Ларин

Открыт набор на курс «Прощай, человек: введение в современную философию»! Подробная информация – в карточках выше. Набор до 31 августа. Старт курса – в начале сентября. Для записи – отправьте кодовое слово «ЧЕЛОВЕК» мне в личные сообщения @uskolzaet_s Программа курса: https://docs.google.com/document/d/18IHCTum-43yII-SFmdGqnRJ5EXX39pftB1tNy6n-FaU/edit?usp=drivesdk

Режиссёр Жан-Люк Годар в 2014 году снял фильм «Прощай, речь» (Adieu au Langage). Слово «adieu» в некоторых диалектах может употребляться не только как прощание, но и как приветствие – именно это обыгрывает Годар. Если бы я придумывал лозунг для современной философии, то это была бы интерпретация тезиса Годара: «Прощай, человек». Своим методом Годар прощается с классическим кинематографом. А его современники в философии пытаются предать забвению идею человека. Но прощаясь с ним, они снова вынуждены возвращаться к этой идее.

Почему эти люди оказались на одной картинке?

А сегодня можете писать свои вопросы писательнице Алле Горбуновой! Будем с ней завтра подкаст записывать.

А вот тот портрет Лёхи Никонова, про который мы говорили в подкасте! Автор – Елена Филаретова. Его нашли на помойке кураторы выставки в Выборге и рассказали об этом в своём канале. Изначально они написали «автор неизвестен», но пост попался Лёхе и он рассказал, что автор портрета – Филаретова. Более подробно про эту историю можете послушать в нашем подкасте.

Ларин pinned a photo

Жизнь больше философии | Лёха Никонов Возвращаюсь со своим подкастом через много месяцев перерыва! Поговорили с Алексеем Валериевичем о философии и поэзии, о Прусте, Бергсоне и Мамардашвили. Но больше всего мы говорили об удивительной истории картины, которая стала иллюстрацией всех тезисов Пруста. Завтра здесь выложу саму эту картину, а пока слушайте, ставьте лайки, комментируйте! Беседа получилась очень цельной, поэтому я не стал добавлять таймкоды. Послушайте, пожалуйста, её целиком. Ютуб: https://youtu.be/seZ9RhcXQRQ?si=EcF_gEaTshYOlWpE ВК: появится чуть позже а ещё я за время отсутствия немного забыл, как пользоваться техникой, поэтому обрезал себя на картинке и вообще она получилась неровной. но это не помешает вам оценить потрясающий лук лёхи и его потрясающую историю!

Решил сделать небольшую подборку своих публичных выступлений за этот год. Набор получился достаточно показательным в том смысле, что он отражает ряд моих основных интересов: марксизм, философия религии и философия сексуальности. В случае Батая эти три темы сплетаются воедино, за что я его и люблю. Ставьте лайки, подписывайтесь на каналы уважаемых коллег! 1) Луи Альтюссер: выгорел ли марксизм? Наша совместная лекция с Димой Жуковым о переводе текста «Наконец-то кризис марксизма!», но не только. Дима здесь рассказал про интерпретацию Маркса Альтюссером, а я про отношения Альтюссера и Мамардашвили. 2) Философия религии. Стрим на канале Crown of Creation, где я рассказал о своём видении соотношения религиоведения, теологии, философии религии и вообще отрефлексировал свой опыт обучения на богословском факультете. 3) Сексуальность в философии Батая и Розанова. Подкаст с Андреем Леманом, где я подвожу итог своему магистерскому диссертационному исследованию и рассказываю не столько о Батае и Розанове, сколько о философии сексуальности в целом.

Сегодня пишем подкаст с Лехой Никоновым! Трансляции не будет, но пишите в комменты ваши вопросы, задам их Лёхе.

Тысячи ревностей Есть такие фразы, цитаты, строки, к которым я неизменно возвращаюсь и которые уже составляют ментальное тело меня. Это мандельштамовское «я хочу, чтобы мыслящее тело стало улицей, страной», рыжее «я пройду, как по Дублину Джойс», и выражение моей подруги и философа Кати Григорьевой «если понимать победу как отсроченное поражение...» Пытаясь мысленно подступиться к Прусту, я возвращаюсь именно к этой фразе. А ещё к ряду других фраз, воспроизводящих дух Пруста и говорящих о поиске утраченного. Полностью пассаж выглядит так: Если понимать победу как отсроченное поражение, то  нужно признать, что проигрыш есть то, к чему приведет выигрыш. И именно проигрыш здесь окажется тем, что привяжет к игре и сделает игру эту возможной. В такой игре неизбежным становится регулярный проигрыш, проигрыш, наводящий на мир игры и в конечном счете побуждающий играть. Движение к победе — это в равной степени движение и к поражению. Однако без победы, мыслимой как основополагающий компонент игры, как то, ради чего игра разворачивается, трудно эту игру представить. Победа маячит где-то там, на горизонте: она мыслится как актуальная возможность, как то, чего можно — и, кажется, нужно — достичь. Но в ситуации как бы невозможности этой победы, когда ты всегда-уже проиграл, встает вопрос о том, как это произошло. И дальше: Можно обнаружить себя на уклоне, который ведет к превращению в проигравшего. Когда что-то по-настоящему меняется, играющий с  удивлением обнаруживает, что именно так всегда и было. Всегда был этот уклон, нативно содержавшийся в каждом действии и пробалтывавшийся — как истина для Жиля Делёза — в непроизвольных знаках. Проигрывающие зачастую разыгрывали уже написанную роль: Николай II и Людовик XVI оказывались в кажущихся очевидными ситуациях и принимали такие же очевидные решения. Монарха клонит в свержение, а каждого из нас—в превращение во влюбленного или в любви этой терпящего поражение. Сюда же, конечно, добавляется Мамардашвили: Пруст как бы говорит нам, что как раз то, что вы думаете, и есть правда. Здесь слово «думаете» имеет значение, потому что думаете, а ведь не видите; потому что то, что мы думаем, есть то, что придает смысл, то, в силу чего десять вещей, двадцать вещей, тысячи вещей держатся вместе - связаны, становятся на место. Но само «думаемое» в виде отдельного предмета не существует. Пруст выражался: тысячи ревностей, и ведь каждая из них – правда. Ревность – не одна; она расположена в том разделенном пространстве, где есть исключения точек. И из другого места: Проблема измены, предательства — это ситуация «неисправимости» — апокалипсическая ситуация, которую можно исправить только с помощью атомной бомбы, где обстоятельства владеют тобой, как сицилийская мафия, — за какую нитку не потяни. Есть ещё строки Батая, из-за которых я, вероятно, и стал вообще им заниматься. Но они написаны им в художественных текстах, поэтому я смог оставить их неприкосновенными и не заниматься их философским препарированием, оставив на уровне переживания: Вчера просидел целый час вместе с А . Вот о чем я хочу написать в первую очередь. У нас не может быть средств для достижения: правда, мы достигаем, мы доходим до нужной точки — вдруг, — и тратим остаток дней своих в поисках утраченного мига; но сколько раз мы упускаем его как раз потому, что отвлекаемся на сам поиск, а соединение с другим человеком — это, должно быть, средство... навсегда упустить миг возврата. Вдруг в моей тьме и одиночестве тревога уступает место уверенности: исподволь — совсем без надрыва (после стольких надрывов, больше уже не рвется), сердце Б. вдруг оказалось в моем сердце. Сейчас, когда я пишу, не видя ни ее, ни твердый гвоздь, я мечтаю обнять ее бедра: останавливает меня не счастье, но бессилие ее достичь: она в любом случае будет от меня ускользать, поскольку болезнь моя — это страстное желание, чтобы Б. ускользала и чтобы любовь моя была обязательно несчастной. На самом деле я перестал искать счастье: не хочу его давать, не хочу получать. Я жажду касаться ее постоянно — пока тревога не сдавит мне горло, — и чтобы она изнемогала: она — такая, какая есть, но я сомневаюсь, что два человека когда-либо заходили так далеко в своей близости, столь ясно осознавая обоюдное бессилие. Пруст научил и Мамардашвили, и Батая, и меня через них, что любовь, ревность и даже секс – не явления объективной реальности. Это то, что ты о них думаешь и только в мысли они обретают своё существование. Но мысль эта тебе не принадлежит, потому что мышление – акт, совершаемый скорее на уровне культуры, чем на уровне индивидуальности. Нельзя, как говорил Мамардашвили «захотеть и подумать». Точно так же нельзя захотеть и перестать ревность или полюбить или избавиться от страдания, связанного с объектом желания. Ещё и потому, что эта диалектика уже зашита в любовь, которая не существует без своего отрицания.

А ещё есть такие отзывы от моих учеников!

Сходили с дорогими коллегами на нолановскую «Одиссею». Я в целом согласен с отзывом Бориса Межуева на этот фильм. Множество спорных моментов, которые всех возбуждали в интернете по трейлерам и слухам, в итоге занимают незначительную часть хронометража. Мне кажется, и роль Елены удачная, и роль рапсода в исполнении Трэвиса Скотта, и роль Синона от Эллиота Пейджа. Самая слабая роль получилась у Зендеи, которая не играет практически ничего. Подавляющее большинство экранного времени уделену Мэтту Деймону, который сыграл, вероятно, лучшую роль в своей карьере. Наша киноакадемия из четырёх философов на просмотре разделилась ровно пополам. Двоим фильм показался средним, двоим (включая меня) фильм крайне понравился. Можно выдвигать множество претензий к этому фильму, и любая экранизация «Одиссеи» обречена на критику. Да, Одиссей не показан как гомеровский хитроумный персонаж и талантливый полководец. Вместо этого он – ветеран, уставший от войны и разочарованный в ней. И тоска по дому, ностальгия вперемешку со стыдом и виной – основа внутреннего мира Одиссея. И домой он не возвращается не по умыслу богов, а потому, что сам не готов встретиться с последствиями своих действий на войне. «Одиссея» зацепила меня больше всех последних фильмов Нолана – от «Дюнкерка» до «Оппенгеймера». Здесь сошлись все характерные черты его режиссерского стиля, но без гипертрофии. Есть игра с нелинейным временем, но в нём не запутываешься; и здесь же любовь Нолана к кино играет как нельзя лучше. То, как циклопа снимали в реальной пещере; то, что великанов лестригонов играют реальные люди; то, что композитор Людвиг Йоранссон воссоздал античные инструменты для записи саундтрека. И в итоге мы имеем не просто историю, но кино в том виде, в котором оно должно быть как медиум. У Нолана получилось выстроить баланс между основой античного мифа, на которую надстраиваются средневековые дракары и современные голливудские звёзды. И истина, проговариваемая в фильме, приобретает универсальный характер. War never changes, война носит одинаково разрушительный характер что в Античности, что в современности. И «народом моря» всегда оказывается не внешний враг, а тот, кто затевает войну.