dom muruzi

Сегодня доделали окончательно! Выставка открыта до 22 августа ⭐️ Спасибо ребятам из @gdebabulya. Клеили и прибивали всё с Вовой и Таней. Приходите оценивать, смотреть, читать, пить кофе 🩶🦢 Узнать об истории можно тут: ⚫️часть 1 ⚫️часть 2 ⚫️часть 3 «Истина — в фактах, освобожденных от нашей трактовки». Адрес: Средняя Подьяческая, дом 15.

3. Всё закончилось в марте, когда искать было уже нечего. Ради приличия я написала несколько стихотворений об этом. Я знала, что Олимпиада умерла в блокаду в 1942 году. Что Клара не сразу её отвезла хоронить, а ещё несколько недель спала с её телом на Фонтанке — ради карточек. Что когда всё-таки повезла хоронить, была беременна. Потом её сын родился в марте и умер в мае и был похоронен в братской могиле на Волковском. Ещё я знала, что она к ним туда так и не приехала. Я смотрю на эту историю отстранённо. Я их никогда не видела. Мысль о том, что мы родственники, не увеличивает уровень моей эмпатии. Я не знаю, какие эмоции мне испытывать. Мне нравится ссылаться на документы — они защищают меня и делают менее уязвимой. Я не понимаю, как такое можно пережить. Меня пугает другое — что миллионы людей сто лет назад ходили по тем же улицам, читали те же книги — и исчезли бесследно. Что нет доказательств, что кто-то существовал. Что они растворились, как Александра.

2. Так я провела месяца три. Мало было только искать документы — нужно было понимать контекст. Знать, что при вступлении в партию нужны поручения соседей, что существует партийный взнос и за неуплату могут вышвырнуть, что были доносы — а значит, и расстрелы. Бывали дни, когда я не находила ничего. Тогда я ехала в центральный архив, находившийся почему-то не в центре, а на окраине, противоположной моему северному Гонконгу. Как дура в белых перчатках переворачивала страницы и понимала: этот поиск ничего не даст. Ни-че-го. Меня подкупало, что моя тогдашняя география была связана с их географией. Оба университета — на соседних улицах. Я ходила теми же маршрутами. В корпусе на Грибоедова окна выходили прямо на их дом. Я залезала на подоконник на четвёртом этаже в перерыве и смотрела на дом, улицу, реку. Вот тут она шла рожать. Вот окна Спасского родильного приюта. И тут же я сижу с латте и думаю про монтаж ролика. Или ем булку с корицей на Римского-Корсакова. Она тоже тут шла? Была часть информации, которую мы с мамой не проговаривали вслух. Наш диалог был похож на шпионский: ты действительно думаешь, что ну… ? — спрашивала я и обрывала фразу. Мама держалась лучше. По взгляду я видела, что она со мной согласна, но слышала: ты бред-то не неси,а. Она закатывала глаза и уходила с кухни. Было ощущение, что они сидят с нами за столом. И естественно, все они приходили ко мне во сне. Кроме архива — я совершила еще и увлекательную поездку на Волковское кладбище. Помесив там грязь три часа, вернулась, естественно, ни с чем. И всё-таки сходила в загс — а вдруг прокатит? Просидела в очереди, послушала пару историй разводов и, когда наконец зашла в кабинет к женщине, похожей на эксперимент кондитера, разложила огромную пошаговую инструкцию того, почему я имею право взглянуть на бумажку о смерти, датированной 1929 годом. Это ничего не доказывает. Я не понимаю, кто вы. Мне нужны подлинники. Вы понимаете, что я не могу забрать из архива подлинник? Значит, девушка, я ничем не могу вам помочь. Я строила грустное лицо, вздыхала и даже пыталась заплакать. Применяла все манипуляции. Но тётка была непробиваема. Меня даже восхищало, с какой самоотверженностью она охраняла свою базу данных. И ещё — работала с фотографиями. Тут все просто. Дед отдал мне альбомы практически сразу. У Клары был свой, обитый красным бархатом. Но внутри оказалось не так все просто. Не так все понятно. Брат деда, еще один сын Клары, видимо, когда-то давно занимался культурой отмены в нашей семье и зачем-то изрезал фотки. Никто не знает, кого он хотел вырезать и почему. Но два вклеенных снимка все-таки удалось обнаружить. Олимпиаду, мать. И Клару с Олимпиадой. Вторую карточку я использовала для барельефа. 1925 год, по ощущениям. Кто их сфотографировал? Зачем? Как фотка сохранилась за столько лет? Но в этой истории — фото оказалось самым значимым документом. Я даже ходила к мужчине, который собрал несколько томов книги «Блокада». Представлялась журналисткой местной газеты, звонила и уточняла, откуда там информация. Но даже он тогда меня расстроил. Послевоенное время было, я не могу сказать, откуда это взято. На первом курсе журфака нам вдолбили в голову, что журналистика должна быть только качественной. А качественная — это журналистика фактов. А факт — это то, что подтверждено документом. Документ в этом смысле умел держать дистанцию и убирать эмоции. Поэтому, создавая экспозицию, я опиралась только на факты. Пространственную маршрутизацию составили адреса, которые я отыскала в документах, временную — даты, в которые что-то происходило. А остальное, обрамление найденного, — это пространство собственного воображения. Попытка соединить всё красной ниткой — в прямом и переносном смысле. Документ оказался тем, что осталось на отливе времени. Эту метафору я заимствую у Ла Мотт умышленно. Вода-время утекла, теперь мы можем только идти по берегу и рассматривать камни, которые остались, уцелели, — которые не забрал с собой поток.

1. В декабре 2023 года я впервые решила загуглить дом, в котором предположительно жила Клара. Предположительно — потому что мама назвала мне адрес так: кажется, она говорила что-то про Фонтанку. Я открыла первую ссылку и в комментариях форума «Ситиволлс» увидела, как женщина пишет о том, что некая Клара Александровна была из этого дома направлена в батальон химзащиты. О, это она. С Клары всё началось. Когда я звонила деду, он отрезал все вопросы молниеносно: я знаю, что у меня была мать Клара, мне этого достаточно. В смысле ты ничего не знаешь? Я слышала, как на том конце провода чиркала зажигалка — это значит, что он сидел на крыльце и начинал курить. Не знаю. Мне это было не-ин-те-рес-но. Не спрашивал, было не принято. Протяжно повторял он, и я говорила ок-поняла-пока. Я знала, что по истечении ста лет документы из загса и других учреждений отправляются в архив. Поэтому целыми днями сидела на сайтах ЦГА, ЦГИА, ЦГАЛИ, ЦГАИПД и других комбинаций букв. Чтобы работать с архивом, необходимо уметь правильно задать вопрос — и понимать, кто на него может ответить. Информация хранилась в домовых книгах, метрических книгах, книгах родильных приютов и книгах смертей. Некоторые документы были в неудовлетворительном состоянии — посмотреть нельзя. Некоторые выбыли из архива. Но многие — попросту не оцифрованы, что на бюрократическом языке означало: нужно одеться и поехать лично. Но до этого — пройти квест. Для доступа я придумала несуществующую исследовательскую работу о судьбе женщин в Петрограде. Звучало солидно и убедительно. Врать в университете я научилась хорошо. Сайт требовал специальной авторизации, выбора временного промежутка в тридцать минут и предварительного заказа дел. Это всё, если не выбешивало меня, то изводило. Но каждый раз надежда на то, что я подам заявку на верный документ, сжирала мою злобу — и я была снисходительна к десятиэтапным аутентификациям. В архиве я обнаружила мать Клары — Олимпиаду. Она родилась в Польше. Жила на Средней Подьяческой с матерью на иждивении и сыном Василием. До Клары у нее родилась дочь Александра. По тому же адресу, но другой квартире жил брат Олимпиады со своей семьей. Особенно запомнилось, как в середине декабря я отсматривала книгу смертей за 1921 год. Был жуткий мороз, что-то около минус двадцати, он пробирался даже в квартиру. И я представляла, что тогда тоже был мороз. Сравнивала. И видела, как эти тысячи имен умирали от холода и голода. 1921. Большая часть книги — перечисление неопознанных трупов, найденных на улице. Причина смерти. Дата. Рукой на листе: не смогли опознать, кто. В темноте комнаты я переводила взгляд на стену — это очень помогает, когда нужно что-то отрефлексировать. Но это не поддавалось внутреннему анализу. Люди были — и вот умерли. И никто не смог найти ни документ, ни родственников. После осознания шёл немой шок, сковывающий тело. И я возвращалась к списку. Александру в том списке я так и не нашла. Она растворилась. Тот шок был похож на морозный. Я надевала свою зелёную экошубу на рыбьем меху, фиолетовую флиску wolee и розовую шапку и ехала в политический архив. Там в таком наряде я была похожа на драже «Скитлс», закатившееся под диван. Потерянное. И выглядела довольно странно среди взрослых людей в пиджаках, читающих газеты. Простите, я тут первый раз. У меня нет ручки. А вот тут что нужно указать? Ага, спасибо. Простите, а почему так много заявок на вступление в партию? Это ВКП(б)? Подождите, это какой год? А здесь можете разобрать, что написано? Каждый раз я выходила из архива на Таврической и сворачивала во двор за кофе. В тот период со мной под руку шла установленная врачом Мариинки железодефицитная грусть. Иными словами, каждые три часа мне хотелось заснуть и постоянно хотелось плакать. Тот сезон поисков реализовывался в полудрёме. В кофейне метр на метр я располагалась на подоконнике и перечитывала всё, что сфотографировала. Фотография на собственное устройство стоила 10 рублей и оплачивалась как-то сложно — с чеком на госуслугах. Однажды оплата задержалась, я заметила это только в кофейне и подумала, что украла фотографий на 120 рублей.

Я подумала, что было бы прикольно рассказать, как я это искала. Поэтому вот несколько частей. И бэкстейдж для развлечения ☺️

Вы помните, как начинается Евангелие от Матфея? С перечисления имён, которое многим кажется скучным. Оно — для того, чтобы подчеркнуть, что Иисус — наследник Давида. Я вспоминаю об этом, когда сталкиваюсь с любой родословной — сплошное перечисление имён и дат. Попытка обратиться к прошлому, чтобы узнать что-то о себе настоящем. Хотя логичнее просто посмотреть в зеркало. «К. что-то скрывает» — это моя первая персональная выставка. Или первый экспериментальный проект о том, что некоторые вещи не передаются по наследству. Память не архивируется. Она не складывается в папку, не оцифровывается, не хранится в фонде с инвентарным номером. Она умирает вместе с человеком — и всё, что остаётся после, — контур. Слепок. Документальная кожа. Между мной и женщиной, которой посвящена выставка, — три поколения, сто лет и Коломна. Она жила на Средней Подьяческой улице и ходила по тем же улицам, что и я. Я училась на канале Грибоедова, 123 — практически напротив её дома. Её зовут Олимпиада. Она бежала из Польши в Петроград, не знала русского языка, была неграмотной. Работала на фабрике «Скороход», рожала детей, судилась, вступала в партию — и не оставила ни одного слова от себя. В работе над проектом я обращаюсь к идее государственного архива как инструмента институционального учёта и контроля. В нём фиксируются те моменты жизни человека, которые государство сочло необходимым учесть: рождение, брак, суд, смерть. Всё остальное содержание частной жизни остаётся за пределами документа. Архив не хранит человека, он хранит его контур, факт того, что человек был. Мы наследуем не память, а этот факт, и должны сами решать, что с этим делать. «К. что-то скрывает» выстраивается как пространство перехода между документом и человеком, которого он призван удостоверять. Архив становится здесь полупроницаемой мембраной между частной историей и её государственной фиксацией. Места захоронения всех, о ком рассказывает эта выставка, неизвестны. —— Адрес: пространство «Где бабуля?», Средняя Подьяческая улица, 15 Часы работы: 10:00-21:00