Сергей Пашков | Самиздат

«Контрасты»: Анима II Мне снова показалось, что я чересчур холоден с ней. И это последствия моих предыдущих отношений — в них любое проявление тёплых чувств считалось проявлением слабости и зависимости: Таня открыто предлагала мне завести любовницу, чтобы ей было «неповадно расслабляться», а Вика считала, что вся наша история закончится в день, когда я начну посвящать ей строки. В какой-то момент мне и самому стало казаться, что для сохранения жизнеспособности любых отношений нужно хотя бы время от времени превращаться в мерзавца, смазывающего петли эмоциональных качелей, без которых мы попросту не умеем любить — очередная глупость, на которую я повёлся, чтобы хоть чем-то оправдать заёбы любимых женщин. — Она же там будет, да? — своим вопросом Диана вернула меня обратно в квартиру. — Конечно, она должна показать эскизы. — Когда в последний раз вы оставались наедине? — я уже понимал, к чему идёт диалог, но был абсолютно спокоен, потому что мне больше не нужно было ничего выдумывать или скрывать. — В марте, — проверяя соцсети, ответил я. — Пашков, ты же сам недавно сказал, что летом виделся с ней на «Эдисоне». — Ну и зачем тогда спрашивать? В мае мы не оставались наедине, если ты об этом. — Хотела уточнить. Всё хорошо, правда, — она бесшумно сократила расстояние между нами, поднялась на цыпочки и поцеловала меня в кончик носа с таким взглядом, будто бы только что забрала у меня шахматную партию. Думаю, сейчас она могла бы выиграть у меня и войну. С её появлением в этой квартире я ещё ни разу не открывал Клаузевица. Чему, кстати, несказанно рад. Пусть его затирают до дыр люди, которых не целуют в кончик носа после очередного расспроса о бывших. Пусть он так и останется пособием для тех, кто не нашёл себе применения в мире. А мне этот мир впервые за долгие годы подарил что-то, что я не могу потерять. Алый закат разрезал небо на полосы в момент, когда её силуэт появился в дверном проёме. Диана провела руками по бёдрам, разглаживая новое платье. — Что думаешь? — она взволнованно отвела взгляд в сторону зеркала, чтобы ещё раз всё перепроверить. — Думаю, я наконец-то счастлив, — впервые в жизни я произнёс это вслух.

«Контрасты»: Анима I Раньше я даже не замечал этого времени суток: работа в будние, сон в выходные — жизнь была до того отлажена, что предзакатные часы я проводил вне возможности наблюдать за состоянием пустоты, поглощающим помещения и лестничные клетки в моменты, когда последние лучи солнца трафаретом впечатывали в стены тени оконных рам и выгнутых кем-то перил. Я люблю тёплые майские вечера и нахожу что-то меланхолично-красивое в туманном осеннем утре. А вот сейчас, почти к своим тридцати годам, я полюбил ещё и время, когда в большинстве квартир из дома напротив нет ни души: дети в школе, родители на работе, коты спят. И только я расхаживаю по комнате в трусах, отчаянно пытаясь застегнуть верхнюю пуговицу на рубашке. В последний раз надевал её на свадьбу двоюродного брата. А с того момента я уже дважды успел стать дядей и даже сменил несколько городов. Диана валялась на кровати и издевательски поглядывала на меня, терпеливо дожидаясь момента, когда я всё-таки признаюсь, что без её помощи мне не обойтись. — Укушу тебя, блядь, в шею прямо сейчас, — нежностью в её интонациях даже не пахло. И она бы реально загрызла, если бы я повернулся к ней спиной. — Слушай, нам необязательно туда ехать. Мы можем остаться дома, — Диана накручивала прядь волос на указательный палец, но продолжала целиться взглядом мне в шею. В прошлые наши встречи я бы и сам предпочёл никуда не ехать. Но с тех пор прошёл целый год: за это время я пересмотрел своё отношение к привычкам и загорелся идеей издать что-то посерьёзнее сборника сопливых историй на пару десятков страниц. Она изменилась тоже. Не знаю точно, что случилось с ней за время отъезда, но по ощущениям от старой Дианы ей достались только набор колких фраз и вечное желание доказать миру, что вообще-то он ей безразличен. Вот только сейчас я видел, что это уже не так. Она могла сутками напролёт кривляться в твиттере, но больше не могла скрывать ту нежность, с которой сегодня разглядывала нашу жизнь. — Я тогда так пойду, можно? — меня вообще не смутило, что из одежды на ней было только бельё. Но я ещё никогда не слышал, чтобы она спрашивала у кого-то разрешения. — Вау, я запрещаю, — мне стало смешно, интересно и, честно признаться, тепло где-то внутри. — Даже не мечтай. Я это к тому, что мне ужасно не хочется туда ехать. А ещё я потеряла у тебя мамину брошь. Она снова заговорила о матери. Я не самый тактичный человек, но эту тему предпочитаю обходить стороной, чтобы не нарушить хрупкое равновесие из эмоционального месива, которое нам приходилось реанимировать многочасовыми спорами о важности сепарации. Этот человек причинил ей немыслимое количество боли. Привил чувство вины даже за саму мысль о том, что Диана имеет право на счастье. А мне сегодня невыносимо больно наблюдать за её пренебрежительным отношением к своему прекрасному телу, изысканному чувству вкуса и своенравному характеру, за который, пожалуй, действительно можно было поблагодарить её мать. Та, сама ничего не понимая, собственной жестокостью создала исключительный объект для восхищения десятков умов, которым по счастью довелось знать её дочь лично. — Я же сказал, найду вашу брошь. Ты только давай, собирайся, — я кивнул головой в сторону шифоньера, на ручке которого висел портплед с её платьем.

Открыл комментарии и добавил возможность написать анонимно. Вдруг найдём о чём пообщаться. t.me/anonaskbot?start=sergeysuomi

«Колючка»: Август. Помнишь иву, под которой я впервые поцеловал тебя на летних каникулах? Я точно запомню её навсегда. Недавно приезжал в наш родной город и первым делом заказал такси к этому месту. Потому что только это дерево помнит, как всё было на самом деле. Сейчас пишу под ней эту заметку и периодически запрокидываю голову к ночному небу, чтобы убедиться, что все звёзды ещё на месте. Время здесь расходуется слишком быстро. Ты бы сказала, что это очередная аномалия и снова завалила бы меня интересными фактами из своих околонаучных газет. А сейчас вспомнил, что я ещё никогда прежде не рассказывал тебе, как в тот день началось моё утро. Но о том, что всё лето мы проведём вместе, я узнал ещё до твоего приезда. Твоя бабушка развешивала бельё на заднем дворе, пока я перебирал цепь на велосипеде, как вдруг в вашей прихожей зазвонил телефон. Она изо всех сил рванула в сторону дома, и уже спустя полчаса я помогал ей прибираться в комнате, которую ты каждое лето обживала по-новой. Если честно, это были самые волнительные моменты в наших с тобой встречах. Пока ты расклеивала по стенам плакаты и включала новую музыку в своём плеере, я оценивал, какую часть тебя забрал у меня Минск. Да, буквально, — мне даже несколько раз снился сон, где огромная собака разрывает тебя на куски. Я просыпался в поту и ни разу не мог досмотреть его до конца, но я всегда понимал, откуда берутся эти жуткие образы и сценарии. А город тебя не менял. Ты всё так же без остановки болтала о своих книжках и до позднего вечера придумывала имена проплывающим мимо облакам. Кстати, я даже боюсь представить твою реакцию, если бы сейчас ты узнала, что я не только полюбил книги, но ещё и сам стал кем-то наподобие писателя. Так вот, поцелуй. Он был моей первой большой победой в жизни. Ты, думаю, ждала, что всё случится чуть раньше. Но у меня была только одна попытка, и всё предыдущее лето я тренировался на соседских абрикосах. Ну не имел я тогда никакого права оставить тебя разочарованной и обслюнявленной. Это был по-настоящему незабываемый день. После него у меня было много незабываемых дней, но степень их значимости редко подкрадывалась к нему. Тогда я не смог придумать ничего лучше, чем пригласить тебя под наше дерево, чтобы прямо на твоих глазах сжечь муравейник, на который по субботам мы расстилали твой шёлковый плед. Муравейник ведь действительно нам мешал. Мне почему-то казалось, что этим жестом я безоговорочно завоюю твоё доверие и докажу, что ради тебя я способен на многое. Но сколько же пищи для размышлений ты подкинула мне, когда решительно осудила эту затею и поцеловала меня первой. Думаю, тогда я впервые понял, как тёплые чувства одного конкретного дурачка могут влиять на тысячи жизней вокруг. Я всё ещё помню, как твои липкие от земляничного сока губы впились мне в подбородок. Это было смешно, нелепо и романтично, потому что прежде нашей разницы в росте я не замечал. Вечером того же дня, как и полагается настоящему джентльмену, я рассказал о нашем поцелуе каждому встречному. И даже Дима Коцур был в курсе перехода наших отношений на новый уровень. Я прямо так ему и сказал: «Мы с ней вообще-то уже целуемся!». Не знаю, зачем эта информация нужна была умственно отсталому мужику, живущему с родителями, но пацаны почему-то к нему прислушивались. А мне было важно обозначить всем, что теперь ты принадлежишь только мне. Кто бы мог представить, что через год тебя не станет, а ещё через семнадцать лет я буду писать письма покойнику.

🔥«Транслируя осень» на всех маркетплейсах. Для меня это однозначно начало огромного пути. Надеюсь, что и для вас тоже. Продолжаю писать: https://taplink.cc/sergeysuomi

🎧Йоу!! Музыка уже здесь: soundcloud.com/insidesuomi

«ОЛЯ». Впервые Оля схватилась за лезвие в 16 лет. В тот день Никита вернулся с работы на несколько часов раньше и застал её за интимной перепиской со своим лучшим другом. Криков не было. Никита выкатил журнальный столик в центр комнаты и приказал ей ждать. Спустя пять минут он появился в дверном проёме с отцовской машинкой для стрижки. Спустя ещё двадцать минут Оля навсегда покинет стены квартиры, которые, как ей тогда казалось, надёжно защищали её от пьющей матери и дурной наследственности. К слову, Оля до сих пор забривается наголо, когда начинает испытывать чувство вины за свои поступки. • В следующий раз свежие порезы на Олиной коже появятся после похорон младшего брата. Пьяная мама вслед за неудачной попыткой запрыгнуть в могилу сына упрекнёт Олю за её тяжёлый характер. Мол, нужно было уделять больше времени брату, а не вытаскивать его непутёвую сестру из рук её похотливых любовников. • Смерть матери станет для Оли очередным чекпоинтом. Это уже вряд ли любовь к жизни, но и до пустоты ещё далеко. Оле нужен новый родитель, лезвие и сотни масок, чтобы скрыть от людей существо, которое в тот день вернулось с похорон мамы. • В 2019 году, прогуливаясь по Старой Риге, Оля случайно заляпает мороженым вельветовую рубашку Артёма. Конечно, из-за трудного детства и большого количества кофеина тревожность не позволит ей ощутить этого в моменте, но спустя два года Оля признается в прощальном письме, что тем летом она была по-настоящему счастлива. Каждую ночь перед сном Артём крепко обнимал её хрупкое тело и, разглядывая каждый надрез на её коже, благодарил Олю за ещё один шанс, подаренный его любимому телу. Три месяца Оля будет засыпать только под шёпот Артёма. Сентябрь запомнится Оле запахом жжённых костров и ароматом приторно-сладких духов на его одежде. В ответ на попытку устроить короткую сцену ревности Тёма попросит её отдать ключи и больше никогда не возвращаться домой. Утром того же дня она изуродует свои ноги сувенирным ножом для писем и покинет город ещё до захода солнца. • Казалось бы, хуже и быть не может. Но 2022-ой смог удивить даже Олю: на смену алкогольному угару пришли вещества, а количество случайных связей больше не имело никакого значения. Ребята приносили с собой что-нибудь, что поможет Оле хотя бы на пару часов выскользнуть из надоевшего тела и избавиться от навязчивых мыслей. А ей оставалось только молча на всё соглашаться. В такие моменты в её теле могли находиться все. Все, кроме самой Оли. Она не скрывала, что её заводил смех толпы, в центре которой её тело передавали из рук в руки. И уж точно не скрывала, что оно её главный враг. • Это могло продолжаться до бесконечности. Но в одну из таких ночей Оля случайно зажала пальцем экран блокировки айфона и наткнулась на фотографию, которая два года назад стояла на её рабочем столе: Счастливая розовощёкая девушка целовала молодого человека в подбородок на фоне узкой улочки Старой Риги, — ничего теплее и ярче в своей жизни Оля так и не встретила. Эта мысль станет последней каплей на её пути к непобеждённым идеям о желании избавиться от своего тела. • Скорая приехала вовремя. Сейчас Оля проходит лечение в стационаре: по возможности пишет самоироничные твиты на тему аутоагрессии и изредка созванивается с дальними родственниками. На вопросы о том, как она видит своё будущее, игриво улыбается и отшучивается. Оля пока не готова ответить на все вопросы, потому что боится остаться здесь насовсем.

Вероятно, я тебя выдумал. Уверен, я тебя точно выдумал. Ты могла бы покрываться пролежнями у меня на глазах или нахваливать путинистов, – я бы всё равно видел в тебе надежду и свет. Мне не было никакого дела до отражений, которые отбрасывало твоё тело на зеркальные поверхности этой квартиры. Потому что я выдумал тебя по подобию самых красивых существ. Я выдумал друга детства, сестру и свою будущую жену. Но, к сожалению, так и не выдумал, как со всем этим уживусь.

Дорогие мои! Спасибо всем, кто остаётся здесь. Скоро выйду на связь и принесу что-то новое 🔥

«Плакса». Она всегда знала, что мне важно оставаться в её глазах непоколебимым. Важно смотреть на себя её глазами и видеть в человеке напротив визионера. Я справлялся с этой задачей на ура, но не был уверен, что хочу продолжать. Почему я просто не могу превратиться в облако из чувств и занять собой всё свободное пространство в комнате, если рядом с ней я этого хочу? Если я не могу быть с ней собой, то рядом с кем мне вообще нужно быть? Я хочу говорить тем языком, на котором не принято общаться с особью человека: схватить двумя руками бодлеровские часы и вбить рок и раскаяние в землю прямо у неё на глазах. Задуть солнце и облапать её в утробной темноте этой комнаты, пока подъезды за стеной продолжают отрыгивать людей во мрак доживающего последние дни города. Но на деле мы с ней практически не общались. Обсуждали доставку еды, списки покупок и планы на выходные. Обсуждали хоть что-то, чтобы просто отдохнуть от придушиваний и укусов. Когда мы брали друг друга за руки, меня тут же выворачивало наизнанку. Теплом её ладоней, как мне тогда казалось, можно было питать города или растапливать печи концлагерей. Всё зависело лишь от того, как она сама захотела бы использовать это тепло. А мне и его всегда было мало. — Ты вообще бываешь сыт? Сном, едой, еблей? — Я не хочу с тобой спать. Почему-то думал, что тебе это нужнее. — Да ну. Праздных забирают в ад первыми. Ты же знал? — Это тебе Стендаль подсказал, теоретик? Ты уж меня прости, но Чехову я доверяю больше: без праздности хуй нам, а не личное счастье. — Напиши об этом заметку, плакса. — Нет, теперь все заметки буду писать о тебе. — Не будешь. Ты не любишь писать о слабостях. А напишешь обо мне и все сразу назовут тебя плаксой. — Они и так назовут. — И будут правы. — Может быть. Я не уверен. Для них сейчас правды не существует. Они слишком заняты расчеловечиванием. А в этом деле очень опасно признавать существование правды. Вот пусть и обо мне тогда скажут, что всё там не так однозначно. — Ой бля, а ты и правда боишься, что люди увидят в тебе меланхолика? — Меня больше пугает, что ты называешь себя моей слабостью. Я ещё никогда не чувствовал себя сильнее. — Люди не видят силы в чувствах других, дорогой мой дурак. — А разве уверенность в себе это не чувство? Потому что сегодня я пиздец как в себе уверен. И я ей правда не врал, хоть и произнёс последнюю фразу с издёвкой. Мне не нужно будет прикидываться бездушной машиной, если я принципиально не признаю превосходство бездушной машины над желанием запеть под окном серенаду или выдумать новый стих. Жизнь, конечно, вносит свои коррективы, но этим занимаются и антидепрессанты. Утром меня снова размажет, и я не смогу встать с кровати. А пока мне хотя бы есть о чём говорить. — Уж поверь, провалявшись год без единой эмоции, ты заскулишь от счастья, когда вдруг человек, которому ты небезразличен назовёт тебя плаксой. Надеюсь, что следующая женщина, которая будет держать меня за руку, это оценит. — Я тоже это ценю, — впервые за весь диалог я услышал в её словах что-то похожее на тревогу. — Тебе нет никакого смысла меня обманывать. Можешь и дальше бояться любого проявления чувств, но выкидывать сторис с катетером в руке, когда в очередной раз попадёшь в приёмный покой. Если в этот момент я буду в твоём городе, то обязательно приеду к тебе с мешком клементин, чтобы ты снова назвала меня плаксой.

«Транслируя осень»: Болтовня. Квартира пропахла нашим потом и вишнёвой настойкой. За вечер мы выпили бутылки три. Я лежал на животе, а она гладила мне спину. — Мама всегда говорила, что я должна спать только с мужчинами на класс выше отца. Прикинь? А я с детства хотела экспериментировать с отбросами. Вот бы найти себе байкера или панка. Или барыгу. Ты представь, ебёшься за вес и не паришься. — Ага, но на деле ебёшься со мной за «спасибо». — Сам знаешь, это временно. — Да, знаю. — Неужели ты ни разу не думал, что всё может быть по-другому? — Думал, конечно. Я же не робот. Ты сегодня дважды прокусила мне губу, чтобы это проверить. — Ой, да не ври. Я просто хотела тебя съесть. Или выпить. Да похуй. Лучше бы честно мне всё рассказал. — Я не хочу усложнять, понимаешь? Я в этих вопросах не самый везучий чувак. Я как только начинаю чем-то болеть, мне потом сложно оторвать это от себя. А отрывать приходится постоянно. Я почувствовал, как её ногти впились мне в спину: — Ты же говорил, что ничего не боишься. — Я много чего боюсь. Просто не кричу об этом на каждом шагу. Я, бля, до усрачки боюсь клещей, ветряков и хирургического вмешательства. Но ничего из этого нет в нашей комнате. Нас с тобой тоже в ней нет. Всё, как ты когда-то хотела. Она резко завалилась на спину рядом со мной, повернула голову и уткнулась губами мне в ухо. Капризные интонации сменил её мягкий шёпот. — Я знаю, что ты спишь с кем-то ещё. Знаю, что нам так можно. Но будто бы можно только тебе. Потому что мне противно от мысли, что когда-то я могла такое придумать. Я не знаю их имён и номеров телефонов. Не могу представить, как они смеются и какие наряды они надевают. Но я будто бы с каждой из них спала, понимаешь? — А теперь дай слово, что это не главная причина, по которой я до сих пор тебе интересен, — даже не заметил, как повысил на неё голос. — Заткнись. Я всё это понимаю. Она перепрыгнула через меня и направилась в сторону балкона. — Оденься, там холодно. — Не холоднее, чем рядом с тобой, дурак, — засмеялась, взяла с подоконника сигарету и вышла на балкон. Я приподнял голову, чтобы посмотреть на неё, но в глаза бросилось только предрассветное небо, которое сегодня напоминало мне растущую гематому. С балкона она вышла на носочках, но уже по её взгляду я понял, что разговор ещё не закончен. Да и пусть. Я был готов спорить с ней сутками. А молчать был готов даже неделями. — Кстати, как тебе моё новое бельё? Ты вообще обратил на него внимание? — Что? При чём здесь бельё?, — я искренне охуел от смены риторики. — Вы никогда не уделяете женскому белью должного внимания, но почему-то постоянно пиздите, что мы покупаем его только ради вас. — Кот, мы найдём твоё бельё и я обязательно оценю его отдельно от твоего клёвого тела. Договорились? — Не напрягайся, его оценили ещё до тебя. Тело, думаю, тоже. — Да, и как же это?, — моё любопытство зашкалило. — До отъезда к тебе я заходила в Дану. Хотела взять пару футболок и шорты. В соседней кабинке какая-то женщина примеряла платье, пока её мужик пялился на меня сквозь щель в шторке. Бля, как же он покраснел, когда мы встретились взглядами в зеркале. Я как раз была в этом белье. Я просто улыбнулась и подмигнула ему. Сначала самой было неловко, но потом я вспомнила о тебе. О нашем… Окей, о моём плане. У меня от злости в глазах потемнело, я просто распахнула кабинку и указала ему пальцем на пуфик. И я тебе клянусь, в тот момент я была готова абсолютно на всё. Была бы трахнута в примерочной пожилым, женатым дядькой, потому что так и не разобралась в себе. Потому что не научилась жить эту ебучую жизнь, — первая слеза уже катилась по её щеке. Я начал вставать с кровати, чтобы как-то её успокоить. Но было уже поздно. — Но ничего бы не было. А знаешь почему? Вы только говорите о том, что ничего не боитесь. А на самом деле вы боитесь вообще всего: ветряков, ковида, войны. И больше всего на этом свете вы боитесь женщин. Жён и матерей, любовниц и строгих директрис. Всех, у кого есть или была возможность рожать. В этот момент я уже понял, что наш диалог станет моей новой заметкой.

«Транслируя осень»: Встреча. Не произвели на свет, наверное, ещё того таксиста, который не пожалуется на жёсткий лежачий полицейский или на неправильно поставленную точку подачи в приложении. А мне сегодня везёт. Он в целом недоволен жизнью. Всю дорогу до вокзала жаловался на пиздёж в телевизоре и свою неверную жену. Наши взгляды лишь дважды пересеклись в зеркале заднего вида: первый раз он заглянул в него, чтобы отыскать в моих глазах сочувствие, и второй раз - чтобы убедиться, что сочувствия он не дождётся. И правда, как же так вышло, что по телевизору показывают один пиздёж, а твоей жене присовывает участковый? И не звенья ли это одной цепи, если ты по своей наивности только ближе к пятидесяти стал понимать, что все вокруг хотят тебя наебать? И ты такой не один. Нас миллионы. Но сегодня я не планирую думать об этих списках, потому что мне нужно быть на вокзале вовремя. Мы запланировали встречу на последнюю субботу лета, потому что знали, что осень проведём по отдельности. Потому что мы до сих пор живём в мире, где летние каникулы ни к чему не обязывают, а осень придумана для серьёзных людей, которым не терпится реализовать свои карьерные планы. Да и должного уюта в холодные дни мы друг другу дарить не сможем. Этот союз не про тепло. Летом и так слишком душно, а для осени тепла нужно на порядок больше, чем мы можем выделить силой трения. Такси плавно скользило по серому полотну асфальта, которое сегодня можно было запросто спутать с свинцовым небом, обнимающим девятины окраин. Единственным лекарством от беспросветной серости этого города были яркие витрины бутиков и кислотные вывески заведений, блики которых прыгали по проезжающим мимо автомобилям. Дорога до вокзала не должна была занять больше двадцати минут, но даже за это время я успел потеряться в собственных мыслях и несколько раз обновить новостную ленту: заголовки о новых трагедиях и потерях. В общем-то, ничего нового. О прибытии нам любезно сообщил голос навигатора. Я поблагодарил «рогоносца» за нашу поездку, хлопнул дверью и двинулся в сторону главного входа. Голос из громкоговорителя уже объявил номер пути, на который вот-вот прибудет её электричка. С детства не перевариваю вокзалы. Ненавижу в них абсолютно всё: от стука колёс чемоданов до попрошаек, готовых засосаться с тобой за мелочёвку. От фыркающих поездов и до лениво прогуливающихся по платформам правоохранителей. Но сегодня я готов закрывать на это глаза. Я оказался рядом с нужным вагоном вовремя. Проводница как раз помогала первым пассажирам выйти из поезда. Пожалуй, это был последний момент, когда я ещё мог контролировать тело и мысли. В тамбуре вагона появился знакомый мне силуэт: сердце дико заколотилось, а руки начали искать положение, в котором я буду выглядеть для неё максимально расслабленным. С любой другой эти игры мне бы не пригодились. Я бы честно сказал, что волнуюсь и во всю распахнул объятия. Но она не такая. Она из тех, кто любит людей за безучастность. За осуждение во взгляде и в разговоре. За попытки смотреть сквозь неё. Мы обсуждали эту тему в моменты, когда говорить уже было не о чем. Для нас вообще не было ничего важнее разговоров на заслюнявленных простынях. Правда, признаться в этом никто не спешил. Сам факт наличия травмы она не скрывала, а первопричинами я не интересовался, — это хлеб терапевта. Я уж не знаю, как мне сейчас снова не скатиться в яму из розовых соплей, но её объятия ощущались, как самый надёжный бронежилет. Она обняла меня с такой силой, что грохот проходящих мимо грузовых вагонов превратился в безмятежную мелодию для романтического кино. Из-за разницы в росте могло показаться, что обнимая меня, она пыталась разглядеть мой мозг через ноздри. Но своим взглядом она буквально чеканила своё имя на самых темных углах моей памяти. Это было не больно. Тогда я вообще об этом не думал. Меня больше волновало то расстояние, которое оставалось между нами даже в моменты самых крепких наших объятий. Но это всё моя профдеформация. Давно себе в этом признался: «чем грубее меня выебет новый день, тем краше будут заметки».

Без её красоты весь мир вокруг безвозвратно тускнел. Майские закаты впечатляли не больше фонарей у подъезда, а звёзды не рассказывали ничего нового. Они только пугали меня невообразимым масштабом космического цикла, где весь наш мир — секундное помутнение в глазах чёрной и безразличной вселенной. Так проходили недели и месяцы, так я постепенно открывал для себя пустоту.

«Чудеса не живут за решёткой желаний серьёзных людей». Выдавил из себя эту фразу и потянул фужер к пересохшим губам. Вечерний город сбросил официальный наряд, а над верандами ресторанов зажглись первые огоньки. Вид на центральные улицы заставляет проводить всё свободное время на балконе. Я бесконечно люблю этот город, прожил в нём большую часть своей жизни. Конечно, тогда всё было не так: я много работал, писал и только мечтал о выходе в люди. Лепнину заменяли облезлые стены хрущёвок, а дворы-колодцы казались порталами в другие миры. Так всё и есть. Вот он – один из других миров, который когда-то казался чужим: на этажерке терпеливо ожидает Гюго, а в уборной милая спутница примеряет наряд для вечерней прогулки. Я пишу эту заметку и тоскую по тёмному лесу, где мог бы и дальше мечтать о сегодняшнем дне.

«А смысл». Ещё вчера я точно знал, чего хотел. Но сегодня наступил новый день: смыслы вчерашнего дня меня больше не волнуют, а новые я давно не генерирую — незачем. Безразличное «завтра» неизбежно поднимет нас с кровати, и мне точно придётся собирать себя заново. Я начинаю с плей-листа: он задаст темп новому дню и поможет подобрать одежду по настроению. Зайду в директ и выберу человека, которому мне искренне захочется написать. Может, это будет близкий друг, с которым нас разделяют тысячи километров и нескончаемые споры по поводу последней экранизации Лавкрафта. А может, я предпочту ему весёлую БДСМщицу, которой полночи напролёт буду объяснять, что искать барыг опенколлом — не самая лучшая из затей. Она снова начнёт упрекать меня за «вторичность» моих заметок, а я с невозмутимым лицом продолжу пить вино и разглядывать её партаки. Меня это правда не задевает, скорее заводит. Ты, конечно, видела жизнь из окна отцовского крузака и даже знакома с Гессе, если сейчас цитируешь композитора Куна и безапелляционно утверждаешь, что нельзя избавиться от страданий, излив свою историю на бумагу. Но в моей системе ценностей ты вряд ли станешь авторитетом или равноправным партнёром. И уж точно никогда не будешь соавтором. Ты — девочка, недолюбленная своим отцом. Именно поэтому мы здесь собрались. Это главное обстоятельство, которое сделало наши встречи возможными. Я говорю об этом с любовью и знанием дела. Иначе бы ты никогда не обратила на меня внимания. Типичные травмы, которые я притягиваю к себе магнитом. И здесь уже ничего не поделать. Сама всё прекрасно знаешь и выпрашиваешь по капле тепла от каждого встречного грубияна. Но соавтором ты не станешь. Вот если бы выпил водки с Венечкой Ерофеевым, то точно послушал бы его лекции о «вторичности». Часто думаю о том, что сказала бы Ника Турбина, если бы увидела меня сидящего на подоконнике пятого этажа. Но с тобой мне круто и без «процессов гниения». День начался с Аквариума на виниле, а значит, я обойдусь одиночеством. Из открытого настежь окна в квартиру проник майский ветер, захвативший с собой запах сирени. Всё помещение окутал влажный весенний воздух, который оставил мурашки на моём теле. Да, день начался ближе к вечеру, но уже наделил меня новым смыслом. Я безумно хочу истоптать этот город, задевая плечами лепнину незнакомых домов. Сегодня я вижу в этом особый смысл, потому что «завтра» все эти смыслы будут не теми. Буду не тем и я.

Буду благодарен каждому💎 https://t.me/boost/insidesuomi

«Привычки». А я ещё никогда не встречал такого красивого тела и настолько гниющей в этом теле души. Казалось, что если я вставлю в неё пальцы, то запачкаю гноем все простыни и пододеяльник. Так я представлял каждую травму и надлом в человеке, когда мы оставались наедине. Сама близость с ней воспринималась психикой, как что-то враждебное для каждой клетки моего организма. Но разрыв дистанции между нами всегда обходился ещё дороже. Поэтому нам было так важно сохранять этот мерзкий союз.