дискурс истерика

увидела у ибрагима гатциева пост про ситуацию с приглашением роузи хантингтон-уайтли в кампейн «эконики». и хоть все эти имена и слова никак не связаны с тематикой канала, зацепилась за строчку: вселенная схлопнется, если в фешн начнут по-настоящему друг друга поддерживать, потому что она выходит далеко за рамки мира моды конкуренция — одно из основных условий любой индустрии, музыкальной в том числе, а свойственный нам снобизм в отношении коллег, «соперников», а иногда даже друзей — черта, этой конкурентной средой порожденная. наверное, если ты счастлив в профессии, делаешь то, что любишь и воплощаешь свои идеи в жизнь, у тебя нет потребности ругать других. на поддержку нужен внутренний ресурс, и еще она подразумевает уверенность в себе, а это немного другой уровень сознания и внутреннее состояние, забытое многими в творческих профессиях

Эта цитата будет жить.

Тысячи ревностей Есть такие фразы, цитаты, строки, к которым я неизменно возвращаюсь и которые уже составляют ментальное тело меня. Это мандельштамовское «я хочу, чтобы мыслящее тело стало улицей, страной», рыжее «я пройду, как по Дублину Джойс», и выражение моей подруги и философа Кати Григорьевой «если понимать победу как отсроченное поражение...» Пытаясь мысленно подступиться к Прусту, я возвращаюсь именно к этой фразе. А ещё к ряду других фраз, воспроизводящих дух Пруста и говорящих о поиске утраченного. Полностью пассаж выглядит так: Если понимать победу как отсроченное поражение, то  нужно признать, что проигрыш есть то, к чему приведет выигрыш. И именно проигрыш здесь окажется тем, что привяжет к игре и сделает игру эту возможной. В такой игре неизбежным становится регулярный проигрыш, проигрыш, наводящий на мир игры и в конечном счете побуждающий играть. Движение к победе — это в равной степени движение и к поражению. Однако без победы, мыслимой как основополагающий компонент игры, как то, ради чего игра разворачивается, трудно эту игру представить. Победа маячит где-то там, на горизонте: она мыслится как актуальная возможность, как то, чего можно — и, кажется, нужно — достичь. Но в ситуации как бы невозможности этой победы, когда ты всегда-уже проиграл, встает вопрос о том, как это произошло. И дальше: Можно обнаружить себя на уклоне, который ведет к превращению в проигравшего. Когда что-то по-настоящему меняется, играющий с  удивлением обнаруживает, что именно так всегда и было. Всегда был этот уклон, нативно содержавшийся в каждом действии и пробалтывавшийся — как истина для Жиля Делёза — в непроизвольных знаках. Проигрывающие зачастую разыгрывали уже написанную роль: Николай II и Людовик XVI оказывались в кажущихся очевидными ситуациях и принимали такие же очевидные решения. Монарха клонит в свержение, а каждого из нас—в превращение во влюбленного или в любви этой терпящего поражение. Сюда же, конечно, добавляется Мамардашвили: Пруст как бы говорит нам, что как раз то, что вы думаете, и есть правда. Здесь слово «думаете» имеет значение, потому что думаете, а ведь не видите; потому что то, что мы думаем, есть то, что придает смысл, то, в силу чего десять вещей, двадцать вещей, тысячи вещей держатся вместе - связаны, становятся на место. Но само «думаемое» в виде отдельного предмета не существует. Пруст выражался: тысячи ревностей, и ведь каждая из них – правда. Ревность – не одна; она расположена в том разделенном пространстве, где есть исключения точек. И из другого места: Проблема измены, предательства — это ситуация «неисправимости» — апокалипсическая ситуация, которую можно исправить только с помощью атомной бомбы, где обстоятельства владеют тобой, как сицилийская мафия, — за какую нитку не потяни. Есть ещё строки Батая, из-за которых я, вероятно, и стал вообще им заниматься. Но они написаны им в художественных текстах, поэтому я смог оставить их неприкосновенными и не заниматься их философским препарированием, оставив на уровне переживания: Вчера просидел целый час вместе с А . Вот о чем я хочу написать в первую очередь. У нас не может быть средств для достижения: правда, мы достигаем, м ы доходим д о нужной точки — вдруг, — и тратим остаток дней своих в поиска х утраченного мига; но сколько раз мы упускаем его как раз потому, что отвлекаемся на сам поиск, а соединение с другим человеком — это, должно быть, средство... навсегда упустить миг возврата. Вдруг в моей тьме и одиночестве тревога уступает мест о уверенности: исподволь — совсем без надрыва (после стольких надрывов, больше уже не рвется), сердце Б. вдруг оказалось в моем сердце. Сейчас, когда я пишу, не видя ни ее, ни твердый гвоздь, я мечтаю обнять ее бедра: останавливает меня не счастье, но бессилие ее достичь: она в любом случае будет от меня ускользать, поскольку болезнь моя — это страстное желание, чтобы Б. ускользала и чтобы любовь моя была обязательно несчастной. На самом дел е я перестал искать счастье: не хочу его давать, не хочу получать. Я жажд у касаться ее постоянно — пока тревога не сдавит мне горло, — и чтобы она изнемогала: она — такая, какая есть, но я сомневаюсь, что два человека когда-либо заходили так далеко в своей близости, столь ясно осознавая обоюдное бессилие. Пруст научил и Мамардашвили, и Батая, и меня через них, что любовь, ревность и даже секс – не явления объективной реальности. Это то, что ты о них думаешь и только в мысли они обретают своё существование. Но мысль эта тебе не принадлежит, потому что мышление – акт, совершаемый скорее на уровне культуры, чем на уровне индивидуальности. Нельзя, как говорил Мамардашвили «захотеть и подумать». Точно так же нельзя захотеть и перестать ревность или полюбить или избавиться от страдания, связанного с объектом желания. Ещё и потому, что эта диалектика уже зашита в любовь, которая не существует без своего отрицания.

извините

Узнали себя? Я да

Не только лишь нам приходится писать всякие экспликации к художествам творчества современных художников, но и прочим философам вообще! Со стародавних времен философы объясняли творческим людям чего они такое творят. Вот и Екатерина Григорьева (МГУ) подготовила серьезный текс к важной выставке Евгения Аверина в галерее осси «ми». Наслаждайтесь!

а это разбивает мне сердце сегодня всякий раз, когда я пересматриваю этот фрагмент

в восьмом классе это произвело на меня сильное впечатление

открытие часа ночи: к цифровому пианино подключаются наушники

психоаналитическая игра «передай Другому»

в подростковом возрасте страшнее, когда взрослые пугают не участью, к примеру, дворника, а собой, своей взрослой и нормальной жизнью, она кажется худшим сценарием будущего. влекут только герои и странствия. никто в юности не сочувствует позиции раба, который скорее умрет, то есть продолжит жить в модальности чистого, биологического выживания, чем рискнет по-настоящему и, как Господин, поставит на кон всё. но с годами героизм обычно рассеивается, а накопления растут. и выясняется, что это такая игра, в которой можно выиграть, только если как следует проиграешь. отказ же от проигрыша чреват безумием Героя, каким-нибудь безосновательным и опасным накалом. хотя тоска по героическому все равно остается, и тогда человек идет в кино. в темноте кинозала он становится героем, загадочным персонажем, кем угодно, но точно победителем. а потом возвращается домой и ест насмешливый суп, держит безобидную, добродушную ложку и снова терпит неудачу. иными словами, жизнь в условиях времени — забавный и печальный способ плыть между сциллой кинотеатра и харибдой супа, но этим она и хороша, трагическая комедия положений.

Все течет, все меняется и остается таким, как было

запоздало выкладываю фото бумажки (грамоты) 🙃

я не должен писать диссер. диссер — убийца разума. диссер — маленькая смерть, которая приносит полное уничтожение. я встречу свое желание написать диссер лицом к лицу. я позволю ему пройти через меня. и когда оно пройдет, я обращу внутренний взор, чтобы увидеть его путь. там, где прошел диссер, ничего не останется. останусь только я.