Ночные посты

Ночной пост no.49 Никогда не отрицал, что с подросткового возраста стремился быть нетакусиком, или нишевым, если выражаться языком современной эпохи, но в данном случае показная нишевость ни при чём — традиция осматривать достопримечательности по ночам возникла случайно, как-то сама собой, в Риме восемь лет назад, в золотую (как оказалось) эпоху путешествий: под окнами арендованного номера раскинулась веранда кафе, итальянцы орали и гоготали до двух ночи, и уснуть было невозможно, поэтому гуляли допоздна. Возможно, я стал жертвой совпадения, но в христианских странах при ночном осмотре достопримечательностей меня неизменно сопровождал тёплый, алтарный свет, будто от иерусалимских свечей. Я потонул в нём на площади Святого Петра, а уж недавнее посещение комплекса Сан-Марко в Венеции не только продолжило данную традицию, но и одновременно с этим стало апогеем — как оказалось, площадь намеренно оснастили хитрой системой от южнотирольской компании «ewo»: линзы, отражатели и экраны равномерно размазывают свет по площади, не отвлекая внимания от архитектуры, а LED-3000 прожекторы с высоким индексом цветопередачи порождают атмосферу XIX-го века, ламповую, доцифровую. В итоге алтарный свет съедает холодные оттенки. Что ультрамарин на Астономических часах, что серо-голубой каррарский мрамор Собора тонут в желтизне, отдаваясь на откуп туристическим представлениям об уюте и романтике. В нехристианском городе я устраивал ночную экскурсию лишь однажды. Ну, как — уже не христианском, но при этом для христианства легендарном (речь, конечно же, о Стамбуле). В парке Гюльхане, где меня обездвижил запрыгнувший на колени кот, я познакомился со знаковым «gece mavisi», цветом ночного неба, подсвеченного полной луной. Красные флаги республики, колыхающиеся в этой густоте, отливали карминовым оттенком, а голубые глаза Ататюрка на плакатах выглядели ещё прозрачнее и холоднее. Отношения Стамбула и синего достойны отдельного ночного поста. Синий — один из ключевых цветов города: посмотрите на Босфор и Мраморное море, вспомните талисман от сглаза «nazar boncuğu» или изникскую керамику, бросьте взгляд на Голубую (nomen est omen!) мечеть. Я не даром упоминаю Венецию и Стамбул в одном ночном посте. Синий попал в Европу во многом благодаря венецианским купцам, возившим лазурит из Афганистана, а полихромные колонны, плиты цветного мрамора, античные рельефы и порфировые тетрархи на соборах — военные трофеи из Константинополя. Венецианская республика была соперником-и-уважаемым-партнёром османов — взаимовыгодно торговала, но при этом воевала с ними семь раз за три века. Каррарский мрамор, gece mavisi, Венеция, Константинополь, история… Я могу наслаивать аллегории бесконечно долго, более того — я собираюсь сделать это в следующих ночных постах. От постмодернизма никуда не деться; хочешь не хочешь, а придётся отдаться ему так же, как Венеция — воле туристов, предпочитающих апероль селекту.

Ночной пост no.48 Выходит так: чувство, которое я не надеялся испытать заново, навестило меня семнадцать лет спустя. Когда впервые приехал в Петербург, растерялся: вроде бы, те же улицы, перекрёстки, светофоры, супермаркеты, та же страна, но нет — другая планета, а я на ней — растерянный паломник. Помню, как брёл по набережной, впившись глазами в проступающее сквозь сумрак левое крыло моста Шмидта (у правого перегорела подсветка и оно скрылось во тьме) — какой синевой тогда всё залило! Чернила ручки Bic, как у Яна Фабра. С тех пор не встречал часа синее. В ту ночь не верилось: все мои девятнадцать лет всего-то в сутках езды от дома существовала другая планета, до которой так легко было добраться, а я не. Почему-то не. Теперь то же самое происходит в Венеции. По витринам и улочкам скачут привычные мелочи: капучино, карбонара, апероль, минимаркеты… Дважды жмёшь на боковую кнопку смартфона — дзынь — чек с шуршанием выползает из терминала. На седьмом пути посвистывает брат-близнец Сапсана (два часа до Флоренции, четыре — до Рима), выставка современной художницы инжектирована в постоянную экспозицию галереи. Многое так знакомо (а если и подзабыто, то моментально вспоминается), но уместить Венецию в голове, вписать её во что-то виденное ранее не выходит. Еженощно петляем по переулкам Каннареджо. Несколько часов назад они переливались бликами, обдавали пастельным жаром, а ближе к полуночи уже пугают лиминальностью — но не той, хоррор-мегаполисной, увиденной сквозь VHS-фильтр или камеру наблюдения, а ренессансной, предстающей перед нами живописью. Мистика, изображённая на холсте, даже не столько пугает, сколько завораживает. Или вот, не живопись, а кинематограф. Не успели в супермаркет, взяли белого вина в траттории на вынос (двойную порцию в пластиковых стаканчиках), сели на мраморные ступеньки ривалетты по диагонали от пристани. Не успели выдохнуть — налетел дождь. Раскрыли зонт, сидели, обнявшись, целовались и пили вино, незапланированно разбавляемое водой. Ага, тут всё вокруг подобно грёзе: улицы, будто скопированные с «Белых ночей» Висконти (когда смотрел, думал — надо же, какие неловкие декорации, не бывает таких игрушечных площадей), самые романтичные из сцен, которые ни за что не воспроизвёл бы в обычной жизни (вы наверняка и не верите в них до конца; я бы тоже не поверил)… И обилие скобок в тексте тоже множится неспроста, потому что и за каждой плиткой, мостом, палаццо здесь — скобки, скобки, истории, примечания. Представляю, как через неделю буду сидеть на Бауманской или ехать в метро по оранжевой ветке. И что, поверю я в случившееся здесь? Происходило оно со мной? Или причудилось под каким-нибудь паксилом? Подозреваю, что звучу сейчас довольно экзальтированно, будто творческий юноша, впервые прибывший в город искусства. Но что поделаешь — узоры; они всегда сбивают спесь со сноба. Выходит так: все мои тридцать шесть лет всего-то в сутках езды от дома существовала другая планета, до которой довольно тяжело было добраться, но я да. Чудом всё-таки да.

Ночной пост no.47 Тяжело писать про великие города. Не станешь же соперничать с гениальными авторами, заранее обречённый на поражение. Три дня я в Венеции. Конечно, хочется написать и про свет, и про мрамор, и про то, как спустя пятнадцать лет я ещё лучше понял Петербург, находясь при этом за тысячи километров от любимого города; но опиши я всё это — с высокой долей вероятности повторю уже сказанное, и заодно распишусь в собственном невежестве, ведь про Венецию я ничего не читал. Даже «Набережную неисцелимых». Точнее, так: я, некогда студент-историк, знал Республику Святого Марка как государственный и геополитический феномен, но с городом-как-чувством я с Венецией был незнаком — и вот, познакомился, подойдя к этому событию совершенно неподготовленным. И всё же… Это дневник, а дневник не требует от мыслей новизны и неповторимости. ••• Венеция очень требовательная, она забирает много жизненных сил, и мне, человеку с дефицитом витальности, приходится здесь туго. Погода меняется по несколько раз в день, как и подобает городам на воде, а я каждый раз привыкаю к новому обличию. При этом необъятная толща культуры порождает избыток деталей. Я обожаю детали и не могу их игнорировать, рассматриваю всё, хватая ртом воздух и пуча глаза, словно рыба, выброшенная из Адриатики на берег волной. И все эти детали смотрятся иначе в разное время суток и в разную погоду. Калейдоскоп, способный свести с ума любого пытливого туриста. Прибавьте сюда вавилонские потоки людей со всей Европы — и вот, силы иссякают буквально через полтора-два часа; плетёмся с Вероникой обратно в отель и спим, спим, спим… Затем выбираемся ещё на пару часов, уже после заката. А ночью тяжело уснуть — гудят ноги. Не привычные по петербургским временам колени, а ноги целиком, вместе с бёдрами и тазом; видимо, сказываются перепады ландшафта и обилие мостов. Но вся эта усталость, конечно же, счастье, а не мучение. Посплю пять часов и снова пойду, через тяжесть и боль, поглощать детали. О многом ещё хочется написать, так что грядут ночные посты.

Ночной пост no.46 Стою у подоконника в номере со странным названием «Леопард» в последнюю свою неженатую ночь и смотрю в окно. Сад под окном окутан толщей тьмы, в ней желтками расплываются два фонаря; ветер нещадно треплет листву, погода донельзя драматичная (гроза нависала гроздьями с неба, но так и не разродилась толком). И весь этот вид, претендующий на многолетнее воспоминание, испорчен… то ли какими-то лесами, то ли металлическим каркасом сцены, возведённым прямо перед окнами отеля. Несовершенство мира. За последний месяц не раз натыкался на ощущение, что мужчина перед свадьбой попадает в пространство общественного сочувствия, и даже мальчишник в стереотипном его изводе — некое прощание со свободой: «ну давай, братан, погуляй последний разок, пока не натянули на палец прообраз кандалов из белого золота». Не чувствую ничего подобного. Наоборот, кажется, что перебираюсь на берег, где меня давно уже заждались. Шутка ли — прожить тридцать шесть лет без малейшего понимания, что такое быть мужем, жить с женой, отпраздновать свадьбу. Проговариваю это перед окном и задумчивое хмыканье сменяется улыбкой — добирался долго, но вот добрался наконец, дожил! Тоже какое-никакое, а достижение. Столько всего произошло за эти тридцать шесть лет, столько артёмов сменилось перед зеркалом — нынешнего могло и не случиться. Надеюсь, завтрашний день будет подобен саду, на который я смотрю, но без лесов и металлических конструкций. Улыбка сменяется любопытством: каким я буду мужем? Каким вообще буду новый-я, следующий-я? В этих вопросах и размышлениях, в этом предвкушении перерождения куда больше свободы, чем в мальчишниках и прочих символических проводах.

Ночной пост no.45 Так часто, отправляя ночью сообщение в канал, я понимаю, что вы знаете обо мне неприлично много, особенно если учесть, как мало знаю о вас я. Детские травмы, взрослые беды, комплексы, неудачи, переживания… Будь я актёром на сцене, я стоял бы перед вами в исподнем. А что бы делали вы? Смеялись? Жалели? Со-чувствовали? Маха Луи Розенталь очертил творчество целого поколения британских и американских поэтов термином «исповедальная поэзия». Поэты Исповеди покусились на академически святое — отвергли разделение на автора и героя. Героем исповедальной поэзии стал сам автор, конкретный человек в конкретных обстоятельствах, а темы полностью лишились табу. Психические заболевания, суицид, неприятие родных, секс, зависимости — всё стало предметом поэзии. Читать полностью

Ночной пост №44 В юности я узнал две поговорки. Одну мне сказал бывший заключённый: Артём, пойдёшь за правдой — сотрёшься до жопы Вторую я услышал в фильме Эмира Кустурицы: Делай добро — жуй говно Я не воспринял поговорки превратно. По глупости подумал, конечно: «бескорыстно за правдой лучше не ходить, и делать добро для чужих не стоит», но тут же осёкся — что это за жизнь такая, без правды и без добра? Думаю, обе поговорки не поучают, а предостерегают. И у похода за правдой, и у созидания добра есть последствия, чаще всего негативные; ступая на одну из тропинок, нужно отдавать себе отчёт, что они (минимум) принесут разочарование, а (максимум) разрушат тебе жизнь. А уж стирать ноги до жопы или не стирать — выбор каждого. Россию я люблю в том числе за огромное количество правдорубов и доброделов. Даже зная о последствиях, они не пасуют — вижу в этом симбиоз нордической отваги и христианского самопожертвования. От корней далеко не убежишь.

Ночной пост №43. Весничка А ведь у меня тоже была птичка, которую я пытался спасти — я нашёл её у бабушки во дворе, в дебрях палисадника на окраине Иваново, под огромным усыхающим дубом. Я принёс птичку домой, бабушка назвала её весничкой и нашла в кладовке давным-давно ненужную коробку из-под обуви. Мы укрыли дно травой и поселили весничку на балконе. Каждое утро я просыпался с тревогой и надеждой одновременно, каждый день мы поили и кормили весничку, разглядывали её повреждённое крыло. Каждую ночь я переживал, что весничка замёрзнет или утром её заприметит пролетающий мимо хищник. Вряд ли вокруг ивановского аэродрома водилось много ястребов и орлов — но ведь однажды летом я уже видел, как коршун схватил воробья прямо в кустах у продуктового магазина. Прошла неделя. Весничка поглядывала на нас, лёжа в траве. Я уже не верил, что мы выходим её самостоятельно. По-хорошему, весничку стоило отнести к ветеринару или орнитологу, но кто в девяностых думал о ветеринарах? Людей не лечили, не то что птиц. И вот, однажды, зачитавшись ночью и проснувшись на следующий день ближе к обеду, я увидел пустую коробку и вмятину в пожухлой траве. Через полчаса из магазина вернулась бабушка. Она сказала мне, что птичка наконец-то улетела. Я отнёс коробку к мусорке, весь день поднимал взгляд на небо, а ночью мы с бабушкой наконец-то смотрели на яркие звёзды с балкона — и впервые за долгое время не думали ни о ястребах, ни об орлах. Сейчас, сидя во дворе и провожая взглядом ковыляющего мимо старика-лабрадора, я уже не верю в счастливый финал. Не могло крыло зажить просто так. Думаю, что птичка умерла, а бабушка, не желая разрушать мою веру в жизнь, тихонько отнесла птичку обратно в палисадник, пока я спал. Обидно? Едва ли. Жаль только, что я так и не узнаю правды — бабушка умерла пятнадцать с лишним лет назад. Или улетела?

Артём Сошников, «CheatGPT» (2026) Алёна замечает, что её муж Андрей последнее время ведёт себя неестественно. Под влиянием подруги она не выдерживает и заглядывает в проект «Личное» в ChatGPT мужа Традиционно бесплатно и для всех: https://soshnikov.space/cheat-gpt По ссылке можно скачать .pdf и .epub

Ночной пост №42 Нет, я никогда не научусь спать ночами, это бесполезно 🦉 Чего я только уже ни пробовал: звуки природы, нидру, лежать до победного, не лежать до победного, безусловный режим, двухфазный сон… в конечном итоге заснуть рано я могу только от тразадона или миртазапина, более того — надо ещё заставить себя их выпить, а это не так-то просто (я тот ещё хитрец, когда дело касается самообмана). Надо просто признать, что я обожаю не спать ночами. Вот как попробовал в четырнадцать лет — так и полюбил. Я прекрасно помню первую бессонную ночь: я зачитался Библией, не отрывался где-то до пяти утра, и когда остановился (дочитал, что ли?), то за окном уже рассвело и пели птицы. Я встал с кровати и смотрел на залитый солнцем двор, абсолютно пустой — даже из соседних домов не доносилось ни звука, только щебет, очень громкий; был, кажется, июнь. На меня тогда сошла такая благодать, вот без сарказма. Я расчувствовался и написал первое в жизни стихотворение, ужасно кривое и пошлое. В школьные годы я не спал ночами только на каникулах. Обычно я читал или смотрел телевизор. Благодаря ночным бдениям я узнал про фильмы Уайлдера, Феллини, Висконти и ещё пары режиссеров — старые картины показывали ночами по НТВ. «Бонни и Клайд» Артура Пенна я посмотрел раза четыре, составители сетки вещания его почему-то особенно ценили. Ещё я очень любил сериал «Закон и порядок», его крутили по РТР часа в три ночи. Отец постоянно засыпал под телек, я пробирался на цыпочках в зал, ооочень плавно подкатывал кресло к экрану, переключал канал на панели под кинескопом — и тонул в синем море экрана. Об этом, кстати, так никто и не узнал — ни отец, ни мама. Ни разу не проснулись, не помешали. В каком-то смысле это сыграло со мной злую шутку. Бессонная ночь стала для меня таинством.

Ночной пост №41 В этом году особенно ностальгическая осень. Не первый раз уже выхожу из дома, ступаю на ковёр из жёлтой листвы (что скажешь, двор у нас красивый) и лювлю déjà vécu — «я это уже проживал». Сегодня отбросило аж на восемнадцать лет назад. В тот день я пытался уехать в университет к первой паре, но все маршрутки были забиты, остановка кишела женщинами бальзаковского возраста, готовыми убить сумками за стоячее место в газели. Довольно быстро я плюнул на бесплотные попытки залезть хотя бы на ступеньку этой скотовозки и пошёл в сторону района «Универсам». Почему туда? А не знаю. Мама взяла больничный и сидела дома, вернуться я не мог, звонить друзьям в 8 утра — ну кто мне ответит? Деньги на дорогу были уже не нужны — считай, сэкономил, купил на них синий «Pall Mall», ну или «Wings», сейчас уже точно не помню. Вдоль улицы Камышинская тянулась аллея, которую уже засеяла листва. Аллея эта пустовала, гопы, занимавшие лавки вечером, либо спали, либо разъехались по шарагам. Я прогуливался туда-сюда, кутался в жёлто-чёрный шарф «Волги», курил дешёвые сигареты и слушал альбом группы «Chiodos». И ничего примечательного в тот день не произошло — просто холодный уже ветер, дым дешёвых сигарет, лёгкая судорожность сознания из-за недосыпа и оркестровые соло «Chiodos» отпечатались в сознании коротким роликом, который пронёсся сегодня в сознании, пока я шёл от подъезда до первого перекрёстка. А в следующий раз меня закинет куда-нибудь ещё: в Петербург, например, или на Алтай, или к мосту Бараташвили в Тбилиси, а потом деревья облысеют, пойдут дожди, снег выпадет и растает, и нужно будет терпеть до зимы, если она задастся конечно. В прошлом году вот совсем не задалась.

Ночной пост №40 Год назад спонтанно поцеловались в фотобудке. Получилась не фотокарточка, а самая настоящая обложка; жалко было выкладывать её просто так, оставили для особенного повода. 365 раз прозвенела полночь — и повод появился. В юности ритуалы казались пустяковыми, вызывали присущий этому возрасту протест: «я могу любить и без разрешения государства», «мёртвые цветы приносят только на могилы»… Когда сделал предложение и обнял Веронику, на секунду вокруг растворилось всё: звуки, люди, картинка, и я почувствовал, как мы стали абсолютно едины. То есть это было не объятие — произошло некое мистическое слияние, как в фильме или компьютерной анимации, где два градиента превращаются в один. С ума сойти, никогда подобного не испытывал и не представлял, что предложение выйти замуж вызовет столь сильные эмоции. Весь оставшийся день ходил ошеломлённый, и жизнь теперь пошла иным ходом, всё по-другому, хотя вроде бы выглядит как и прежде. Буквально неделю назад обсуждали с Таней, как сложно стало писать о любви, как наивно и кондово смотрятся эти попытки в наш век иронии и постмодерна. Даже любовь теперь описывают как травму. А у меня нет никакой травмы, я хочу быть Шкловским, набирающим «Письма не о любви»: ну и что, если это звучит наивно — раз уж Шкловский наивен в выражении чувств, то мне это позволено и подавно. Писать непросто — отдираешь с себя наросшую корку цинизма, отталкиваешь иронию-щит. Третий день ходим и ощупываем языком непривычные для нас слова. «Невеста», «жених»… «Невеста» — красивое слово, а вот «жених» звучит колхозно: «явился, жаних!», «ну жаних!.. первый парень на деревне». Не хочу быть женихом, хочу быть наречённым. Высокому стилю не занимать красоты.

Ночной пост №39 В выходные впервые в жизни очутился в Центральном Детском Мире, и вспомнил там, что в детстве у меня наблюдалась странноватая перверсия — я кормил мягкие игрушки хлебом. И ладно бы я занимался подобными вещами лет в восемь, но нет — я продолжал…