Дао писателя | Алина Судиславлева

Скорлупа По моим рёбрам скользила твоя рука. На предплечье пьяный мастер на спор набил тебе тело змеи. Глядя на движение мышц, можно было придумать, будто это Медуза ощупью ищет в моем теле меня. Вместо камня ты обращал меня в лаву, я плавилась от смеха и отворачивалась от поцелуя, потому что важнее было сказать — успеть, пока слово не стало не к месту: — Мне нравится, когда тебя нет. — Так говоришь, будто я мертвый. — Мне нравится, когда тебя нет в моей жизни. — Так говоришь, будто я в ней есть. — Мне нравится, когда ты мне не пишешь. — Это звучит обидно. Змея ласкает моё тело, мертвая, как первородный камень, как скорлупа земли. Блестящая пленка пота похожа на сброшенную змеей кожу. — Будет куда обиднее, если в порыве страсти я пришлю тебе фотку чужого члена. — Я говорю серьёзно, как будто у меня по стенам развешены такие трофеи. Как будто, придя и увидев, я откусываю и забираю с собой — тот, что мне не достался. Змея кусает меня, она уж, она не страшна, не смертельна, как обида. Мне достаётся твой. Я ласкаю тебя против воли своим змеевым языком. Оплетаю твоё тело словами, как будто они бисер, а ты моё пасхальное, неразменное яйцо, слишком красивое, чтобы съесть, подарить подруге или отдать врагу. Я сгибаю твою руку, извивая твою змею, дорисовывая ей зубы, добивая твои шутки. — Я не шучу, — вставляешь кокетливо, будто между моих строк есть место, есть что добавить, есть о чем умолчать. Я складывала из тебя текст, как будто только в тексте мы могли встретиться. А ты не складывался, нескладный и злой, как я, как змея — ты её баюкал на руках, ты был похож на цветок папоротника. Я никогда тебя не встречала. 31.07.26 #текст

Бережок Мы стояли на бережке, и пение Западного меридиана разносилось вокруг куполом колокольного звона. Мне казалось — и ты вздыхал, что, когда кажется, креститься надо (и где-то плакала беспокойно некрещеная твоя, слишком маленькая для купели дочь) — и мне казалось, я не могла быть уверена — что колокол расторгся на зазубренные по линии отрыва половины и встал за моей спиной крыльями, титановый, как гладь океана, как муть залива, как топь посреди бессердечной моей груди. Я показывала на дно пальцем, указательным, как съезд с окружности — неловкий, как развязка не моего романа — и со дна смотрели на нас — тухлые водоросли. Я сердилась, что ты не туда взглянул. Ты поднимал глаза со дна до поверхности. Там дрейфовали — могильные плиты. Из чистого пенополипропилена, легкие и неподъёмные, как атмосфера Земли. Мы сами их сюда приносили. Спускали на воду, пожалев огня. Смотрели в залив, как в зеркало: вместо изображения отражало звук, расщепляло его на атомы, а атомы — на демонов и божества. Колокольные крылья впивались в мои лопатки. Дрожали надо мной маревом. Я слышала неумолчный гул (горел закат). Мы приносили своих мёртвых, как будто столь малая жертва позволяла нам всегда оставаться — на линии среза, между звоном и тишиной, между бархатом платья и кожей — испариной случайно записанной песни. Ты запрокинул голову, и звон оборвался оглушительной реверберацией. Не тишиной. В этом месте не могло быть ни минуты молчания. Залив плескал на могильные плиты воду со вкусом титана и водорослей, воду со вкусом к бессмертию, к сигаретам без фильтра, к плохим сериалам с хорошим концом. Я стояла на бережке, и никто не плакал — вокруг не было ни погоста, ни купола, под которым такое могло быть уместно. И вместо купели простиралась стальная гладь. Пасть кольцевой с раскуроченными зубами заглотила солнце, воспаленное от заката (смотри, не врали, что Фенрир есть у нас дома, и не надо за ним никуда идти). 4.07.26

Приглашаю 12 июля в 20:00 на открытие моей выставки коллажей, посвященных творчеству и времени Булгакова! Вход свободный В программе: ✨️Писательница Алина Судиславлева https://t.me/foamwindtxt почитает свои тексты ✨️ Певица Тамара Чистякова https://t.me/cozy_like_at_home споёт несколько песен ✨️ Коллажно-открыточный воркшоп Музей бомжей СПб, Гороховая, 31

Истребитель Мертвый мальчик держал меня за руку. В тридцать он был уже вообще не мальчиком. Я не видела, кем он был. И за руку он меня не держал. Просто его смерть стояла рядом со мной в звенящем рейве вагона в час пик. И платье моё было ей под стать — звенящее и траурное в своей багровой пурпурности, в своей инвертированной изумрудности. Смерть его была как истребитель — над моей головой танцевала острыми крыльями под нелепым углом. Будто игрушечный боинг, терпящий крушение на протяжении всей моей оставшейся... А, вот и моя остановка. Пересадка. Не сердца и даже не печени. У истребителя были когти, и сердце моё было его когтеточкой. Изумрудное в своей пурпурности, фиолетовое, как знак предательства на развороченной груди механоида. Я шагала по плитам Невского, тектоническим, как Пангея, и фантомный цокот каблуков заливался мне в уши дождём. Мальчик трогал меня за загривок раздетыми, раскольцованными пальцами. Я знала, что за спиной никого нет — кроме невской толпы туристов, обездвиженных часом пик. Я зашла в кафе перевести дух в кондиционированном, как рейв, синтетическом воздухе. В холле висели картины, фиолетовые, как белые ночи зимой, изумрудные, как рассвет под водой. С одной из них он смотрел на меня: чей-то чужой знакомый, чей-то чужой друг, тот, что согласен позировать для набросков, не претендуя остаться в веках. Холодное ожерелье когтей сжало мои лопатки, загривок. Я стояла под кондиционером. За стеной дождя ревел истребитель — бумажный, как змей из папиросной бумаги, пурпурный, как смерть на его щеках. 26.06.26 #текст

Channel photo updated

Безобидная — Книги пишешь? — спрашивает незнакомец у писателя. Писатель это я. Иногда я раздеваюсь до полного отсутствия человечности, и только писатель остаётся — оболочка, серебряная, как звон. Пишу — тексты. При желании их можно скомпоновать в книги. Писатель недружелюбен и не любвеобилен. Обезлюблен, как меч, лишившийся ножен. Кто из нас будет мечом? Представь, что Маргарите пришлось развернуться к камину спиной и склониться до земли. Сколько поцелуев она бы вынесла, прежде чем из ножен всепрощения превратилась бы в карающий меч? Каркающий. Голос ржавчины и голос ворон — заполнил бы её горло, вино стало бы на вкус — ржавое. — Меня беспокоит, — говорит мой друг, обезноженный, обезрёбренный, — даже не то, что ты обижаешься. А то, что ты ничего не пишешь в блог. — Я ничего не пишу в блог — это моё состояние по умолчанию, — мне весело, и мой голос слишком громкий. Он морщится, на мочке его уха моя помада блестит как тёмный камень без оправы. — Ты регулярно вела хроники, — он хмурится. Я хмыкаю: тебе показалось. — И я подумал, тебе это важно. Ему не показалось. Одетая в тысячу слоев непрощения, я вела хроники жгучих обид, упущенных поцелуев и реплик, сказанных невпопад. Потом меня настигло прощение, как будто я была и Фридой, и Маргаритой, и чёртом, Воландом без ноги. Как будто я была непогрешима в своей безобидности. Как будто хроническое безмолвие можно излечить рыбой и вином, если только смешать их с морем в единственно неверной пропорции. Я льну к его уху и говорю теперь шёпотом: — Единственное, что важно — текст. Всё прочее — майя, звездная пыль. Он вздрагивает. Не знает моего языка. Не помнит меня на вкус. И даже лицо моё не отпечаталось в памяти. У текста не бывает лица. 8.06.26 #текст

Причины — Чем занята? — Накрываю на стол. Все мои мёртвые придут на тебя посмотреть. Жмурится — не как кот, а как тот, кто в ужасе. Может быть, он и кот тоже. Все мы немного кот. Все мои мёртвые сидят за одним столом: не видят друг друга, не чувствуют. У них нет ни видения, ни чувствования. Все мои — мёртвые. Пьют из моего рта слово и тишину. Пьют из моего лона. Я становлюсь пьянее, чем все они были при жизни. Открывает рот, но ему не давали голоса. Хочет сказать, но моя глухота делает его немым. Делает нас не нами. Я и так знаю его вопрос. Заданный наизнанку. Как будто это я говорю: — Назови хоть одну причину, почему мои мёртвые не должны сидеть за моим столом. Он не знает имён, потому не может назвать. Я перечисляю их, будто нанизываю на пальцы. На узловатые шампуры, выкованные там же, где девять, и три, и одно. И все невпопад. Я сползаю под стол, куда попадали бусины. Как будто мне восемь лет, и я уже умею писать, но ещё не пером всевластья. Ещё без причастий и длинных, отточенных Канонеркой числительных. Все мои мёртвые давятся киселем. Залив на вкус как числительное. Как первое, как двадцать первое, как март, как сентябрь, как губы со вкусом гречки, как губы со вкусом "баунти". Для красного словца можно было закусить шоколадкой, но я  закусывала поцелуем. Канонерский остров звенел надо мной опорами, как колоколами. Все мои мёртвые целовали моё колено. Я зачеркивала эту строку, вылезшую из чужого склепа, а она всё не выцветала, оставалась такой же яркой. Будто гроб не опустили в жерло, а толкнули прямиком в дракона. Рядом со мной стояли все мои никогда не бывшие: ни живыми (их даже не я придумала), ни мёртвыми (их смерть случалась и не случалась). Я обернулась. Им не нужны были ни мои колени, ни бусины, ни могилы. Только моё перо. И не было ни одной причины, чтобы моим мёртвым следовало уйти. 26.05.26 #текст

Амбарные книги судьбы Мы стоим на крыльце: седина на моей макушке талым градом, в руках бокалы, во рту вино. И тебе за сорок, но кажется, что мы всё ещё дети. Сигарета чертит в воздухе след самолета, только звука ударной волны не хватает, оглушительного, как детские голоса. На каждую твою реплику она отвечает: «А вот в одной книге...» Пересказывает неловко, перескакивая с героя на антураж и обратно, как тигр через огненное кольцо. В одной книге точно было и огненное кольцо, и тигр, и даже... Ну вот всё, что там было — точно было. Всё, что было с нами. Ты не помнишь, я не считаю полезным знать. А она — не умолкает, не устаёт щебетать томным голосом, подбирая слова, как помидорки черри из твоей тарелки, как последний глоток из твоего бокала, как последнюю затяжку... А, она же не курит. Я, кстати, тоже, просто пепел такого же цвета, как седина — это она у меня на руках, на глазах, на сердце. Как песенка у виска (она сбивается и вздыхает: «Это было не в книге, а в песне, некоторые песни такие своевольные, что как будто книги, как будто женщины, как будто ты их целуешь, а они тебя — никогда»). Ты кажешься ей — тем, кем был, кем не был, кто вырос в тебя или пророс сквозь тебя. Ты хватаешься за её (горло) — пальцы: перестань, замолчи, не успей записать ни слова. Но она лишь выкручивается из захвата: «А вот знаешь, в одной книге...» И никто из нас не хотел бы знать. И никто не хотел стать книгами, голыми под обложкой из фигового листа. «Однажды эти места...» — напевает она, и мы знаем: станут книгой, станут не нашей болью. Станут строчками не в амбарной книге, а в Дао дэ цзин, в Некрономиконе, в учебнике по любой науке, которая отменит мне седину, тебе твои сорок, а ей не отменит ни строчки, ни цифры в паспорте. Она всё так же, как в твои двадцать, хохочет над тем, что ты не пошутил. Что ты говорил для неё и ни для кого, для себя и для вечности, для вина и для пепла на кончике — она отворачивается, чтобы выйти из этого непорочного круга зачатия: каждое твое слово будет запомнено против тебя, против твоей воли, против моей памяти. И через столько же лет, через столько же дней мы будем стоять на том же крыльце, на веранде, на лестнице, на траве, на тропе, на кладбище или на её венчании (ожидая, когда же в невесту ударит молния), и она обернётся со смехом (бог простит, не обидчивый) и легкомысленным лезвием меткой фразы перережет наотмашь: «А вот в одной книге...» Мы не узнаем — не прочитали, не переспросили названия, — что каждый раз она из какого-то унизительного великодушия пропускала слово. Мы не знали, что каждый раз она говорит — так, чтобы нам не было слышно и от этого больно до седины на висках: «А вот в одной моей книге...» Чтобы нам не было страшно, что нас в этих книгах нет и не было никогда. 23.05.26 #текст

Рейн Лорелея упала с балкона. На Рубинштейна или на Чкаловском. Все проспекты похожи на реки. Только не плыл по реке рыбак, не выловил тело — ещё живое. Не делал искусственное дыхание — рыбак не уполномочен, приехала скорая, сирена пела над её телом. Сирена пела — она звала меня, а я не была рыбаком. Звала не меня. Её имя распалось на буквы, на водоросли, на монеты неприкаянных «о». О тебе я пою. Рыбных богов молю. Не было у рыбы богов, и у бога не было рыбы, всё привиделось, во хмеле и ежевике помстилось. О том доме, где нет тебя. Помню, но если спросить этаж — не укажу верный. Лорелея стояла между этажей, курила мне в волосы дешёвые сигареты. Зубами откусывала фильтры моего языка. Я говорила — сквозь толщу воды Лорелея слышала только звон, звон, звон. И не было на тех проспектах церквей. И проспектов не было, только тихие дворы, колодезная их ночь обнимала мои ноги, уводила меня прочь сквозь утро, сквозь воду, сквозь стекло твоего балкона, с которого невозможно было упасть. Я рифмовала тебя и рыбу, тебя и щучью, трезубчатую пасть. Отдавала тебе все слова и все неловкие попытки молчания. Колокольно-оглушительного, как те сирены. Как твои вены, толкающие мимо меня твою кровь — не стыла и не кипела от меня, от моего вздоха вдоль твоей кожи — всуе. Целовал любую — даже если меня, наугад, без цели и без стремления. Был моей целью, был моей Лорелеей. Я была Рейном — казалось, что всепрощающим, но в сущности — безразличным, как отсыревшая спичка на кончике самокрутки, как я, которая не находила слова для того, чтобы ты меня понял. Для того, чтобы ты — меня. На воротах двора-колодца, как на кладбище, как на чьей-то могиле, висел замок. У тебя был ключ, ты вёл меня вдоль и поперёк всех течений, и руки твои были горячими, и я была — кровь, вода, асфальт под твоей щекой, снег под твоими лопатками, поцелуй под твоим языком, немым и прекрасным, как мёртвое, как всепрощающее и никого не любившее. Лорелея кидала с балкона окурки, и Рейн уносил их — каждую букву её имени, произнося раскатисто и бессмысленно, просто играя. Всуе. 23.05.26 #текст

Кораблекрушение Ты стоишь на сцене, и музыка растёт сквозь тебя, из тебя исходит, тебе поклоняется. Ты не был — никогда — музыкантом, но казалось, что ты — причина для музыки. Ты был её следствием, правил её дыхание, переставлял акценты, ни пальцем её не тронув. Она омывала тебя. Ты приносил мне воду — её в ладонях, во рту, прикасался ко мне губами. Я пила и тебя, и музыку. Я пила с тобой, для тебя раздевалась — на словах, не на спор, никогда догола. Ты отворачивался первым. Подставлял лицо снегу, его горячечным апрельским поцелуям. Я стояла на танцполе, ты ко мне приходил. Танцевала на твоём балконе, ты со мной смотрел на рассвет — ядерный в июле и беспамятный в январе. Я стояла среди танцпола, как на щепках кораблекрушения. Старый деревянный пол цеплял мои подошвы гвоздями, я боялась поранить ноги. Я боялась — быть безголосой и без тебя. Вокруг меня музыка лизала чужие губы, толкала чужие плечи, и не было рук, которые бы её подчинили. Даже тот, кто её играл, больше её не знал, растерял власть над толпой. Да и не было никакой толпы. Седеющая ночь расходилась от тебя кругами — от того времени и пространства, где ты когда-то был, подносил к моим губам горлышко бутылки вместо собственного рта. Я сомкнула губы в линию пульса — ни воды, ни чужого языка, ни даже горчащей от скуки водки. И вышла в апрельскую ночь, где не было снега, не было поцелуя, не было музыки, не было тебя. Только я и круги, расходящиеся под моими ногами, будто асфальт стал звуком. Будто ты остался — жестом, решением, самим собой за моей спиной. 21.04.26 #текст

Колено Маргариты Незнакомые мужчины на сайте знакомств задают мне дежурный вопрос: — Чем занимаешься? — Сейчас или вообще? — Вообще я уже понял. Он понял из бирки под моей фотографией, что я ищу музу (вообще не понял — потому что неочевидно — что ебли не будет даже с печатью в паспорте. Хотя по нынешним временам без затейливой ебли с банком и Госуслугами печатью не разживешься). Что я с маленькой, забавной такой ебанцой. Вообще не понял, что ему в рот не влезет то, что он принял за маленькую, забавную и ебанцу. Юнг называл это Самость, я называла — астральный хуй. Чем я, блядь, занимаюсь — прямо сейчас, одной рукой надрачивая кнопку «не нравится» об вереницу не найденных кем-то добрых, надёжных, простых мужей без вредных привычек и с мотоциклом? (Они берут его друг у друга взаймы, чтобы красиво сфоткаться и передать другому в порядке очереди.) Дай-ка подумать. Наверно, стою в очереди. Ровно посередине. Пожилая женщина наперерез очереди встревоженно спрашивает: — А что случилось? — Человек умер. — Так много пришли проститься... Известный был? — Рок-музыкант. — Ах, да, я слышала... Мертвый рок-музыкант простит мне это нелепое допущение: в очереди мне точно не до телефона, не до праздного разговора с бессмысленным собеседником без лица. В очереди я стою нелепая, без цветов и друзей, одна, разве что под Богом — солнце и купола светят мне в лоб одинаково ярко, будто не минус одиннадцать, а какие-то минус ты. Чем я, блядь, занята прямо сейчас? Стою в храме, где смешались слезы и яблоки, и мужчина с опухшим от горя лицом просит и просит, как сэмпл из песни "Тату": пожалуйста, уберите камеру, пожалуйста, уходите из храма (не задерживайте, сиречь, очередь). Закрытый гроб (кто трогал, кто обнимал, кто шёл мимо, не глядя, кто крестился, роняя яблоко) я тоже потрогала, похожий на колено Маргариты. И очередь шла нескончаемо, а потом вдруг иссякла. И я заплакала. — Чем занимаешься? Я лежу (только дурак не лежит в субботу). — Уже воскресенье, и я оплакиваю (на самом деле нет, пять лет как доплакала) мёртвого скрипача. — Это такая метафора? — Это какая-то ебола. Потом они подняли гроб, и среди этой тысячи, с цветами, подругами, яблоками, с коляской, с очередью за автографом (но не здесь), с вечным февралем за пазухой, раздался, разросся, раззвучал сэмпл небудущей песни: аплодисменты падали яблоками. И у меня в рюкзаке было яблоко, хотя я не знала, что его надо отдать мертвецу, и унесла обратно, съела вместо поминочной кутьи и поминального киселя, присолив щёпотью чистой совести. А скрипача кремировали, но это было не сейчас, так что в разговоре с незнакомцем на сайте знакомств вряд ли достойно упоминания. Он ведь живет здесь и сейчас. 1.03.26 #текст

Медвежий Бор Забирала меня тоска. Танцевала вокруг меня. Танцевали вокруг меня три девицы. А может, три медведицы. Распадались на лепестки. Как соцветия их глаза. Расселись под моим окном, ждали, когда сгорю, когда из печи уголек мне в руки выскочит. Пожирали меня глазами, на ядовитом цветке гадали. Сердцевину с ладони сдували. Раздевали меня руками призрачными, не касаясь, меня не ведая. Раздували во мне пожар. Перешептывались без слов, только и слышно было, как когти по деревянному полу звенели, по мне пели. Заворачивали меня в саван, разворачивали живым. На руках моих, в колыбели, тоска змеёю плелась, лучиной теплилась, котом спала. И за окном шумел корабельный бор — медведицам молельный собор, мне колодец, тишины до краёв. 7.03.26 #текст из сборника В лабиринте серых крыльев

Страх сцены На сцене она раздевается — ядовитой змеей бросает под ноги ненужную одежду из слов. Я боюсь встретиться с ней взглядом. Если осмелюсь, протянет руку, вытащит меня под белый язык софита. Разденет как любовницу, овеет славой как идола. И свергнет обратно в зал: следующий! Ей и без идолов весело. Она смотрит поверх и вдоль, хочется осенить себя если не крестом, то какой-нибудь руной. Но она не боится рун, раскалывает их, как нежные, на всё готовые фисташки. Скорлупа застревает у неё в зубах, и если она меня поцелует, я расцарапаю дёсны и губы, мой язык выдаст меня с головой: она узнает вкус моих страхов. Она разложит их на краю сцены, как украшения. При всех мне скажет: носи их гордо, не прячь, не бойся. Меня тошнит. От голода и от дождя. Ее руки крадут меня у меня. Её руки танцуют со всеми, на ребрах каждого ищут слово. У одного слово-кольцо, у другого слово-объятие. Песня тоже сгодится ей на новое платье. Мне страшно дышать, она меня душит: смотрит жадно то вдоль, то поверх. И каблуками щекочет слух:  тянет с собой шлейф сигаретного дыма, дух недопитого джина. Ложится на пол, сидит по-пёсьи, танцует беззвучно, целует щёки, пальцы — как микрофон. Не меня. Мне страшно узнать, что внутри она одета в тысячу слов и в страх, в голод и крик дождя. Мне страшно узнать, что на сцене она такая же, как и я: одета в сомнение и молчание. Когда она ложится на пол, я не могу не видеть, что это не от неги и радости, а от невыносимости. Ночь 20.11.21 #текст из сборника Страх сценария

Ветер из сентября В августе ветер дует из сентября. Из всех сентябрей, когда я возвращалась в город: опустевшая, облетевшая, как яблони и дубы. Громкий и яростный, тащит меня за волосы, будто они всё ещё зелёные и он перепутал их с летними листьями. Я спотыкаюсь на ровном месте, кубарем падаю в те лета, когда скрывалась от чужих глаз на танцполах. В августе музыка бьёт под дых, щёлкает по лбу: проснись, не дыши, замри. Я танцую босиком по деревянному полу, и некому меня заметить за стеной безотказного техно. Может быть, под ветром вместо музыки — тишина. Может быть, я и есть она. Целую микрофон в непослушные губы, он ворует мой голос, мой ритм, меня скрывает. Мне заложило уши от собственной громкости. Неустанно щёлкает затвор фотокамеры. В одном ритме с моим языком, моими словами, моими мертвецами (все слова немного мертвы, когда их произносишь). Поднимаю глаза и смотрю в объектив. Максимальная близость фотографа и модели заключена в простом, нерушимом договоре: притворимся, что не знакомы, когда фотки будут готовы. В августе ветер ломает мне рёбра. Я не замечаю, что уже сентябрь. В октябре выползаю умирать на сцену. На фотках я черно-белая, как слепая любовь. В любви я бывала слепой: можно подумать, если бы я прозрела, проще было бы умереть. Но проще всего — выжить и об этом спеть. Даже жаль, что я не умею. 14.11.21 ночь #текст из сборника Страх сценария

Власть телекамеры В мире не было магии, пока телекамера не повернула ко мне свою тяжелую лупоглазую башку. Я дернула уголком рта, но застеснялась улыбнуться ей по-настоящему. Именно это спасло мою жизнь. Камера отвернулась и двинулась прочь, разгоняя клубы пыли своим толстым проводом, похожим на королевскую мантию постмодернистского кроя. Пыль жалась к лапам метлы, которой ловко орудовала уборщица без имени и возраста — одна из тех, что в прошлой жизни, возможно, были телекамерами: всевидящая и безразличная к тому, на что именно смотреть. Камера скрылась за длинными, уходящими в темноту перекрытий кулисами. На них дремали огоньки диодов. Стоит камере вернуться во главе стаи своих сестер, огоньки распахнут подслеповатые глаза, и черные стены превратятся в бездонное небо, под которым тебе станет больно. Телекамеры, как никто, знают толк в стыде. Крадутся по кровавому следу и клюют свою жертву в острые лопатки. Жертва превращается в убийцу. Телекамеры всё помнят, им неведома дилемма, во что верить: что вижу, тому и верю. Они видят всё. В мире не было любви, пока телекамера не пронеслась, понукая своего оператора, сквозь зрительный зал, чтобы из первого ряда наблюдать за своей добычей. Мне хотелось отвернуться и не смотреть, как обнажаются на сцене сердца, как признания льются на усыпанный золотистой фольгой пол. Но меня словно парализовало, и я сама чувствовала себя камерой, стоящей под сценой, запрокинувшей лицо в экстазе познания. Если остановиться и смотреть вокруг расфокусированным взглядом, то увидишь столько же, сколько и она: как ладонь останавливается в миллиметре от чужого запястья; как выдох складывается в слово; как взгляд неуловимо сползает вдоль объектива, и глаза жадно ловят выражение чужого лица где-то в зале. В мире не было истины, пока я не решилась преступить путь собственному страху и пойти вслед за камерой. Истина была похожа на белёсое варево в остывшем котле, куда камера заглядывала, таясь, изображая на любопытной морде невинность. Словно она просто шла мимо и унюхала что-то необычное. Истина лежала перед нею, как женщина, чью страсть не может насытить ни один любовник, а я робко выглянула из-за штатива и увидела лишь главное. Красоту, одиночество, ярость, потерянность — нанизала, как бусы, на подвернувшийся под руку провод и сбежала. Камера научила меня смотреть широко и хватать ту добычу, которая спрятана на самом видном месте — там, куда никто никогда не смотрит. В мире не было свободы, пока я не набралась смелости и не повернулась спиной к телекамере. Уходя прочь, я ни разу не обернулась. Мне казалось, что я и есть камера, летящая на кране над огромным рукоплещущим залом: он аплодировал мне. 29.05.20 из сборника Страх сценария

Бесследная У него белые волосы, и если выкрутить насыщенность до нуля, получится седина. Он на тысячу лет младше всего, что я помню, но я скалюсь в неуклюжей усмешке: ты старый! Моя суеверная присказка не работает. Его обереги отражают моё лицо: я вижу себя искаженной в тусклом металле его кольца. Он открывает рот, и я затыкаю уши. Не стоит мне слушать древних сирен с лицами позапрошлогодних жеребят. Вокруг безудержно пляшет дождь. Это я пляшу, болотного цвета ботинками отбиваю ритм по асфальту, стекленеющему под каплями. Это мои глаза стекленеют. И уши я забыла заткнуть. Он поёт дурным голосом — тем, что хранит для сногсшибательных дур, которым боги пожалели седины, а с ней мудрости, а заодно и вокальных данных. Он поёт, и я роняю ему под ноги: эти песни старше тебя. Зачем они тебе? Отдай, положи, где взял. Он хохочет заливисто, отбивая шутку, и её след мне приходится, стирать со щеки, как нежеланный поцелуй. Я вытягиваю насыщенность, его волосы становятся жёлтыми. Он становится старше, чем всё, что я не успела выучить: вчерашние хиты, позапрошлогодние звёзды. Достаю из кармана здравый смысл. Ах, вот он где, не стоило в него сморкаться. В наше время карманы есть даже у платьев (у меня там закладки, достаю их горстями, жаль, магнитиков не отсыпали). У него на пальцах магниты: я тянусь в объятие, как моряк в пасть бессмертной сирены. Мимо нас белые машины катят свои синие от света мигалок колеса. Сирены становятся громче, дождь становится снегом. Я трясу головой, как оглохшая от новогодних фейерверков собака. Мне хочется смотреть на него, как дикий заяц смотрит на летящую ему в бок фуру. Но я разучилась быть заколдованным зверем. Я выхожу из объятия живой и невредимой, и на поверхности его кольца не остаётся отпечатка ни губ моих, ни пальцев. 14.11.21 ночь 19.11.21 20.29 #текст из сборника Страх сценария

Обет беззначия Кем ты мог_ла бы быть, если выйти за рамки привычных ролей? Заключить пакт о неовладении — собой. Остаться всегда за пределом. Быть знаком и беззначием. Жевать собственный хвост в погоне за змием всех земных искушений. Всей земли иссушение — стану водой, на кончиках пальцев пройду за тобой — в самый страшный кошмар, который всегда перед рассветом. Который тебя не разбудит — не вспомнишь меня поутру. Я утру твои слезы — в зеркале. Искривление пространства послужит мне лучшей, самой верной, как пёс, оплеухой. Я опомнюсь — не вспомню себя. Написала — из памяти вычеркни. Написала — из вечности начерно. В ступор вводит необходимость, необратимость рассказывания героя. Расскажи его, и он сбудется. Что за герой, при чем тут я? Ну я. Пожалуй. Этого. Достаточно. Или герой текста? Какого ещё текста? У каждого текста свой герой — или текст сам свой герой. Получается, чтобы рассказать о герое, нужен текст? В тексте не всегда проявлены черты героя. Что если твой полароид просрочился, пока ты жалел_а кадров? Что если твой поле-рой... Летели — да по лугам скошенным, да цветков не нашли, чтобы себя в мёде запечатлеть на века, до весны, до яркой, как шапка сливок, луны. Получается, нужен текст — с каким-то центральным героем? С центробежным, как силы вселенной. Он бежит, ты за ним по пятам. Не урвать ему ни клока бегства. Не избрать ему ни топи ласковой, ни зыби зябкостной. Ты же вытащишь — в самый центр: дурочка, гори. Я в центре. Я хочу быть своим героем (я хочу быть с твоим поле-роем, я хочу быть с тобой. Мне в ответ — подмети осколки). Я и есть. Но герою нужны маски. Образы, через которые он проявлен. Я не нахожу этих образов. На кусочках бумаги с пластиком. Мой просроченный, мой остуженный. Никогда мне никем не ссуженный. Как будто ты у меня. И не был. Осталась я. 7.07.23 #текст из сборника Страх сценария

Премьера https://foamwind.wordpress.com/2026/03/04/parkmoon/ #текст Объем около 1 страницы из сборника Страх сценария

Знак параграфа Не хочу, чтобы кто-то подслушивал мои разговоры с мёртвыми — мои разговоры с тобой. Сама подслушиваю чужое — молчание, пение и забывание. Может, оно тоже акт памяти. Знаешь, в масштабе истории смерть не так уж важна. Просто знак параграфа — ты остался на прошлой странице, нас от тебя перелистнуло дальше. Знаешь, в масштабе памяти важно всегда одно. Что я помню не только твою дату смерти, что я помню тебя не только в день нашей встречи, что я помню о тебе не только в день кошек и осведомленности о самоповреждении, в который ты когда-то так по-весеннему вовремя уродился. Действительно важно — хотя все эти дни, включая тот, когда я последний раз повстречала тебя живым, правда, важны, но не настолько — действительно важно, что в каждом моем романе, если страницу марает смерть — я праздную её как новое напоминание: ты остаёшься здесь. Каждый день, когда все романы дописаны, когда дослушаны песни, я знаю, что они не будут последними. Что всё, что ты не допел, мы вспомним, достанем из глубоких пыльных карманов, как ты доставал, когда встряхивал свое гранатовое пальто, которое шила твоя мама — руками. Всё, что ты не допел, мы доплачем, скажем, что так и было, таков был замысел композитора, таков был удел этих строк — быть не спетыми, а отплаканными. Знак препинания становится незначительным. Песня становится полотном, на котором мы пишем строчку за строчкой. Смерть не становится сном, ты не просыпаешься, даже если приснился мне. Знаешь, я не хочу, чтобы ты был мёртвым. Но хотеть, чтобы помнился только живым — значит противиться памяти. Я помню тебя мёртвым. Я помню букет подсоднухов. Я помню, как лифт в твоём доме был узким, почти как гроб. Я хочу, чтобы ты не был мёртвым. Но ни Воланд, ни Ешуа, ни даже мои романы не способны развернуть эти песни вспять. § 1.03.26 #текст

Дао писателя | Алина Судиславлева pinned «🦄Читать/скачать: 🦄 Трехтомник Огенного коня — масштабное собрание малой (включая фандомную) и крупной (только оригинальной) прозы (январь 2026) ✨Малая оригинальная проза ▫️Сказки Кольцевых Дорог (редакция декабря 2025) ✨Эссеистика 🔹Любовно-публицистический…»