первородный грех ☭

последний враг когда в этом городе звонят колокола церквей, я непременно останаливаюсь, поворачиваюсь к звуку лицом и кланяюсь. нелегко объяснить. мое тело по инерции двухгодовалого толчка в спину выполняет движения, свойственные верующему человеку. я даже могу почувствовать себя верующей, ощутить в себе нужные мысли и сказать нужные слова. и если я могу так легко притвориться другим человеком, не значит ли это, что я и являюсь каждым человеком, что каждый человек является каждым? ЛЮБОВЬ долготерпит, милосердствует, не мыслит зла, всему верит, всему надеется, превозносится, возвышается, обожается, возгорается, объединяет, слишком громко звучит, слишком ярко мерцает, не дает уснуть, не дает умереть. я могу погибнуть, но не могу умереть. я никогда не узнаю, что умру, поэтому никогда не умру, и моё пылающее сознание будет пульсировать всегда. ВСЕГДА. грозно ревёт нева, всполохами ртути в лицо взметая брызги, колонны горят, объятые чёрными тучами. я — яд и несчастный случай. я — улыбающийся фасад. праведник кроткий на долгом пути обходит гниющие кучи, над головой его зеленые мухи замыкаются в нимб. картонные люди внутри меня пляшут в такт, из темноты расстрелянные своими. когда вспоминаю, как солнце беззлобно лилось на долину, и красные розы взрывались за окнами дома, я чувствую трепет и слёзы роняю вверх. я — зло и террор. я — возглас "не бойся", но праведник вздрогнет мелко. он думал, что я — человек. и лишь я взрежу его праведную болящую грудь и закрою веки — долину обымет вселенский звон, теперь уж навеки. СОЗНАНИЕ. для меня нет ничего выше меня. если каждый человек — и я тоже, значит, для меня нет ничего выше человека. я — зло и террор. резко, будто бы из самой глубины меня возникающее, желание украсть именно у знакомого, ударить именно любимого, предать именно ближайшего. остальное — полумеры. расставаться со всем, чему боишься сделать больно, — величайшее наслаждение. я — возглас "не бойся". целовать именно того, кто отвратителен, раздеваться перед ничтожеством, быть болезненно влюблённой в существо, которого не существует. он послал мне своего сына. я закидала его камнями, потому что я — совершенство. я сама вбивала гвозди ему в ладони, смеясь до тёмных глаз. я сама хочу видеть, как лань ляжет подле льва и зарезанный обнимет убившего. грозно ревет нева, всполохами ртути в лицо взметая брызги. я ночую у самой воды, а днём мой праведник просыпается, чуть изъеденный мухами, и обнимает меня. вместе мы плачем, я — потому что не чувствую своей вины. с наступления Нового Рая прошло уже сто пятьдесят пять лет. тогда же он был уничтожен Новым Адом. и по сей день я, провозвестник, говорю с его рабами о скорой смерти. последний же враг будет — Я.

автомат пах! пах! пах! у моего папы ав! то! мат! он убил десять людей, тридцать людей, сотню людей, — а я здесь смотрю антивоенные ролики, читаю антивоенные каналы, планы антивоенные строю. пах! пах! пах! у него охотничий нож, граната и пушка. войнушка! войнушка! войнушка! у моего папы нет имени, — у него позывной, его губы — синие, затылок посыпан золой. кричи! кричи! пой! пой! его тело уже тронул безжалостный зной! его тело омыли святой водой, но разве это не самоубийство? стой! стой! стой! у моего папы последний бой, важный бой, страшный бой, он больше не поднимет трубку, он вскинул руку, другой вскинул руку... боль. не его, моя, конечно: почему я не остановлю это? почему я смотрю в это? почему я тону в этом? я сказала маме, сколько людей убил сталин, и она перестала любить его. если бы знала, сколько убил папа, она бы перестала? мало! мало! мало! его остается так мало, что я забываю, что такое бытовой фашизм. его остается так мало, что я формирую самость. его остается так мало, что я не думаю о нем каждый день. сколько его в моих мыслях стало? я пытаюсь представить: его страх, его боль, его радость. в последнее время мы с ним только и жили войной, и я превращаюсь в вой, а он — в слабость. отделяю безумие от лирического героя. разве государство того стоит? разве хоть что-нибудь того стоит? пап? пах! пах! пах! автомат в руки, забудь о доме, за тобой — родина! на руках — кровь, под ногами — кровь, ты — двухсотый или герой? пропагандой взращен, воробьям скормлен. синдром маленькой и победоносной: глухая скорбь, стыдливое горе. не покинул строй, не один в поле. ле-вой! ле-вой! готовься в бой! каждый с тобой! пламя в затворе — пах! покойник. омой сердце и возвращайся домой в цинковом гробе.

текст называется *персонаж-нейм* когда хочу всё разрушить, я всегда думаю о тебе. понимаешь, для этого процесса мне больше никто не нужен. у меня остаюсь только я, и моя действительность вдруг становится лучше, гладит по голове, шепчет в уши. звенит, воет тоже. пахнет камнем и ладаном и коптит в потолок свечой. я целую богородицу в губы, слушаю, как она мою революцию ласкает и душит. я думаю, если бы мы с ней растили христа, он сделал бы больше, смотри: в нашем мире он уже ничего не может, его мёртвое слово накрыли парчой, подчинили царям и заставили стать ничтожным; его тело висит над моей головой мечом, знаешь, мне бы распяться тоже, — я не стала бы звать тебя перед вечным сном. я сильнее, я выше, я больше, я бросаюсь в отсутствие всех, только ты остаёшься — всё, и свобода моя снова дышит и голову кружит. из абстрактного до конкретного пересчёт бьёт, листает страницы, ищет мои старые записи. прошлое не в счёт прошлое не в счёт прошлое не в счёт, я тогда ещё не знала себя. я даже не помню, каким было небо в те дни, даже не помню имён людей, запахов пищи, я даже не помню, сколько ударов в лицо получила, пока не сделалась полностью, беспросветно морально нищей. говорить меньше и думать чище. апофатически молча смотреть иконам в глаза. невозможность познания твоего сердца изнутри него выцарапывает мне со-зна-ние. прошлое не в счёт с той секунды, как я тебя знаю. и когда хочу все разрушить, я больше не думаю: чтобы создать, нужна площадь, руины прошлого, мощь. и я знаю: начав разрушать, невозможно закончить.

pt. 4 любовь

pt. 3 слава труду'

pt. 2 небо целует юность мою во дворах