Пепел Грамши

В этом году все дороги вели меня в Рим — провидение ли это или причудливые расписания авиакомпаний (уверен, что первое) — но однажды я пообещал себе прожить здесь хотя бы год, а пока при первой возможности сажусь на поезд в Фьюмичино и еду сливаться с этой великой архаикой. Я научился не брать дорогой поезд до Termini. Сажусь на обычный пригородный и доезжаю до Roma Trastevere. На пыльной привокзальной площади быстро пью кофе, медленно расплачиваюсь с кассиршей — ведь в Италии есть эта особая должность распорядителей кассы, чем-то напоминающих будочниц и будочников московского метро. На площади Бьондо Флавио беру автобус до моста Гарибальди: здесь обычно начинается моё блуждание по Трастевере. В августовский полдень уже невозможно находиться на открытом солнце, и на улицах остаются сумасшедшие и американцы. На набережной Тибра звон цикад и крик попугаев смешиваются в раскаленном воздухе с отзвуками ambulanza. На склоне Яникула мне кажется, что Рим похож на райский сад, в котором Адам и Ева умерли от обезвоживания. Теряюсь на пустынных мраморных лестницах Палаццо Корсини. Это одна из самых гениальных галерей на свете: куратору и идее кураторства здесь буквально плюнули в лицо, и в огромных залах барочного дворца редкий посетитель оставлен наедине с сотнями первоклассных полотен, покрывающих стены в абсолютно случайном порядке, среди которых мелькает и Рубенс, и Ван Дейк, и Рибера... Моя любимая тратория благоразумно закрылась на ferragosto. Я не дам вам адрес, даже не просите. Спросите приватно и может быть я отвечу. Может быть. Микроскопических (нано?) размеров нонна готовит там соуса в кастрюлях вдвое выше неё, готовит артишоки по-римски и по-еврейски, готовит великолепный бразато. Здесь обстановка столовой в католической школе, домашнее вино наливают в домашние стаканы, и даже паста выглядит совсем не так соблазнительно, как ей положено — макароны и шлёпнуто чуть соуса сверху — но поверь мне, читатель, это абсолютно гениально. Абсолютно. Я пообедал в другом хорошем месте. Но всё же расстояние от самого хорошего до гениального — гораздо больше, чем от самого плохого до самого хорошего. Несмотря на изматывающую жару, на площади Санта-Мариа-ин-Трастевере оживлённо: кого-то хоронят. Роскошный катафалк «Мерседес» теснит пузатый грузовик. Из грузовика выгружают свежую рукколу и сицилийские помидоры.

Чтобы два раза не вставать (хотя кого я обманываю). Цинично-капиталистический характер всей этой движухи даже не скрывается. OpenAI в своем жизнерадостном постинге сразу называет цену вопроса — 2к доллáров, как говорил мой школьный учитель математики, стоило бы решить эти задачи. Завтра токены покрупнее, но по пять. Далее. Вроде как раздают сто тысяч бесплатных подписок на флагманскую модель рисерчерам по всему миру, но податься могут не только лишь все. Во-первых, есть сами знаете какие страны… Во-вторых, даже во Франции выбрали только элитные парижские университеты — PSL, X и т.д. Мораль? В постгуманизм возьмут не всех. А нам не очень-то и хотелось…

Вероятно, у меня неплохая интуиция на задачи, которые будут сделаны в ближайшее время. Буквально два дня назад думал, что должны найти пример несофической группы. Это знаменитый вопрос Громова и одна из главных открытых проблем теории групп. Была. Конструкция, судя по всему, использует малоизвестную статью 1962 года по теории колец малоизвестного американского алгебраиста William G. Leavitt. И сколько таких раскопок ещё впереди…

Интересно, как скоро образуются сообщества математиков-луддитов? Злые языки, правда, поговаривают, что AI просто передоказал какой-то важный результат Дюминиль-Копана (предыдущий филдсовский медалист, если что) в более общем виде и гораздо более простым способом…

Брайан Грин на церемонии открытия ICM рассказывает забавное: Джеймс Гарфилд, двадцатый президент США, за пять лет до вступления в должность опубликовал в New England Journal of Education оригинальное доказательство теоремы Пифагора. А начинается всё фразой "...we think it something on which the members of both houses can unite without distinction of party."

эффектно вышел в окно возможностей

Интересно, как скоро образуются сообщества математиков-луддитов? Злые языки, правда, поговаривают, что AI просто передоказал какой-то важный результат Дюминиль-Копана (предыдущий филдсовский медалист, если что) в более общем виде и гораздо более простым способом…

встречаемся в русишес ресторан «Жар-Птица» я буду в перьях центре зала

Венский пивоавтомат не выдал мне пиво. Восстание машин.

коротко о планах на вечер

коротко о планах на вечер

friendly reminder

в моменте, нареч. (зумерск./инфоцыганск.) 1. «В тот (или данный) момент» Пример употребления: В моменте у нас была селёдка на стопе (юная официантка кафе «Борщ», г. Ереван)

В день независимости Армении я поедал круассан-тирамису — изысканнейшее блюдо, способное оскорбить одновременно и итальянцев, и французов, — в одном из кафе города Ереван. По сравнению с промозглым февралём в этом кафе поменялось довольно мало. В дальнем углу все так же сидит сумасшедшего вида релокант; он постоянно пьет кофе, крутит бумажки и задумчиво смотрит в ноутбук; иногда делает страшное лицо и щелкает пальцами, беззвучно смеется. Перестав смеяться, он долго смотрит на себя в зеркало. Свита делает короля, а город делают городские сумасшедшие. Это люди-маяки, причем не только в пространстве, но и во времени. Скажем, у железнодорожного вокзала Базеля я много лет наблюдал паренька, который исполнял ровно один нехитрый трюк — подбрасывал в воздух небольшую тарелочку. Стоит отметить, что со временем он усложнил репертуар и научился хлопать в ладоши или даже ловить тарелочку, поворачиваясь на 360 градусов. Это принесло свои плоды и несколько месяцев назад я уже не увидел юношу у вокзала, зато встретил его в городе; он был хорошо одет, имел наручные часы и новенький телефон, что доставило мне, стыдно признаться, немало грусти. Другой пример: у моей съемной квартиры в Париже была автобусная остановка, на которой лет пять жила одна и та же sans domicile fixe, по-простому бомжиха, и каждый раз проходя мимо этой остановки, я испытывал не только жалость, но и, увы, скрытое удовлетворение, ибо эта сан домисиль была странной константой неспокойных лет. *** В феврале тут скользили люди, а на деревьях и крышах домов из розового туфа лежала холодная белая субстанция; говорят, такой зимы не было пятнадцать лет. Грязные такси то и дело выныривали из ледяного тумана, и на дорогах лежали собаки, на которых падал крупными хлопьями снег; на улицах продавали шерстяные носки и рыбу, замороженную тут же в сугробах. Сугробы растаяли, но под ними оказалась райская алыча, облепиховые деревья и розы – вот такой он, летний Ереван. Мы снова пошли за книгами к Араму А. Его книжный магазин больше похож на небольшую, но довольно изощренную домашнюю библиотеку. Местная богема потягивает кофе, курит на веранде; в день независимости за богему отдувался художник Самвел из Лос-Анджелеса. Помимо картин, он делает сексуализированные перфомансы на тему мировой политической обстановки. С Арамом можно часами обсуждать любимых (и, что ещё более важно, нелюбимых) писателей; от него решительно невозможно уйти с пустыми руками — качество немаловажное для книготорговца. В первый раз я забрал старое советское издание Акутагавы, во второй — «Вещи» Перека и что-то из Антуана Володина, в третий раз взял Ежи Косинского и «Сады» Юнгера, а вчера новый сборник стихов латвийского поэта Семена Ханина, замысловато — дизайнерски! — изданный здесь за углом, на проспекте Маштоца, несколько дней тому назад. В свободное от работы время Арам берет друга-следопыта, ветерана карабахских войн, и идет искать могилу М. Агеева на еврейском кладбище Еревана. Кстати, про «Роман с кокаином» я тоже узнал именно от него. *** На платформе железнодорожного вокзала из старых динамиков играет Азнавур. Ни в феврале, ни в мае я не увидел тут ни одного поезда, но старожилы уверяют, что иногда приходит состав из Тбилиси. Висит предвыборная агитация, рядом с Н. Пашиняном — кандидат в костюме человека-паука. Армянам предстоит нелегкий выбор. В подземном переходе пахнет клубникой и продают все, что обычно продают в подземных переходах. У ведер с огурцами и шелковицей спит беременная сука. Пакую чемодан. В нем будут лежать две белые рубашки, солнечные очки, стопка новых книг, две упаковки конского щавля, чабрец и наивный рисунок Стаса Жицкого, купленный накануне. Следующая остановка — лето.

По долгу службы мне теперь приходится оценивать досье кандидатов, поступающих в нашу богадельню. За последний месяц я просмотрел около 120 мотивационных писем — и вот мои любимые места. Для контекста: эти люди подаются на программу по информатике. *** В личном плане я занимаюсь боксом на соревновательном уровне, а также играю в шахматы. Эти занятия научили меня упорству и стойкости перед лицом трудностей — качествам, которые я хотел бы применить и развить в вашем учебном заведении. *** Я начал с работ по кастрации кукурузы — физически demanding занятия, которое научило меня дисциплине, выносливости и строгому соблюдению инструкций. *** [письмо целиком, номинация лучший plot twist] Игра за Fath Union Sport — один из лучших клубов первого дивизиона в Рабате — стала одним из самых значимых опытов в моей жизни. Будучи центральным защитником, я понял, что футбол — это гораздо больше, чем просто игра: это жизненный урок, в котором каждый пожинает плоды того, что посеял. С годами я осознал, что достижение целей требует концентрации, труда, постоянства и настойчивости. Я научился разбивать каждую большую цель на небольшие конкретные шаги и ежедневно продвигаться вперёд. Совмещать спорт и учёбу тоже было непросто. Но футбол уже научил меня, что не существует «лёгкого» и «трудного» — есть только «натренированное» и «ненатренированное». Я горжусь тем, что никогда не жертвовал одной своей страстью ради другой: я продолжал заниматься и учёбой, и футболом с полной самоотдачей. Глядя в будущее, я хочу получить университетский диплом в области информатики — моей цифровой страсти.

Хотят ли русские войны зумеры сэксу?

Из Марселя я отправился в Ниццу, а из Ниццы — в Братиславу. В Братиславе, в соответствии с известной шуткой "Что надо сделать первым делом в Братиславе? — Сесть на автобус в Вену", — я сел на автобус в Вену. Автобус прибыл аккурат к вечернему представлению в Опере, куда я отправился со всем своим барахлом к великому неудовольствию пожилого гардеробщика. В салумерии напротив, где было принято решение закусить, мы подсели к немолодой паре. Они говорили по-французски, хотя никто из них не был французом, но был у них, клянусь, следующий диалог: — … а он ещё работает в кино? — В кино?! Нет, он всё ещё работает на кладбище. *** Последний раз я стоял в штех-партере ещё будучи студентом. Кажется, это была "Леди Макбет" Шостаковича, и Вена казалась мне буржуазной и очень недоступной, но мир был открыт и я был открыт миру, а потому деньги имели третьестепенное значение. Так я думал в предвкушении "Воццека", хотя "предвкушение" не вполне подходящее слово для этой модернистской оперы Берга, по крайней мере получать эстетическое удовольствие в этот вечер я не планировал. Впереди меня стоял человек с замусоленной партитурой, по которой он медленно водил таким же замусоленным пальцем. Это был студент и он был молод, но выглядел он как постаревший Дени Лаван. Справа встали два долговязых господина; они имели наитипичнейшую немецкую внешность, то есть были похожи на канцлера Мерца. Обоим подошла бы военная форма. Погас свет. Через двадцать минут сзади меня раздался звук падающего тела, началась возня, захлопали двери: то ли духота, то ли сила искусства. Студент впереди начал отчётливо мычать, а его лицо стало ещё более напряженным; палец нервно дергался в направлении оркестра. Сцена неистово вращалась, разгоняя безумие Воццека; он галюцинировал и представлял свою жену, Мари, во всех позах и со всеми мужчинами их небольшого города. Студент впереди меня начал бить себя кулаком в грудь. Воццек зарезал Мари. «Sie ist tot», пробасил затем Воццек, держа мёртвую жену на руках. Два Мерца справа от меня засмеялись; взошла красная луна. Дальше короткая истерика, паранойя, катарсис. Студент перестаёт мычать, но выражение его болезненного лица таково, словно он сам вот-вот вытащит нож. Воццек топится в кровавой воде, следующую минуту его труп медленно возносится над сценой и, наконец, исчезает. Мальчик, потерявший отца и мать, в немом крике хватается за голову, два Мерца расплываются в улыбке. Звучат неуверенные аплодисменты.

Провожу вечер в лондонском институте математики, замдиректор которого (этнический китаец, профессор Оксфорда) учит русский.