Твой бывший гей

А вот и те, точнее уже тот стул. Где остальные не знаю.

Тёмно-фиалковый велюр, гнутые ножки, выгоревшие полосы от солнца. Три стула у подъезда, всё, что осталось от сорока лет, прожитых двумя мужчинами в квартире на первом этаже. Я не знал этих людей и всё утро боялся, что рабочие их сломают. https://telegra.ph/Tri-stula-08-11

Наверное надо сказать это вам всем, чтобы у самого была мотивация. После операции, я уеду на реабилитацию на несколько недель в Альпы. Буду учиться ходить с 0, и вообще приходить в себя после того как поборю рак. Ну и конечно, пора бы уже написать свой первый автофикшн. Пускай все получится и первый драфт будет готов к концу года. Давно пора. Найти бы потом, где это издать.

Про болезнь придумали красивую ложь. Что ты снимаешь парик перед залом и зал встаёт. В реальности есть пластмассовый таз за три евро, комбуча из холодильника и мужчина, который выгуливает собаку и молча возвращается. https://telegra.ph/Kambucha-zhara-i-rak-08-04

Когда еще писать этот текст, если не в ночи. https://telegra.ph/Nichego-ne-menyaetsya-08-02

Лайфхак для релокантов: заезжаете в Марокко (виза не нужна), наносите автозагар, чтобы приняли за своего, и переходите границу с Испанией в одном из анклавов. Всё просто.

Господи, как же это правдиво и смешно

Они, которые так точно и красиво умеют называть российские преступления преступлениями, вдруг слепнут, стоит прилететь в обратную сторону. Там, под их прилётом, тоже люди. Такие же охранники, водители, женщины с фонариком в темноте. Но для амстердамского столика эти люди не считаются. Они неправильные. Их можно сжечь под шампанское, и завтра сделать об этом лёгкий, остроумный эфир. И знаете, что во всём этом для меня самое невыносимое. Что война, которую я ненавижу, сделала врагами два народа, которые никогда врагами не были. Русские и украинцы, это ведь почти одна плоть. Одни песни, одни коммуналки, одни несчастья, одна огромная непрожитая свобода, которой не было ни у тех, ни у других. Одни и те же социальные язвы, одна и та же бедность, одно и то же бесправие, одно и то же умение терпеть до последнего и молчать. И вот этих людей, так похожих, что порой не отличить, завели в одну мясорубку и заставили убивать друг друга. Это братоубийство. А у братоубийства нет красивой стороны, с которой можно чокнуться бокалом. А те, кто пьёт игристое в Амстердаме, стоят ровно над этой мясорубкой и любуются. Для них это контент. Красивая картинка горящего склада, повод для эфира, тема для остроты за ужином. Они не потеряли там никого и не потеряют. У них хорошие визы, хорошие окна, хорошее вино. Они будут стареть в безопасности и до конца будут уверены, что стояли на правильной стороне, потому что правильная сторона для них всегда та, где наливают. Я не желаю им ничего. Я просто отказываюсь считать их чьей-либо совестью. Совесть не хихикает над огнём. Совесть не чокается над чужой смертью, даже над смертью врага, и тем более над смертью того, кто тебе никакой не враг. Эти люди не оппозиция. Они обслуга. И когда всё это когда-нибудь кончится, а оно кончится, я очень хочу, чтобы им хватило смелости пересмотреть хотя бы одну свою запись. Ту, где они смеются. С бокалом. Над горящим складом, в котором были люди.

Шампанское над пепелищем Три красивые женщины сидят в Амстердаме. Большие окна, каналы, велосипеды за стеклом, запотевшая бутылка игристого на столе. Они смеются, у них хорошие лица и правильные слова, дорогая, много раз отрепетированная ирония. А в эту самую минуту где-то под Тверью или Владимиром горит склад. в этом складе, кроме коробок, есть люди, потому что люди есть всегда. Есть Валя, комплектовщица, которая взяла ночную смену, потому что ночью платят больше, а дочка осенью идёт в первый класс и нужен рюкзак, форма, всё разом. Есть Ринат, охранник, которому до пенсии два года. Есть Серёга, водитель, заехавший под погрузку и задремавший в кабине под тихое радио. Есть немолодая уборщица, Светлана, она светит себе фонариком телефона и идёт по длинному коридору между стеллажами. И кто-то из них оттуда не выйдет. Но об этом в Амстердаме не думают. Там поднимают бокалы. Прилетело. Как славно. Я долго не мог понять, что именно во мне поднимается, когда я вижу эту сцену. Не злость даже, злость честнее и проще. Брезгливость. Такая же, как от прокисшей роскоши. Есть в этих гладких, ухоженных, хорошо освещённых людях что-то от напудренных лиц времён Людовика Четырнадцатого. Белила, помада, мушка на щеке, тонкий парфюм, идеально уложенный локон. А под этим слоем пудры немытое неделями тело, вши в парике, гниющие зубы, сладковатая вонь сифилиса, которую глушат розовой водой. Снаружи версальский блеск, внутри падаль. Вот и здесь ровно так. Красивые люди, которые давно перестали быть людьми и сами этого не заметили. Давайте сразу, чтобы потом не было недоразумений. Я не путинист. Меня выворачивает от того, что Россия делает в Украине. Разбитые дома, ложь вместо сводок, дети, которых вывозят как трофеи, города, стёртые в труху. Это преступление, у него не будет срока давности. Я говорю это не для баланса. Я говорю это, потому что это правда, и потому что именно с этой правдой в руках я имею право сказать всё остальное. А остальное вот какое. Есть целая каста людей, которая назначила себя совестью нации. Каспаров, Ходорковский, Жданов, Волков, Навальная, и за ними бесконечный хвост из тех, кто когда-то попал в правильные списки и с тех пор живёт с этого капитала. Они в оппозиции так давно, что оппозиция стала их профессией, их квартплатой, их пенсией. Они не выиграли ничего. Ни одних выборов, ни одной площади, ни одного дня внутри той страны, о которой говорят с такой барской уверенностью. Зато они выиграли главное. Кабинеты в Европе, гранты, трибуны, аплодисменты чужих парламентов. Они давно перестали быть чьей-либо оппозицией и стали прислугой. Аккуратной, вышколенной прислугой у тех, кто им платит и кого нельзя огорчать. И когда хозяин доволен, прислуга радуется вместе с ним. Я помню, как в двадцатом году Анна Монгайт в одном интервью, легко и между делом, рассказывала, какие районы Москвы она не любит. Депрессивный восток, где, по её словам, в воздухе пахнет несчастьем. Про рабочую Капотню она обронила, что по своей воле там никто не живёт, что это, по сути, приговор. Сама она в это время жила в огромном лофте в самом центре, на месте старой мануфактуры. Её тогда высмеяли за снобизм, и поделом. Но дело даже не в снобизме. Дело в том, что для неё целые куски родного города это не люди со своей жизнью, а запах несчастья, который хорошо бы не чувствовать. И вот эту интонацию я вспоминаю каждый раз, когда вижу нынешнюю эмигрантскую радость по поводу очередного прилёта. Потому что презрение никуда не делось. Оно просто дозрело. Раньше нельзя было понять, как люди живут там, где пахнет несчастьем. Теперь можно спокойно смотреть, как это несчастное место горит, и находить в этом что-то почти справедливое. И вот их прорвало. Каждый удар по России теперь встречают как праздник. Горит склад, горит завод, падает что-то на жилой квартал, и по ту сторону экрана начинается тихое, воспитанное ликование. С оговорками, с грустными глазами, но ликование. Эти люди научились радоваться крови, если это правильная кровь.

Три месяца подряд мы с Альпаром ебемся практически каждый день, и это не преувеличение для драматического эффекта, а сухая статистика, которая случайно оказалась ещё и самым честным описанием моей жизни за последние девяносто дней. За это время выяснилось много интересного, но не про меня. Свои кинки я знаю наизусть уже очень давно, было время изучить. Выяснилось много интересного про Альпара. Оказалось, в нём дремал целый арсенал желаний, о существовании которых он сам не подозревал, пока я методично, шаг за шагом, не начал их из него вытаскивать. Я в этой истории не партнёр по обучению, я тот, кто держит программу и решает, когда домашнее задание усложнить. Ему это нравится больше, чем он готов признать вслух. Возбуждаюсь я от него до сих пор со скоростью, которая противоречит законам физики. Один его запах, одна его ладонь на моём плече, и я готов бросить любое дело на середине. Стоит мне затянуть на нём ремни сбруи потуже, впихнуть его в кожаные джоки, поставить на колени и отдать пару коротких команд, как он теряет дар речи и начинает дышать так, будто только что пробежал этаж без лифта. Мне нравится смотреть, как послушание постепенно побеждает гордость. Это единственный вид власти, которым я пользуюсь без малейших угрызений совести. Но если быть до конца честным, а мои тексты без честности не бывают, то вот прямо сейчас, пока он в душе, я думаю не о том, как выбить из него ещё один час на ремнях и джоках и вытащить обоих из спальни молча и на трясущихся ногах. Я думаю про горячий душ и подремать. День был длинный, после работы и лучевой моё либидо временно уступило место инстинкту выживания, и максимум, на что я годен, это обнять его мокрого после душа и вырубиться раньше, чем он успеет мне что-то предложить. Разница в возрасте у нас семь лет, мне 32, ему 25, и эти семь лет создают забавные погрешности буквально во всём, кроме постели, там разница почему то работает исключительно в мою пользу. Я включаю музыку, которую он слушал в детском саду, пока я мучился с алгеброй в школе. Он присылает мемы, на разгадку которых мне нужно двадцать минут и один звонок другу помладше, а он в это время уже смеётся над следующими тремя. У меня скрипят колени после активной ночи, а он утром бегает по квартире, будто ночью у нас была не сбруя, а лёгкая разминка перед завтраком. Когда я получил свой первый кнопочный телефон, он, кажется, ещё не выговаривал букву р, и иногда, глядя, как ловко он теперь выговаривает совсем другие вещи, мне хочется отдельно поблагодарить время за то, что оно так удачно всё это устроило. И раз уж мы заговорили о разнице поколений, у него завтра выпускной в университете. Так что сегодня, после того как мы закончим вечернюю программу, придётся гладить белую рубашку и учить человека завязывать галстук, потому что этот человек в свои 25 умеет делать со мной вещи, от которых я теряю дар речи и способность формулировать предложения, а простой виндзорский узел почему то выше его сил. Такие вот противоречия юности.

Подогнал вам вкусного. Моя скромная рецензия на Мидвест. https://telegra.ph/Midvest-Recenziya-07-08

Последняя вечеринка перед тем, как меня начнут пять недель облучать, а потом разберут на части. Последний прайд до операции. В понедельник начнётся арифметика, сколько мышц вырежут, чтобы я остался жить, какую дозу радиации влить. Сегодня я ещё цел. Я иду под чёрным зонтом, хотя дождя нет. Мюнхен горит в невыносимой, убийственной жаре, и под этим зонтом я прячусь от солнца, чтобы пройти ещё один квартал, пока меня не вырвет и я не сбегу в тень. Я почти уверен, что мой рак тоже гей. Иначе чем объяснить эту скорость, с которой он во мне распускается, эту страсть, эту жадность к жизни. Я узнаю в нём себя. А пока я танцую. Мне больно, боль сидит низко и ровно, но я двигаюсь так, будто музыка кончится навсегда. Альпар смеётся мне в шею над какой-то ерундой, и его рука сама ложится мне на поясницу, чуть выше того места, где живёт моя болезнь. Маленький француз из сериала, который мы смотрели вполглаза, перед смертью сказал чудовищу с силой бога, так и не научившемуся любить. Я уверен, ты ни разу в жизни не танцевал с тем, кого любишь. Так вот, нет ничего прекраснее, чем танцевать с человеком, которого любишь. Особенно если завтра наступит и будет совсем другим. И ты будешь другим. И будет боль, и будут испытания. Но пока этого нет. Есть его прекрасное разгорячённое тело, наши поцелуи, наши движения, эта отвратительная музыка и мы, пьяные и живые. Я хромаю в этом танце. Я улыбаюсь во всё лицо. Какое счастье. Боже, какое невыносимое, незаслуженное счастье.

Написал для вас большой текст. Почитайте там и скажите пару слов в коментариях. https://telegra.ph/Ne-vremya-umirat-06-21

Ну вот сегодня я лежал в коридоре на очередь биопсию опухоли. Читать не было ничего, вот посмотрел посты коллег. Рак у них, конечно, нет. Но много другой жесть найти можно. Воодушевляет https://t.me/addlist/vC1bAkqZO6c3ZDM6

Есть слова, например, «миксоидная липосаркома», — после которых комната не меняется. И именно это в них самое оскорбительное. Я ждал, что мир хоть как-то отреагирует. Что свет мигнёт, что врач понизит голос, что за окном проедет чёрная машина для пущей драматургии. Ничего. Тот же кабинет, та же немецкая мебель уродливого цвета, та же Privatdozentinn. Для неё это диагноз. Для меня — поворот сюжета, к которому автор, сволочь, не оставил ни одной подсказки в первых главах. В нормальной дораме это сняли бы правильно. Замедленная съёмка, дождь не по сезону, виолончель вступает ровно на слове «саркома», и мы с Альпаром — два обречённых парня, которым сценарист выдал ровно столько счастья, сколько нужно, чтобы зритель плакал в финале. Камера держит наши руки крупным планом. Где-то поёт корейская девочка о том, что любовь сильнее смерти. Так вот: нет. У нашей дорамы нет ни OST, ни флешбэков, ни добрых предзнаменований в первой серии. Есть Альпар, который не понижает голос и не делает скорбное лицо, а просто остаётся в кадре, когда кадр становится отвратительным. Это, оказывается, и есть та самая режиссура, ради которой стоило родиться. Не виолончель. Человек, который не уходит со съёмочной площадки, когда выясняется, что фильм — не про красивую любовь, а про мою жопу. Я профессионал. Я зарабатываю на жизнь много чем, но в первую очередь. Я читаю чужие истории как открытую книгу. И вот я сижу, дипломированный, PhD, и оказывается, что я целый год игнорировал у себя в спине тринадцать сантиметров чего-то, называя это «потянул мышцу». Хотя, по справедливости, и бессмысленный мудак, смотревший меня восьмого января в дико модном праксисе на Леопольдштрассе, увидел всё неправильно и украл у меня шесть месяцев. Не такая уж великая медицина в Германии, да? За эти полгода я успел любить, работать, ебаться как лошадь, ездить по миру, пить дрянное вино в Алматы и хорошее в Мюнхене — и всё это, оказывается, с тринадцатью сантиметрами попутчика, которого мне забыли представить. Знаете, что обиднее всего? Я всю жизнь готовился к красивой драме. Я писал про чужую боль с придыханием, я эстетизировал чужой распад, я считал, что если со мной что-то и случится, то это будет хотя бы стильно: туберкулёз, как у великих русских писателей; передоз, как у рок-звёзд; что-нибудь с биографией, что-нибудь, что хорошо ложится на чёрно-белую обложку. А мне выдали опухоль в пояснице, рядом с ягодицей. В жопе, если без эвфемизмов. У вселенной охуенное чувство юмора и ни грамма вкуса. Если это и есть тот самый поворот, после которого пишут «и тогда он переосмыслил», то нет. Ничего я не переосмыслил, и не дождётесь. Я по-прежнему считаю, что жизнь абсурдна, великолепна, хаотична и невыносимо красива — и красива она именно тем, что грязная. Я люблю её всю: и свет, и липкое. Пот на чужой спине в четыре утра. Дешёвый секс, после которого стыдно ровно настолько, чтобы захотеть ещё. Дым, от которого болит горло и хорошеет душа. Кровь — чужую в исследованиях, свою теперь в пробирках. Запах хлорки в больничном коридоре и запах человека, которого любишь. Всё это — одна и та же жизнь, и я не собираюсь выбирать из неё только светлую половину, как трус на шведском столе. Люди прекрасны и обречены, любовь — единственная валюта, которая не девальвируется, а смерть — плохой драматург с хорошим чувством тайминга и без права на финальный монтаж. Ну и умирать, конечно, никто не планирует. Этот рак, говорят, лечится легко, считается относительно простой формой. Так что дорама, увы, без трагического финала: мы с Альпаром доживём до сезона, где ничего не происходит, состаримся, разосрёмся из-за посудомойки и помиримся, и это будет лучший сценарий, который вселенная по недосмотру позволила мне написать самому.

Удивительно, как один и тот же день умудряется быть двумя. Когда умер отец, Альпар был рядом. Я помню это плохо. Помню только, что новость раздавила меня в плоскую тень, и одновременно я был безумно, до неприличия счастлив. Его рука на моей спине. Его дыхание ночью. То, как он не сказал ни одного правильного слова, просто был. Я тогда впервые понял, что горе и любовь могут жить в одной грудной клетке, не толкая друг друга локтями. Сегодня мы проснулись поздно. Утро было какое-то непростительно хорошее. Мы лежали, перебирали вчерашний день по деталям, как перебирают чётки: вот это, и вот это, и помнишь, ты сказал. Милуемся как подростки, у которых впереди ещё триста таких утр. Я смеялся в подушку. Я думал, ну вот, можно так жить. Можно. Можно. А ближе к вечеру пришли результаты анализов. И запись к онкологу на понедельник. И знаете, что самое странное? Я не заплакал. Я просто сел на кухне и долго смотрел в окно. Альпар сделал чай. Он всегда делает чай, как будто чай решает что-то, кроме температуры воды в кружке. Может, и решает. До понедельника ещё целая жизнь, два дня, в которых надо как-то быть. Не репетировать диагноз, не репетировать сценарий, просто быть. Сегодняшний день не выбирал, каким ему быть. Он был обоими сразу. Утренним и вечерним, лёгким и тяжёлым, тем, где меня держат, и тем, где мне страшно. Это, наверное, и есть взрослая жизнь: научиться не делить день на «до» и «после», а нести его целиком. В понедельник я узнаю больше. А пока Альпар спит, у меня остывает чай, и я пишу это, чтобы не сойти с ума от того, как сильно я люблю и как сильно мне страшно одновременно.​​​​​​​​​​​​​​​​

Я просто без ума от этого мальчишки

Понедельник в Мюнхене. Дождь как из брандспойта и города не видно, только серая стена за окном и тот самый звук, от которого хочется быть кем-то другим, где-то ещё. День плохой. То ли биполярка наконец вспомнила, что я её ношу, то ли вещества, которые я принимал, решили вернуть должок с процентами. Пришёл приятель. Студент. Красивый, молодой. Две бутылки пива — и мы поцеловались. Пьяный поцелуй двух бывших любовников: губы помнят то, чего голова уже не должна помнить. Раньше я бы не задавал вопросов. Раньше я бы затащил его в постель и сделал бы всё, что положено двум мужикам в дождливый понедельник в Мюнхене. А тут — ступор. Как будто кто-то выключил рубильник. Я смотрел на него и думал об Альпаре. Боже, мальчик мой, что ты со мной сделал. У меня был навык — выстраивать дистанцию из иронии и зеркал, чтобы никто не подошёл слишком близко. А теперь стою посреди собственной квартиры, целую красивого студента и понимаю, что не хочу никого, кроме инженера, который сейчас сидит над кодом где-то в этом же городе. Студент ушёл. Без обиды, он умный, всё понял. Вечером позвонил Альпар. Мы говорили больше часа. Про обед, про работу, про какую-то ерунду. И в этом-то всё дело: говорить с ним про обед интереснее, чем целовать кого-то другого после двух пива. Это диагноз. Это хуже биполярки и веществ, вместе взятых. I am cursed. Я не понимаю, что со мной происходит. Слишком взрослый для этих переживаний и слишком умный, чтобы признавать их вслух. Но вот — признаю. В понедельник. В Мюнхене. Под дождь.

Я дописываю и думаю одно, почти молитвенное. Боже. Дай мне ещё один день с ним. И дай мне сил защищать его от всего. В том числе от меня самого.​​​​​​​​​​​​​​​​

Альпар спит. Дышит мне в спину тихо и ровно. Я пишу это в темноте, на ощупь, чтобы не разбудить. Утром был завтрак с его друзьями. Поляк и латыш, молоденькая пара, две розовые пони на лужайке Европы. Берлин для них место, куда летают на мюзикл. Берлин для меня место, где можно потерять душу и не сразу заметить пропажи. Альпар в этой компании самый взрослый, не по годам, по голове. Но они его любят и заботятся, а этого уже достаточно. В обед пошли на тайский фестиваль. Сидели на лестнице, ели что-то острое из бумажных коробок. С другой стороны площади Альпару помахал знакомый русский. Лев. — Откуда ты знаешь Льва? Его друзья захихикали. Сказали, что они спали. Сказали, что у Альпара, кажется, краш на русских. Мне сразу захотелось его уебать. Не Альпара, а Льва, конечно. Просто подойти через площадь, мимо лотков с пад-таем, и въебать так, чтобы он перестал махать. Я сидел и держал коробку в руках, и в голове очень спокойно, очень бытово прокручивалась эта картинка, шаг за шагом: встать, дойти, ударить. Внутри было тихо и горячо. Ревность, что до меня был кто-то, кого трогали эти же руки. Я смотрел, как Лев машет, и думал, в какой именно позе Альпар у него запоминается. Потом думал, что я мудак, раз думаю об этом. Потом, что нет, не мудак, просто живой. Я улыбнулся. Прожевал, не чувствуя вкуса. Лев ушёл. Мы доели. Позже я сказал Альпару тихо: — Давай не будем поднимать тему бывших. Не хочу. Всё, что до меня, пусть остаётся до меня. Он кивнул. Дальше был длинный день, склеенный из его руки в моей. Мы шли по городу так, как ходят подростки в первую неделю, с этим идиотским, благословенным неумением отпустить. В какой-то момент он остановился и сказал, что у него, кажется, никогда не было таких разговоров, как со мной. Я промолчал. Вечером был кинопоказ концерта Билли Айлиш. Я пару раз прослезился. Потом поехали к нему. Варили пасту, открыли вино, он смеялся. В прихожей я прижал его к стене и поцеловал. От него пахло долгим днём — солью на висках, остатками одеколона у ключиц, чем-то тёплым и его собственным, что я пока не умею называть. Я стянул с него футболку прямо там, в коридоре, и на секунду просто посмотрел. У него идеальное тело. Не качковое, не журнальное, а то самое редкое — сухое, бегунское, с длинными ровными мышцами и руками, которые хочется кусать просто за то, что они так устроены. У него плечи, при виде которых забываешь имена. От его запаха у меня плавятся мозги — серьёзно, как у животного, до отказа всех систем. Он засмеялся, сказал «подожди, дай в душ», и я сказал — нет, не надо, я хочу тебя такого. Только такого. В постели его кожа была горячей и слегка липкой. Я слизывал пот с его шеи, с впадины над ключицей, с дорожки от пупка вниз, и вкус был солёный, живой, абсолютно его. Я никогда не понимал тему с лизанием подмышек, а тут просто не мог оторваться. Кусал его в плечо, оставляя круглые красные следы. Целовал его руки — бицепсы, внутреннюю сторону предплечья, запястья. Он вцеплялся в моё запястье так, что под ногтями у него остались полумесяцы моей кожи. В какой-то момент он начал шептать моё имя. Не целиком, половину, как будто не хватило воздуха на вторую. Его тело новая территория. Его стоны моя карта. Я учил его наизусть, он учил меня обратно. Я знаю теперь, как он пахнет за ухом, под коленом, в паху, где запах гуще и темнее. Знаю, как у него подрагивает живот, когда я провожу языком вдоль косой мышцы. Знаю, какой он на вкус, когда кончает мне в рот. Самый лучший вкус. Я не сплюнул. Я не дал ему отдышаться. Перевернул его на живот, развёл руками ягодицы и вылизывал его так долго и методично, что он начал скулить в подушку, скрести простыню, поднимать бёдра мне навстречу. Я сходил с ума. Буквально. Я бы остался там жить. Мы кончили, он лёг на меня сверху, тяжёлый, мокрый, и наша сперма остывала между нами, склеивая в одно неуклюжее живое существо. Я не вытирался. Лежал и думал, что вот это — эта липкость, этот запах, этот вес чужого тела на моих рёбрах — это и есть то, ради чего Господь придумал тела. Сейчас он спит. Сопит мне в спину. От нас обоих пахнет нами.