлись, в блокаду Крандиевская была в Ленинграде, а граф Толстой оказался в Ташкенте, в эвакуации (сложно не представлять Толстого среди бахчевых, перед гигантской тарелкой плова). И вот в начале 42-го года, посреди всего блокадного ужаса, Крандиевская вдруг обрела что-то вроде покоя, а с ним и поэтическое вдохновение. Начала интенсивно писать стихи. Вот один из самых известных: За спиной свистит шрапнель. Каждый кончик нерва взвинчен. Бабий голос сквозь метель: «А у Льва Толстого нынче Выдавали мервишель!» Мервишель? У Льва Толстого? Снится, что ли, этот бред? Заметает вьюга след. Ни фонарика живого, ​​​​​​​Ни звезды на небе нет. Дети пытались ее вызволить из Ленинграда, возможности были, но она сознательно оставалась, чтобы писать свои в меру спокойные и простые стихи. Вероятно, ей было чуть легче, чем среднему ленинградцу тех лет (родственники иногда передавали посылки), но все равно сильный блокадный сюжет.

Как в трансе провел по меньшей мере 15 минут перед картиной Кончаловского “Алексей Толстой у меня в гостях”. Во всех деталях рассмотрел продукты питания и странную гримасу самого едока — и довольную, и немного сконфуженную. Вообще Алексей Толстой один из немногих нормисных советских писателей, которых читаю с удовольствием. У Толстого очень витальная (подстать автору) проза, он сочинял, можно сказать, пэйджтернеры, но без привычного для пэйджтернеров ощущения, что тобой грубо манипулируют. При этом сложно представить Толстого не за накрытым столом. Почему-то он очень прочно ассоциируется с сытным обедом, со словами паек и трапеза. (для протокола сообщаю: выставка Петра Кончаловского в Русском музее замечательная)