ElanakovBrief

Да, и чтобы закончить тему с наливайкам, надо отдельно отметить, что такие заведения — проблема не исключительно одного города, а многих городов нашей страны. Знаете, кто-то обвиняет власти в переделе бизнеса или ещё в чём-то таком. Однако, на мой скромный взгляд, тут речь по большей части идёт больше о культурном противостоянии, чем об экономическом. Буду говорить прямо: есть у меня несколько знакомых, которые держат такие заведения. Несколько столов, разливное пиво, музыка из 90-х на всю громкость, вместо нормальной еды — одни сплошные чипсы, сухарики, рыба и кальмары сомнительного качества. Так вот, на мой вопрос, а может, пора меняться, открыть кухню, попробовать в маркетинг, изменить концепцию, мир-то вокруг изменился, получил замечательный ответ — нахуй надо. Вот с этим коллективным «нахуй надо» сейчас и борются региональные власти. У алтайцев есть очень хорошее название для подобных заведений: «чочко бар». «Чочко» означает свинья, то есть, грубо говоря, иного эпитета, кроме как свинарник, для подобных заведений жители Алтая особо не используют. То есть в данный момент мы наблюдаем не борьбу с «предпринимателем», а попытку властей перевоспитать и наконец вернуть в 2026-й год из нулевых эту чочкошку. Эта борьба культур на самом деле гораздо глубже, чем просто конфликт вокруг наливаек. Это спор о том, каким должно быть общественное пространство в наших городах. Мы либо оставляем всё как есть, либо постепенно, медленно, но всё-таки цивилизуем среду, поднимая планку требований к тому, что дозволено. А если кому-то очень хочется оставить всё как есть — что ж, пусть тогда и признаёт, что он воюет не за предпринимательство, а за право содержать хлев на центральной улице. С таким подходом ему не бизнес развивать надо, а искать себе место где-нибудь подальше от людей, где его «нахуй надо» никому не будет мешать жить.

А теперь к хорошим новостям с малой родины. Пресс-секретарь правительства Республики Алтай Михаил Максимов поделился историей о первой медиапробежке. Это такое мероприятие, когда представители медийного сообщества региона собираются, бегают, занимаются спортом, знакомятся, общаются неформально. Знаете, я как главный редактор такую историю поддержу руками и ногами. Коллеги, присмотритесь к опыту Республики Алтай. Сейчас многие журналисты работают на удалёнке, редко когда пересекаются с представителями пресс-служб, а это отличный шанс познакомиться и тем и другим. Пока ты не встретился с человеком хотя бы раз, в неформальной обстановке, пока не пожал руку, не перекинулся парой фраз не по делу, он так и останется для тебя аватаркой и набором должностных регламентов. А после совместной пробежки, между вами возникает та самая неформальная связь, которая в будущем способна решать вопросы быстрее и эффективнее любых официальных запросов. Это не значит, что все вдруг станут лучшими друзьями и начнут сливать друг другу секреты, но уровень взаимного доверия и понимания рабочих процессов вырастает в разы. Просто формальных поводов для встреч почти нет, кроме, разве что, пресс-конференций, где все сидят по разным углам и задают вопросы в микрофон. А вот медиапробежка — это формат, который работает сразу на нескольких уровнях: и спорт, и нетворкинг, и элементарная смена обстановки. В здоровом теле, как говорится, здоровый дух, а ещё здоровые рабочие контакты. Так что коллегам из Республики Алтай остаётся только поаплодировать за инициативу, а остальным регионам — брать на вооружение. Потому что когда-нибудь именно с такой пробежки начнётся история, которая потом выльется в хороший эксклюзив, важный комментарий или просто в человеческие отношения, которые в нашей нервной профессии ценятся дороже любых регалий.

Глава Республики Алтай Андрей Турчак провёл большое заседание по «наливайкам» в регионе. Там идёт достаточно ожесточённое противостояние: на каждое действие властей хозяева кабаков находят своё собственное противодействие. В общем, глава региона не поскупился на нелестные высказывания как в адрес нерадивых чиновников, так и в адрес хозяев заведений. Знаете, в наших алтайских СМИ редко поднимается такая история, но она очень важна для понимания возникшей с «наливайками» проблемы. Главная проблема таких заведений даже не в том, что они вообще существуют. Главная проблема не в том, что там могут выпить и погулять люди. В ресторане тоже могут выпить и погулять люди, но они парадоксальным образом не создают проблем для окружающих. Главная проблема не в том, что там продают алкоголь. Главная проблема даже не в том, что такие заведения работают до поздна. Главная проблема всей этой истории заключается в том, что сами владельцы таких заведений превратили их в самые натуральные кабаки. Это не кафе, не ресторан, не пивной бар, а именно что кабак во всех значениях и смыслах. Хозяева не хотят бороться за нормальную аудиторию, не хотят работать с кухней, не хотят познавать культуру работы заведений общепита. За собственный авторитет они тоже не борются, потому что посещают их заведения люди, которым плевать на авторитет заведения, лишь бы всадить очередную дозу непонятного пива. Хозяева сами, собственными руками превратили свои заведения в рассадники мелкого криминала, постоянных драк, в места скопления маргиналов и так далее, а потом удивляются, откуда взялись вопросы к ним у руководства республики, города и у населения. Хочешь работать — работай, не вопрос. Я только за поддержку бизнеса. Но когда владельцы бизнеса превращают собственное дело в уголок криминальной сводки, встаёт вопрос: а он нужен вообще, такой бизнес? Если владелец не может обеспечить хотя бы базовый порядок — пусть не обижается, когда его заведение называют кабаком, а его самого — человеком, который не способен вести бизнес иначе, чем за счёт деградации окружающего пространства. Хочешь работать — работай, но будь добр соответствовать хотя бы минимальным требованиям общежития, потому что любой населенный пункт — большое человеческое общежитие со своими правилами. А если не получается — значит, это не бизнес, а просто способ зарабатывать на чужом неудобстве. И ровно об этом, судя по тону заседания, и пытается сказать руководство региона, вот только слышат ли его те, кому это адресовано, — большой вопрос.

Об авторском праве Множество споров по этому вопросу возникло после снятия с предвыборной гонки в Государственную Думу партии «Яблоко». Кроме того, сейчас из-за авторского права судится кандидат в депутаты Михаил Матвеев, которому выкатили претензию за использование шрифтов Microsoft в своих социальных сетях. Немало людей считают, что это какая-то новая фишка — бегать и судиться с авторскими правами, однако погружённым в тему людям, например журналистам и главным редакторам сайтов, давно известно, что в России уже давно происходит бум «юридического экстремизма», основанного на авторском праве. Суды рассматривают сотни дел, например, о фотографиях, которые внезапно удалили из стоков, а теперь пытаются взыскать деньги за их использование. При этом фототролли, по аналогии с патентными, бомбят исками не только журналистов, но и вообще всех подряд: турфирмы, государственные учреждения, представители медиабизнеса и так далее. Так что проблема с авторским правом для России не нова, напротив, на ней весьма активно зарабатывают. Другое дело, что из этого никогда не устраивали новость федерального масштаба. В России за последние годы выросла целая индустрия, которая паразитирует на несовершенстве законодательства и наивности ответчиков: люди и организации массово используют фотографии, шрифты, музыкальные фрагменты и прочий контент, не особенно задумываясь о том, кто является его правообладателем. А профессиональные истцы этим пользуются, превращая судебные иски в стабильный источник дохода. Схема проста до безобразия: либо ты сам покупаешь права на некий материал, либо представляешь того, кто их купил, а дальше начинаешь методично выискивать нарушителей по всему интернету. Нашёл — подал досудебку, предложил мировую, получил деньги. Не согласились — пошёл в суд, где выигрыш практически гарантирован. Система построена так, что процесс выигрыша в суде стал настолько простым и отлаженным, что им грех не пользоваться. По стране бродят сотни, если не тысячи людей, для которых подача исков о защите исключительных прав — это не борьба за справедливость, а самая настоящая работа: с утра мониторишь сайты, в обед рассылаешь претензии, вечером считаешь поступления по мировым. Крайне доходный бизнес, особенно если учесть, что по таким делам суды часто назначают компенсации, значительно превышающие реальный ущерб, потому что закон позволяет требовать от десяти тысяч до пяти миллионов за каждый случай нарушения. И вот когда речь зашла о политике, люди, далёкие от темы, вдруг открыли для себя целый пласт юридического безумия, который существует уже много лет и давно стал нормой. То, что сейчас эту кухню вынесли на всеобщее обозрение в контексте выборов, — это не появление новой проблемы, а, скорее, долгожданная публичная огласка того, что в узких кругах известно давно. Другое дело, что от этой огласки проблема вряд ли решится: слишком уж удобным инструментом оказались авторские права для решения самых разных задач — от банального заработка до политической борьбы и сведения счётов. И пока закон работает так, как он работает, этот «юридический экстремизм» будет только расширяться, захватывая всё новые сферы. Сегодня — шрифты в телеграм-канале, завтра — что-нибудь ещё более абсурдное. И все будут судиться, платить и удивляться, хотя удивляться-то надо было давно, когда первый фотограф-истец отсудил у какой-нибудь газеты компенсацию за снимок, который ему самому был не нужен.

Ну и ещё раз повторюсь. То, что талибы катаются по разным странам, ведут переговоры с разными большими дядями, монархами из Персидского залива, ещё не делает их страну государством. В сути своей Афганистан — это такое квазигосударство, которым управляют такие же квазиполитики, которые, в свою очередь, вместе со своими племенами сидят в границах той территории, которую им когда-то нарисовали. Талибы изо всех сил пытаются выглядеть как государство. Им нужны деньги, инвестиции, признание, пусть даже неформальное. Им нужно, чтобы с ними разговаривали как с властью, а не как с бандой. И они имитируют государственность, как могут: рассылают ноты, принимают делегации, подписывают какие-то соглашения. Но за всем этим пустота, потому что государства как социального института в Афганистане просто нет. Есть племенные союзы, есть религиозные сети, есть военно-политические группировки, а вот единой нации, единого правового поля, единой экономики и уж тем более монополии на насилие — нет и не было никогда. Поэтому, глядя на Афганистан, надо всё время держать в голове простую мысль: там нет государства в нашем понимании, там есть территория, на которой временно установилась власть одной из группировок, сумевшей договориться с другими группировками о том, кто будет сидеть в столице. И эта договорённость может быть пересмотрена в любой момент, как только изменится баланс сил. Талибы это понимают, поэтому и суетятся, поэтому и требуют от чиновников носить правильные тюрбаны, поэтому и пытаются навести хотя бы видимость порядка, хотя бы на уровне внешней атрибутики. Но от смены тюрбана государство не рождается. Оно рождается из экономических интересов, из появления классов, которым это государство нужно, из долгой и кровавой внутренней эволюции, которую не заменить ни дипломатическими визитами, ни пафосными заявлениями о построении исламского эмирата. А пока всего этого нет, Афганистан так и останется декорацией, в которой квазиполитики делают вид, что управляют квазигосударством, а на деле просто сидят в границах, нарисованных когда-то чужим и совершенно равнодушным к их судьбе чиновником.

Эмир «Талибана» Ахундзада продолжает в Афганистане политику закручивания гаек в отношении различных социальных групп. Теперь репрессивные меры докатились до чиновников. Они могут быть лишены зарплаты и уволены с работы за недостаточную длину бороды или отказ от ношения особого талибского тюрбана. На самом деле причина в таких решениях достаточно объективна: в Афганистане растёт общая нестабильность. Нужно понимать, что, несмотря на то что талибы пытаются представить себя единоличными хозяевами этой древней земли, едва ли они вообще контролируют что-то, кроме больших городов. В регионах как была нестабильность, так она и осталась. Тем более талибы далеко не всех устраивают. Осталось очень много людей, которые работали в своё время с американцами, есть кишлаки, где привыкли жить сами по себе, есть таджики и узбеки, интересы которых также никто не учитывал. Есть пакистанская межведомственная разведка, которая готова шатать трубу талибской «государственности», чтобы талибы не поддерживали пакистанский талибан. С построением государства у талибов как раз всё очень грустно, и они это прекрасно понимают. Территория контролируется только в той мере, в какой туда дотягиваются патрули из провинциальных центров. Все остальные живут так, как жили сто лет назад. И весь этот серпентарий не очень-то лоялен Кабулу, потому что талибская власть для многих — это власть чужой этнической и идеологической группы, которая нацепила на себя одеяло национального правительства, но так и не стала общенациональной. Таджики на севере, узбеки на западе, хазарейцы в центре. Исламабаду же талибский Кабул нужен не как сильное государство, а как управляемый хаос. Как только талибы начинают слишком много о себе думать, у пакистанской межведомственной разведки сразу находится способ напомнить, кто в доме хозяин: то поддержать каких-нибудь рассерженных полевых командиров, то придержать поставки, то пестовать сепаратистские настроения. Все, кто следит за Афганистаном хоть немного серьёзно, прекрасно понимают: если власть измеряется длиной бороды чиновников, значит, с реальной властью у этой власти большие проблемы. И проблемы эти будут только расти, потому что страна, в которой племена живут по своим законам уже тысячу лет, не станет единым государством от того, что кто-то в столице придумал более строгую форму тюрбана.

Да, и здесь также стоит упомянуть ещё одну важную вещь. Появление автоматизированной армии, которая управляется нейросетью, а связь осуществляется с помощью спутников, нанесёт удар по ещё одной важной составляющей любой армии — военные училища. Для внедрения системы и её первоначального обучения нужно много людей, а когда система уже внедрена, нужда в таком большом количестве офицеров просто отпадает. Потому что армии при таких условиях уже не нужно будет столько офицеров. Военные училища — это не просто кузница кадров, это важнейший элемент внутриармейской социальной структуры, система воспроизводства офицерской касты. Убери её — и через поколение исчезнет само понятие «кадровый офицер» со всеми вытекающими: династиями, традициями, ритуалами, офицерскими собраниями, особым этосом, который столетиями держал армию изнутри. Офицерский корпус — это замкнутый клуб со своим входным билетом, и билет этот выдают именно училища. Если училища сжать до трёх-четырёх на всю страну, офицер перестанет быть отдельной кастой и превратится в оператора сложной системы, то есть в хорошо обученного гражданского специалиста с воинским званием для галочки. Кроме того, вся система военного образования заточена под массовую армию. Десятки училищ, сотни военных кафедр, тысячи преподавателей, учебные полигоны, казармы, курсантские столовые — это всё гигантская инфраструктура, которая кормит массу людей, от генералов-преподавателей до гражданского персонала. Если армия сожмётся до нескольких тысяч операторов и инженеров, обслуживающих роботизированные бригады, вся эта инфраструктура становится избыточной. А теперь представьте себе генерала, выпускника Вест-Пойнта или РВВДКУ, которому предлагают подписать документ о ликвидации этого училища за ненадобностью. Он, конечно, найдёт тысячу причин, почему роботы — это, безусловно, прекрасно, но училище — это душа армии, и закрывать его ни в коем случае нельзя, лучше давайте просто чуть-чуть сократим роботизированную программу. В перспективе это означает, что переход к роботизированной армии будет идти не эволюционно, а рывками, через кризисы и катастрофы. Пока существует поколение генералов, чья карьера построена в парадигме массовой призывной армии, они будут делать всё, чтобы сохранить эту парадигму. И только когда демография окончательно подожмёт так, что призывать станет просто некого, а пара-тройка военных конфликтов с треском проиграется именно из-за нехватки живой силы, начнутся настоящие реформы. И вот тогда мы и увидим, как десятки училищ закрываются за год-два, а тысячи офицеров оказываются на улице с единственной компетенцией — «управление личным составом», которая в новой реальности никому не нужна. И хорошо, если к тому моменту мы уже научимся переучивать этих людей во что-то гражданское, а не просто выкинем их за ворота с орденами и пенсией.

Интересный вопрос поступил от подписчика на тему развития робототехники и внедрения роботизированных гуманоидных моделей в армии. Если эти технологии так покоряют гражданский рынок, почему армия не занимается массовым внедрением роботов? И правда, мы видим, как здорово развивается беспилотная и робототехника в Китае и Соединённых Штатах. Небольшие подвижки в этом направлении делает и Россия. Однако военные пока слабо интересуются этой технологией. На самом деле ответ тут лежит на поверхности, попробую объяснить попроще. Тут надо понимать одну очень важную вещь. Армия — это не просто инструмент войны, это огромный социальный институт, который выполняет в государстве кучу невоенных функций. Он обеспечивает занятость, он канализирует молодую мужскую энергию, он создаёт социальные лифты, он кормит колоссальное количество гражданских подрядчиков. И вся эта махина построена вокруг одной-единственной единицы учёта — живого солдата, которому нужно платить, одевать, кормить, лечить, перевозить, а в случае гибели и хоронить. Каждый живой солдат — это бюджетная строка, а каждая бюджетная строка — это чей-то интерес. Замени солдата роботом, и мгновенно выяснится, что целый класс армейских чиновников, снабженцев и подрядчиков становится просто не нужен. Генерал-лейтенант, отвечающий за вещевое довольствие, не может управлять складом, на котором нет шинелей, потому что роботам не нужны шинели. Управление продовольственного снабжения не может осваивать бюджеты на закупку тушёнки, потому что роботам не нужна тушёнка. Военно-медицинское управление теряет смысл, потому что роботов не лечат в госпиталях, а меняют по гарантии. Чуть глубже лежит проблема, о которой вообще редко говорят вслух: живой солдат — это управляемый субъект, а робот — это продукт. Командир полка командует людьми, и в этом командовании есть огромная доля неформальных отношений, дедовщины, личной преданности, уговоров, наказаний, поощрений, всего того, что составляет ткань военной иерархии. Переход на роботов означает, что командир превращается в оператора, а оператор никому не нужен в звании полковника. Более того, роботизированное подразделение управляется принципиально иначе: через цифровой интерфейс, через программное обеспечение, через гражданских подрядчиков, которые это программное обеспечение пишут и обслуживают, и в конце концов через нейросеть. И это означает, что военная иерархия теряет монополию на насилие, потому что ключевые компетенции уходят из армейской вертикали. Ну и не стоит отбрасывать коррупционную составляющую. Воровать на роботах, разумеется, тоже можно: завысить стоимость контракта, закупить бракованные комплектующие, списать технику задним числом. Но объём воровства на роботах принципиально меньше, потому что робот не нуждается в постоянном потоке расходников, которые так легко рисовать в ведомостях: питание, обмундирование, горючее для обогрева казарм, медикаменты, командировочные, подъёмные, надбавки за вредность. Живой солдат — это идеальный объект для бюджетного освоения, потому что он потребляет непрерывно. Робот потребляет только электричество и запчасти, и это чертовски неудобно для тех, кто привык осваивать миллиарды на поставках того, что роботу не нужно. Именно поэтому армейская бюрократия будет сопротивляться роботизации до последнего — не потому, что она не понимает её эффективности, а потому что она прекрасно понимает, что такая эффективность отправит в утиль половину офицерского корпуса.

Скинули забавный фейк про вологодского губернатора Георгия Филимонова — якобы он, находясь в невменяемом состоянии, до полусмерти избил собственную супругу, мать собственных детей. Супруга, кстати, факт избиения опровергла. Знаете, я как человек, давно работающий в медийке, попробую объяснить, в чём тут проблема и почему запустили именно такой фейк. Дело в том, что против Георгия Юрьевича здесь сыграл собственный образ в публичном поле. Хороший семьянин, христианин, противник абортов и алкоголя. Именно поэтому была вкинута такая информация. Понятное дело, какой же человек добрый христианин, если другим гулять-бухать запрещает, а сам пьянствует, да ещё и жену поколачивает? Публичный образ, построенный на моральном авторитете, всегда уязвим ровно в той точке, где мораль смыкается с ханжеством. Если ты просто чиновник-технократ, про тебя запустят фейк про воровство или коррупцию — скучно, банально, все так делают, и аудитория на это уже почти не реагирует. Но если ты сознательно выстроил себе имидж блюстителя традиционных ценностей, то единственный способ тебя обрушить — это обвинить ровно в том грехе, который ты сам публично осуждаешь. Проповедуешь трезвость? Значит, фейк будет про пьяный дебош. Выступаешь за семейные ценности и против разводов? Значит, фейк будет про рукоприкладство по отношению к жене и детям. Механика тут простая: обвинение не надо доказывать, его достаточно просто произнести, и оно уже остаётся в информационном поле навсегда. И даже если потом выяснится, что новость липовая, осадочек, как говорится, останется. Это называется «информационный яд замедленного действия». В современной медийке правда вообще мало кого волнует, важно то, что легче запоминается и эмоциональней воспринимается.

О «Яблоке» раздора   Смотрите, были в России две никому толком неизвестные партии. Первая партия называется «Яблоко», а вторая называется «Родина», которую знают по большей части благодаря депутату Журавлёву. И вот вторая никому толком неизвестная партия решает подать в суд на первую никому толком неизвестную партию. Первую партию снимают с выборов и… она резко набирает популярность. Теперь об этом суде судачат по всей стране, даже мои земляки из Республики Алтай интересовались, что там за история такая в Москве случилась. Чтобы вы понимали, после смерти Нины Думновой, которая там состояла очень долгое время, про «Яблоко» на Алтае вообще никто не вспоминал. А про «Родину» последний раз слышали, когда оттуда баллотировался Паша Пастухов. Потом агитация с ним висела в одном из подъездов в районе остановки «Родник» ещё лет пять, напоминая, что есть такая партия. Ну ладно, это так, лирика.   Встаёт вопрос: а вы зачем всё это сделали в итоге? Ну, какая польза от этого обеим партиям? Больше людей проголосуют за «Яблоко»? Вы по опросам в интернете не судите, там ботов можно нагнать — мама не горюй, только с тем отличием, что боты на избирательный участок не придут. Набрали бы они свои два-три процента и успокоились до следующих выборов. Зачем это «Родине»? Повысить свою узнаваемость? Да у меня среди знакомых десятки человек считают, что самая яркая личность партии, депутат Журавлёв, вообще в «Единой России» состоит, вы о чём?   В сухом остатке мы имеем классический случай политического самоубийства с отягчающими обстоятельствами. «Яблоку» подарили информационную кампанию, о которой оно не могло и мечтать, а «Родина» записала себе в актив очередной эпизод в стиле «мы не умеем выигрывать на выборах, но зато умеем судиться».   И теперь обе партии будут пожинать плоды: одна — неожиданный, но, скорее всего, краткосрочный всплеск симпатий, который всё равно не конвертируется в мандаты в сколько-нибудь значимом количестве, а вторая — закрепившуюся репутацию политических кляузников, от которой теперь не отмыться ни громкими заявлениями, ни патриотической риторикой. И самое смешное, что обе они могли бы просто пройти эту кампанию тихо, набрать свои жалкие проценты и мирно существовать дальше, но вместо этого выбрали путь взаимного уничтожения в прямом эфире. Что же, зрители, то есть мы с вами, только выиграли — такой политический театр абсурда не каждый день увидишь. А выиграли ли сами партии? Вот уж вряд ли.

Забавляют различные правые, от националистов до околоцерковных блогеров, которые утверждают, что возродить духовность в стране можно только с возрождением села, только вот нехорошие Путин, Госдума, Правительство и дальше по списку не дают это село возродить. Кстати, у таких авторов ещё куча кивающих им в комментариях дурачков. Да-да. Трактор ведь лично Путин изобрёл, бензопилу тоже Путин лично придумал. А ещё Путин разработал и массово внедрил насосы, буровые установки, комбайн, сенокосилки и прочие блага цивилизации. Путин лично всё это придумал, а остальные немного помогали, лишь бы русское село убить. Вот какие нехорошие. Как человек, который родился и врос в селе скажу: стали меньше рожать и больше уезжать оттуда не потому, что президент и власти плохие, а потому что не нужно на селе столько рабочей силы, как раньше. Зачем тебе куча детей, если дома есть водопровод, есть газовый или электрический котёл, есть грузовик или пикап, есть автоматические кормушки для птицы, есть бензопила, есть трактора, есть сенокосилки. Если повышать производительность труда можно за счёт технологий, а не за счёт бесконечного процесса деторождения. Вся эта пасторальная мифология про «село как скрепу» строится на одном фундаментальном заблуждении: её адепты путают причину со следствием. Им кажется, что многодетность и крепкая семья на селе были следствием какой-то особой сельской духовности, близости к земле и правильного консервативного уклада, который злые урбанисты-западники разрушили. А на самом деле многодетность была прямым и неизбежным следствием низкой производительности труда. Пока ты пашешь на лошади, косишь вручную, топишь печь дровами, таскаешь воду вёдрами из колодца, тебе объективно нужно пять-шесть-семь детей, потому что иначе ты просто умрешь от голода. Как только кран в доме заменил коромысло, а трактор заменил десяток батраков с косами, рождаемость пошла вниз ровно по тем же причинам, по каким она пошла вниз в городах. Село не убили заговорщики из Кремля, село изменил технический прогресс. И единственный способ вернуть людей в село на данный момент — откатить развитие страны в 19-ый век, сразу проскакивая 20-ый. Только вот те, кто требуют срочно возродить село в России, сами в такой России жить не захотят.

Ну и надо отдельно упомянуть, что в России полным-полно нечистых на руку телеграм-каналов, которые за отдельную плату вполне могут устроить накат на бизнес Татьяны Ким в регионах, им ничего не мешает это сделать. Мы видим расползающиеся по всем социальным сетям кадры горящих складов Wildberries. Постоянные налёты, эвакуации, эмоциональные ролики. Расчёт в таких новостях идёт на дурачков, а таких и среди предпринимателей, будем откровенны, очень много. Делается тут всё очень просто: на общем негативном фоне закидывается какая-то ещё более негативная новость о массовой продаже пунктов выдачи, и вот уже люди стремглав бегут продавать свои ПВЗ, не ознакомившись с общим положением дел на рынке. А телеграм-каналы, которых наплодилось в России как нерезаных собак, продадут вам любой негатив, какой душе угодно. От мобилизации до голода — кто ищет, тот всегда найдёт, как говорится. Заказчик, которому нужно раскачать лодку конкурента, не обязан напрямую покупать статью с обвинениями, он просто заказывает волну из десяти-пятнадцати анонимных каналов, где с разной степенью истерики начинают муссироваться одни и те же тезисы: «WB уходит из регионов», «маркетплейс банкротится», «владельцы ПВЗ массово избавляются от точек». Добавьте сюда пару вирусных роликов, где какой-нибудь условный предприниматель со слезами на глазах рассказывает, как у него сгорел товар и всё. Аудитория, особенно та её часть, что не привыкла перепроверять информацию и мыслить критически (а таких в России, как и в любой другой стране большинство), начинает воспринимать этот хор голосов как объективную реальность и принимает решение продавать свой бизнес, пока не поздно. Только это не реальность. Я уже давно заметил, что многие мои коллеги живут в двух параллельных мирах, один мир виртуальный, который создан с помощью алгоритмов, а второй мир реальный. Самое страшное, если у канала 50-100 тысяч подписчиков, наши люди начинают воспринимать его как истину в последней инстанции, ну не могут же 100 тысяч человек ошибаться. Ага, сто тысяч, из которых половина, если не больше просто боты (привет теории мертвого интернета). Но тем не менее, этот самый канал начинает рисовать ту реальность, которая не существует на практике. Проблема в том, что современная медиасреда, особенно в телеграме, вообще не предполагает верификации. Никто не будет разбираться, что за спиной у автора, есть ли там вообще реальный журналист, или это просто предприимчивый «воротила», которому заплатили за серию постов. Алгоритмы соцсетей ещё и услужливо подхватывают истерику: посмотрел человек один ролик про горящий склад — получает в рекомендациях ещё десять. Всегда найдутся люди, которые ведутся на эмоциональные качели, всегда найдутся предприниматели, которые принимают бизнес-решения, начитавшись паникёрских постов. И пока эта механика работает, мы так и будем наблюдать бесконечный сериал про «массовые продажи», «исходы» и «крахи», за которыми на деле стоит чей-то совершенно конкретный коммерческий интерес и наша собственная, если называть вещи своими именами, информационная лень.

Увидел тут новость о том, что Wildberries массово продают свои пункты выдачи в Барнауле. Очень удивился, зашёл на «Авито» посмотреть, что же там происходит. Ничего такого особенного не увидел ни в одном городе СФО. Горно-Алтайск, Новосибирск, Томск, Омск, Барнаул — всё в пределах статистической погрешности, или мои коллеги-журналисты первый раз в своей жизни увидели, что, оказывается, ПВЗ могут продаваться? Многие люди банально попадают на рекламу маркетплейсов, где предлагают едва ли не лёгкий способ заработка. На практике же, конечно, даже ПВЗ требует вложений и умения этот самый бизнес вести. Продажа пункта выдачи — это не симптом какого-то системного кризиса, это вполне нормальный коммерческий оборот. Человек зашёл в бизнес, покрутился полгода-год, понял, что маржинальность там не очень высокая, расходы на аренду и зарплату сотрудникам требуют много денег, работать нужно без выходных и праздников, штрафы от маркетплейса за невыкупленные заказы больно бьют по кошельку и рентабельности. Бизнесмен увидел все это и принял решение выйти из игры. Выставил точку на продажу, чтобы хотя бы отбить вложенное в ремонт и оборудование. В любой стране микробизнес находится в таком, хаотичном состоянии. А журналисты очень любят из таких рядовых объявлений раздувать сенсацию, либо это просто организованная атака на Татьяну Ким по принципу, деньги не пахнут. Достаточно просто открыть тот же «Авито» в любом другом крупном городе, чтобы убедиться: ПВЗ продаются везде и всегда. Это такой же расходный материал франчайзинга, как кофейни самообслуживания, табачные лавки и точки по продаже чехлов для телефонов. Вы еще напишите, что в Барнауле или Томске кофейный коллапс, потому что больше десяти точек с кофейными автоматами продают или очередную франшизу. Люди открывают и закрывают точки, продают их и покупают, разоряются и начинают заново — это нормальный деловой фон, просто раньше на него никто не обращал внимания, а теперь обратили.

А по поводу криков о том, что надо бы навести порядок в Сирии. Вы тем, кто там живёт, задайте для начала простой как пять копеек вопрос: а им самим-то ваш порядок сильно нужен? Если мы отбросим имперскую риторику про цивилизаторскую миссию и посмотрим правде в глаза, выяснится неприятная вещь. Тот порядок, который мы себе представляем — с едиными законами, вертикалью власти, монополией государства на насилие и светским характером управления — не нужен на Ближнем Востоке практически никому, кроме тонкой прослойки вестернизированной элиты и части местной, такой же вестернизированной интеллигенции. Остальным: племенным вождям, полевым командирам, религиозным авторитетам, контрабандистам, да и простому крестьянину — этот порядок либо безразличен, либо откровенно враждебен. Им не нужна вертикаль власти, потому что вертикаль власти означает, что придут чужие люди и начнут собирать налоги, призывать сыновей в армию и запрещать вековые обычаи. Им не нужна монополия на насилие, потому что их собственный отряд самообороны разоружат, и в следующем конфликте с соседней деревней они останутся без защиты. Им не нужен светский характер управления, потому что ислам для них — не просто религия, а вся система права, быта и социальных связей, и демонтировать ее далеко не так просто, как кажется на первый взгляд. Более того, значительная часть населения вообще живёт в парадигме, где государство — это не источник благ и защиты, а источник опасности и поборов, и чем слабее это государство, тем вольготнее дышится конкретной общине. Поэтому весь этот пафос про «наведение порядка»… знаете, порядок можно навести только там, где есть запрос на него снизу. В Сирии этого запроса нет и не было даже при Асаде, который держал страну в кулаке исключительно страхом и репрессивным аппаратом. Как только аппарат ослаб, всё мгновенно вернулось в естественное состояние вражды всех против всех. И прийти туда снова с намерением всех помирить — это не благородная миссия, а глупость, за которую заплатят кровью наши солдаты, а не диванные стратеги, которые требуют восстановить «историческую справедливость». Справедливость на Ближнем Востоке — это когда ты сидишь в своём порту, контролируешь свой аэродром и не лезешь в чужие разборки. А порядок пусть наводят те, кому он действительно нужен. Если такие вообще найдутся.

Второй день продолжается плач о меморандуме по Сирии, согласно которому наши военные базы переходят в общее пользование и на них будут разворачиваться учебные центры. Москву обвиняют то в предательстве национальных интересов, то припоминают, что Сирией сейчас управляют выходцы из террористических организаций, и так далее. Но полноте, вы прежде, чем ругать в этой истории дипломатов, сами прикиньте, а что они (дипломаты) ещё должны были сделать? Никто не даст нам официально эксплуатировать военные базы в Сирии, это факт. И дело не в местных варлордах, с которыми так или иначе можно договориться, задобрить этих товарищей, и так далее. Дело в тех, у кого есть свои собственные интересы на этой древней земле. Турция, США, Франция — все они не заинтересованы в наличии наших баз. Они бы рано или поздно прогнули Джулани, и нас бы так или иначе попросили на выход. К военной базе есть юридические вопросы, а вот совместный учебный центр привлекает куда меньше внимания. Для нас Сирия важна тем, что это часть логистического коридора в Африку, и потерять такой коридор — значит автоматически свернуть все африканские проекты. Понятно, что Джулани — это такой союзник, с которым спишь вполглаза и желательно не поворачиваясь к нему спиной, но тут уж кто есть, тот есть. Нравится нам это или нет, но именно эти ребята теперь сидят в Дамаске и подписывают бумаги, и, если они готовы подписать бумагу о совместном использовании — надо брать, а не корчить оскорблённую рожу, вспоминая, кем они были вчера. Проблема-то ведь гораздо шире юридического статуса Тартуса и Хмеймима. Африка — это конкретные контракты, ресурсы и, главное, военное присутствие, которое даёт нам рычаги влияния. Вся эта махина завязана на сирийский логистический узел. Убери его — и АК придётся возить грузы кружным путём, что резко бьёт по оперативности, стоимости и, в конечном счёте, по самой возможности держать руку на пульсе ЦАР, Мали или Буркина-Фасо. Учебный центр в данном случае — это такая юридическая прокладка, фиговый листок, за которым можно продолжать грузить «Ил-76» и держать там тот же военный персонал, только теперь это называется не «база», а «объект совместной подготовки кадров». При этом не надо думать, что в Анкаре или Вашингтоне сидят идиоты. Но им теперь гораздо сложнее продавить ситуацию дипломатически: одно дело требовать закрытия иностранной военной базы, другое — требовать разрыва межправительственного соглашения о сотрудничестве в сфере образования и подготовки военных специалистов. Второе звучит уже совсем глупо и пахнет вмешательством во внутренние дела суверенной страны, пусть даже страна эта — лоскутное одеяло, сшитое из бывших боевиков. А обвинения в предательстве оставим тем, кто до сих пор думает, что международная политика — это рыцарский турнир, а не бесконечный восточный базар, где умение вовремя переписать табличку на двери стоит пары эскадрилий истребителей.

Интересные новости о формировании нового антиталибанского фронта приходят из Афганистана. На практике появление такого движения внутри страны было просто вопросом времени. Нужно понимать, что во всем мире существует одна-единственная страна, у которой есть прямые, кровные интересы в отношении Афгана. Называется эта страна Пакистан. Главной причиной желания Исламабада полностью контролировать происходящее в Афганистане является линия Дюранда. Когда разваливались колониальные державы, шло размежевание земель между разными территориями британской короны. А так как британцы не могли уйти, не заложив мин замедленного действия, английский дипломат Генри Мортимер Дюранд взял линейку и прочертил линию границ будущих Пакистана и Афганистана. Только вот незадача: 2460 километров границы, населенной пуштунами (афганскими племенами), оказались в составе Пакистана, а Кабул никогда не признавал этих границ. С этого момента одной из главных задач Исламабада стало держать соседей в «черном теле», чтобы там, не дай бог, не сформировалось национальное государство со всеми вытекающими последствиями и попытками решить наболевший вопрос. Этим и обоснована их яростная борьба с социалистами, а затем и с американцами, которые так же, как когда-то их советские визави, пытались слепить из афганцев что-то похожее на афганскую политическую нацию, а не контролировать поставки опиума, как об этом любят порассуждать некоторые товарищи. Но теперь к власти в стране, далеко не без помощи пакистанской межведомственной разведки, пришли талибы. Они не признали никаких старых границ и стремятся помочь своим соплеменникам у соседей. Этим и обоснована постоянная движуха на границе двух стран с момента взятия Кабула. В самом Пакистане, как я уже неоднократно упоминал, есть свой собственный Талибан, который вместе с местными пуштунами был бы не против вернуться в объятия малой родины. Казалось бы, отдать их афганцам и дело с концом, только вот это огромная территория, которая растянута вдоль северо-западной границы Пакистана. Поэтому пакистанская разведка, судя по всему, начала мутить фронт сопротивления талибам внутри Афганистана с целью связать их по рукам и ногам внутри страны. Исламабад долгие годы пестовал талибов как инструмент для контроля над Кабулом, искренне полагая, что «свои» бородачи будут послушными марионетками. Но афганские талибы, дорвавшись до власти наотрез отказались признавать линию Дюранда официальной государственной границей. Более того, победа движения в Афганистане невероятно вдохновила пакистанских пуштунов, сидящих в Зоне племен, и их радикальное крыло — «Техрик-е Талибан Пакистан»*. Началась натуральная цепная реакция: участились нападения на пакистанские блокпосты, а поток оружия и боевиков теперь хлынул в обратную сторону — из Афганистана в Пакистан. Пакистанской разведке позарез нужен рычаг давления на Кабул, чтобы унять обнаглевших талибов. В Исламабаде прекрасно понимают: если талибы не будут воевать у себя дома, они перебросят все силы на помощь пакистанским собратьям, мечтающим о великом Пуштунистане. Именно поэтому мы видим новости о непонятных формированиях, внезапно возникающих в Афганистане. Скорее всего, это сборная солянка из бывших военных старого проамериканского режима, обиженных полевых командиров и этнических меньшинств, вроде таджиков и узбеков. Их никто не спрашивает, хотят ли они воевать, — им просто дают финансирование, тыловую базу в Пакистане и спускают задачу оттягивать на себя силы талибского Минобороны. Такой вот получается заколдованный круг: Пакистан, справедливо опасаясь пуштунского сепаратизма, разжигает партизанщину в Афганистане, но тем самым лишь усиливает антипакистанские настроения среди простых афганцев и загоняет талибов в еще более радикальную позу. И конца, и края этому клубку противоречий пока не видно: «линейка Дюранда» продолжает кромсать живую плоть региона, как и сто лет назад. * признаны террористической организацией в РФ

Рядом с курортом «Манжерок» планируют построить город на 16 тысяч жителей. Глава Сбера Герман Греф представил премьер-министру Михаилу Мишустину проект города-спутника для всесезонного курорта «Манжерок». По задумке, новый современный город появится напротив строящегося аэропорта. Очень много обсуждений в социальных сетях вызвала эта новость. Слушайте, дорогие земляки, не надо гнать коней. Нужно понимать, что строительство даже такого небольшого городка — это колоссальный по нашим временам инфраструктурный проект. Надо согласовать все документы, получить огромное количество разрешений, нужно очень кропотливо заниматься инженерными коммуникациями, а стройка сейчас дело очень дорогое, часто убыточное. Ещё неизвестно, может, руководство Сбера возьмёт и передумает. У нас в России вообще ходит много досужих разговоров о строительстве нового города то там, то тут. Вот в Томской области планируют построить «Элеонор Emerald smart city». Там город должен быть побольше, но проект рассчитан аж до 2054 года. Между красивой презентацией и первой забитой сваей — пропасть длиною в несколько лет. Здесь речь идёт о полноценной городской среде с больницами, школами, детскими садами и очистными сооружениями. В нашем климате, с нашими перепадами температур, тянуть сети и строить дороги — то ещё удовольствие. Я более чем уверен, что сейчас начнутся многолетние изыскания, расчёты и поиски подрядчиков, которые согласятся зайти в проект без сумасшедшего удорожания сметы. Относитесь к этому как к далёкой перспективе, которая может сработать, а может и остаться лишь картинкой в буклете. История знает массу примеров, когда громкие проекты спускали на тормозах, как только менялась экономическая конъюнктура или приоритеты инвесторов. Это бизнес, а не благотворительность. Если этот проект выгорит, то будет даже интересно посмотреть, какие новые концепции города нам предлагает крупный бизнес. В конце концов откуда мы знаем, раз уж такая история с демографией, возможно подобные города станут очень актуальны в будущем. Живите спокойно, занимайтесь текущими делами, радуйтесь прекрасному Алтаю и не позволяйте красивым рендерам будоражить вам нервы раньше времени.

О чкмерули Сегодня приготовил это известное грузинское блюдо, супруге очень понравилось, умяла только так. Вообще я редко берусь за грузинскую кухню, но тут уж сама жизнь вынудила. В субботу пошли в ресторан «Хочу Пурри». Заказали шашлык и чкмерули. Когда заказ принесли, я просто в шоке был. Шашлык, судя по всему, приготовили вообще прошлым вечером. Шеф-повар, не заморачиваясь, его заморозил, потом достал, быстренько погрел на углях и отдал в зал. На шашлыке сгорели специи, мясо сухое, и официант, который пытался меня убедить в том, что пожарить шашлык за десять минут — выполнимая задача. Чкмерули — та же история: такое же старое мясо, да к тому же еще и филе. Ну как можно положить филе в блюдо, которое априори готовится либо из ножек, либо из бедер? Жена, понятное дело, расстроилась, ну я и решил порадовать ее ужином. Короче говоря, нашел в ТикТоке добрую грузинскую женщину и быстренько сделал по ее рецептуре. Там, как выяснилось, ничего сложного нет. Берем бедра и жарим на сухой сковороде. Когда бедра готовы, вытаскиваем, очищаем сковородку, кладем пятьдесят грамм сливочного масла, столько же растительного. Туда же вливаем десяти процентные сливки (я брал 500мл на кг бедер), кидаем хмели-сунели, черный перец, паприку, мелко нарезанный чеснок, кинзу и ядра граната по вкусу. Помешивая, доводим до кипения на слабом огне, кидаем туда куру и томим десять минут. Честно скажу, результат меня самого удивил. В общем, всем советую этот рецепт: минимум мороки, максимум вкуса, и никаких разочарований, как в том злополучном заведении. P.S Фотографировать еду я не мастер :)

Смотрим с женой выпуск Топлеса про вкусы. Тут вспомнилось, когда жена с детьми и тёщей уезжали на отдых, я оставался дома один. Пока ремонт, все дела. В общем, в один прекрасный день купил я себе рулет, хотел порезать, а потом чот в голове ёкнуло, мне же тридцать, блин, лет. Короче прямо так его с чаем и сожрал 😅

И чтобы закончить эту тему, обратите внимание: степняки вполне себе могли завоевать европейские государства. Эта задача была по силам и скифам, и сарматам, гунны же вообще дошли чуть ли не до Испании. Но при этом ни один степной народ в Западной Европе так и не задержался. Гунны осели в Венгрии, скифы и сарматы растворились в Великой степи. Даже монголы предпочитали видеть Русь не частью Золотой Орды, а буферной зоной, вассальными княжествами, которые никогда прямо не входили в их состав. Дело тут вовсе не в военной слабости кочевников, а в их глубинном, почти генетическом понимании собственной экологической ниши. По сути, Западная Европа для кочевых империй всегда была зоной фронтира, местом для набега, но не для жизни. Венгрия, где осели гунны, а позже и авары с мадьярами, стала конечной точкой именно потому, что пушта — это последний большой осколок евразийской степи, вклинившийся в европейский ландшафт. Дальше уже начинались леса, горы и поля, нарезанные на мелкие участки. Чтобы контролировать ту же Германию или Францию, нужно было перестать быть ордой и превратиться в оседлую администрацию, сесть на трон, обрабатывать землю и так далее. Монгольская аристократия прекрасно понимала, что прямая оккупация Запада — это билет в один конец к исчезновению собственного этноса, размыванию элиты в чужой культуре и потере связи с Великой степью, которая была для них не просто родиной, а сакральным источником силы. Поэтому и формат вассалитета Руси оказался идеальной формулой. Русские князья сами занимались тяжелой работой — собирали дань, гасили внутренние бунты, молились своему Богу и поддерживали порядок в этой лесной зоне, которая Орде была стратегически неинтересна для прямого проживания, но критически важна как источник серебра, мехов и буфера с Западом. Монголы, будучи невероятно прагматичными управленцами, не стали повторять ошибок гуннов, которые попытались стать европейцами и исчезли. Вместо этого они создали систему, оставив себе степь как метрополию, а Русь и степи Причерноморья как неисчерпаемый ресурсный придаток, не требующий полной оккупации, но обеспечивающий золотом, безопасностью границ и возможностью в любой момент сорваться в новый набег, не обременяя себя заботами оседлого правителя.