light plexus | art & history

описание

арт-блог сценариста и продюсера с иллюстрациями и рассказами об истории россии и мира ✨️ вк: https://vk.com/light_plexus_art

← к каналу @light_plexus

684

подписчиков

Охват к подписчикам

30,0%

ERR

Реакции к просмотрам

15,32%

726 на 23 постов

Пересылки к просмотрам

1,39%

Постов в день

1,3

всего 25

Где отзываются чаще

доля реакций к просмотрам

13 авг.одна из самых странных и чарующих книг из моей рубрики/подборки «что живёт в моём шкафу» — книга, в которую сложно поверить. ведь «страстоцвет» ольги кушлиной это история серебряного века, но рассказанная через... цветы, что стояли у людей на подоконниках 🍀 формально в основе книги поэзия конца XIX — начала XX века, а потом и рождение модернизма. но автор не идет дорогой из литературных кружков, манифестов и великих имен, потому как что там эти имена, когда есть они — растения! и подоконники. примерно в это же время, когда общество пылало и охотилось за создателями мистической черубины де габриак, европейские, а следом и петербургские дома охватил plants-boom. орхидеи, пальмы, фикусы, азалии, пассифлоры и прочая экзотическая зелень стали модой, признаком достатка, частью интерьера, предметом страсти — а потом проросли в слова и литературу, созданную из них. цветок у ольги кушлиной это не унылое школьное «автор использует образ цветка как символ любви», а целая плеяда смыслов — от репутации, цены и истории появления в петербурге до круга хозяев и культурных ассоциаций. орхидея могла рассказать о декаденте не меньше, чем его стихи, а подоконник, на котором она восседала — о человеке и эпохе так, как не смогла бы и политическая газета. «страстоцвет» — восхищающая сознание книга. потому что не так трудно писать о людях, чем о том, что их окружало, особенно, когда своей авторской целью выбираешь мелочи. платье, чашка, рецепт или цветочный горшок — такие же творцы истории, часто незаметные, но и самые «говорящие» о том, кому они принадлежат. и в книге «страстоцвет» они главные герои на каждой странице.29,71%
5 авг.я ехала в автобусе до метро и случайно увидела в телефоне милой девушки арт с акселем 😭 а потом она прочитала пост и поставила сердечко 😚 (да, подглядывать нехорошо)27,44%
13 авг.«мария-антуанетта» софии копполы — торжество рюшечек и оборочек на фоне драмы королевы внутри драмы целой страны. «корсаж» мари кройцер — средний палец байопикам, потому что хронология вышла из чата, зато зашла императрица сисси со всеми её страхами и демонами. «дюбари» романтизирует каждый царственный чих, и поэты XVIII века бились бы за этот фильм насмерть, потому что он о жестокости и любви, жестокой любви и любовной жестокости. сейчас я и сама автор. пишу сценарии для фильмов с поддержкой и датой проката, но бесконечно думаю о них — маленьких документальных деталях, которые вдруг ломают дистанцию в сто или четыреста лет. и с этой же мыслью пишу все свои посты, книги (хотя этот вечный процесс я без понятия когда закончу) и сценарии. мне нравится шутить, рассказывая о сложном, и через слова-детонаторы превращать героев в осязаемых — чтобы однажды, когда я смогу всё это снять, кадр передал холод и отчаяние якоба, мёрзнущего в переходе по болотам. чтобы у него были некрасиво красные щёки, сопливый нос, усталость в теле, белизна и грязь сорочек, а потом — блеск доспехов, обветренная улыбка и нагло вьющиеся кудри. чтобы михаил, громыхающий, настаивающий и запарившийся от мотаний на своём быстром коне, казался могучим атлантом, расправившим плечи, а ещё — человеком, безудержно любящим собак. чтобы в этом была поэзия его отношений с якобом, его полной противоположности, который любил котов. ведь, вернувшись в швецию, он заселил ими свои поместья и жаловался в письмах акселю на недостойное поведение кота элефантена (в честь корабля), кота риксдага (в честь парламента), и даже самого гадливого кота василия. и это ведь смешно и для поста, и для книги, и для фильма: шведский полководец называет кота василием в память, вероятно, о московском царстве и человеке, который им правил. и именно в этом — человеческом, смешном и приземлённом — мне кажется, живёт та самая любовь, которая заставляет нас спустя четыреста лет думать о тех, кого уже нет и кого мы никогда не встретим. и святая обязанность автора — эту любовь зажечь. ведь прекрасные декорации можно построить и потом.27,11%
1 авг.сама нарисовала — сама любуюсь — сама хочу отпечатать закладочки/карточки/что угодно, потому что не могу налюбоваться выражением лица 🌸25,39%
13 авг.порисовала якоба и михаила, пока переживала очередной тревожный выхлоп — и о работе, и о строящемся доме, и о деньгах, и снова о работе, где я и историк, и фотограф, и пограничник, и даже на баяне играю. но вместо трагической иллюстрации с прорисовкой узоров, которая гиперфиксирует меня и приглушает внешний мир, самовоспроизвёлся такой почти-скетч. мне кажется, он милый и забавный, с полным беспределом в линиях, ради которого я даже частично изменила собственному стилю. зато в нём есть эмоции, почти как в комиксах, — а ещё мысль, которую я крутила в голове, пока боролась с душевным землетрясением. эта мысль выбила бы почву из-под ног меня 16-летней. потому что тогда моей религией была кричалка: «зачем вы переносите событие, произошедшее осенью, на весну, зачем у вас герой на пять лет старше исходника, зачем вы делаете сцену, которой точно не было в реальности?» — ну, в общем, всякими разными словами я ругала нехороших сценаристов и режиссёров, чьи исторические фильмы и сериалы были сделаны не по канонам истории. такая детализированная скрупулёзность коснулась не только байопиков, но и экранизаций. в двенадцать лет я прочитала «гордость и предубеждение» на английском и возвела памятник сериалу 1995 года, где колин ферт сыграл чопорного дарси, а дженнифер эль — гордячку элизабет. меня восхищали пять часов отборного следования джейн остин, строгость в антураже, диалогах и даже антиголливудских физиономиях. а ещё, о боже, я посмотрела сто часов обсуждений с авторами о том, как они добились такой правдивой правды в картинке. а моя мама любила фильм 2005 года с кирой найтли и мэтью макфэдьеном и никогда не осуждала мою воительность — хотя я очень громко вопила, что она ничего не понимает, авторы накосячили во всём, до чего дотянулись, и соответствия эпохе там нет. но потом я выросла, прожила, пережила, посочиняла книжки, поснимала первые фильмы и стала смотреть иначе. весь этот творческий дискурс провёл во мне черту, по одну сторону которой остался исследователь (каким я хотела быть), а по другую поселился автор (каким я хотела стать) во всём многообразии этого слова. я полюбила фильм 2005 года с нежной кирой и трогательным мэтью — за все его несовершенства, разнокалиберную музыку, плотные монтажные склейки, актёров с неподходящими лицами, а ещё за авторство, вдыхающее жизнь. и можно как угодно относиться к этой версии (я знаю массу поклонников и ненавистников), но, став старше, я увидела в ней главное: она дышит и остаётся живой в каждой своей секунде. сериал 1995 года всё так же прекрасен — как то моё начало, с которого я научилась замечать детали. но он прекрасен как фотография вкуснейшей булочки шу. а фильм 2005 года — вкуснейшая булочка шу на тарелке, от которой можно откусить. с изменением мировоззрения я изменила и отношение к истории. мне экстатически нравится, когда в байопиках про XIX век у народа правильные сапоги, украшения и кудряшки не как после химзавивки. но это ничего не стоит, если герои там — памфлеты и панегирики, вынужденно проживающие то, что мы и так знаем по их биографиям. я думаю, простительно событие, перенесённое с осени на весну, герой на пять лет старше исходника и сцена, которой не было в реальности. простительно, когда эти условности улучшают восприятие зрителя и помогают ему поверить в тех, кого он никогда не встретит. положа руку на сердце, мы смотрим исторические фильмы ради жизни людей, а не ради персонажей в красивых декорациях и битвы комментаторов о том, какой там в кадре стул — 1750-го или 1760-го года. самое сложное, впрочем, — баланс. ведь «сделать исторического героя современным» и «сделать исторического героя живым» вообще не одно и то же. и стул для 18 века желательно не брать из 19, но какая уже будет разница, если перед камерой — актёр, произносящий написанный текст. картинка может быть самой правильной и достоверной, но укусить её не захочется.24,16%
1 авг.Аристократ, мечтатель, канцлер — Аксель Оксеншерна превратил Швецию в великую державу, которую не успел показать тому, ради кого её построил. Господин канцлер Аксель Оксеншерна не выигрывал сражений, не водил кавалерию в атаку и не погибал среди дыма и пушечного огня. На большинстве портретов он образец-идеал-икона государственного чиновника XVII века: тяжёлый дублет, церемониальная лента, воротник-поднос с кружевом и взгляд человека, который знает ваше родовое древо лучше вас самих. Вполне возможно, что и да, потому что у Акселя была исключительная способность досконально помнить тысячи знаков с пробелами. Судя по тому, что процесс шел под музыку, память эта была эйдетической. И, наверное, наследственной, что видно из переписки с родственниками матери. Через руки Акселя более сорока лет проходили дипломатические письма, военные донесения, назначения, налоги и письма. Очень много писем, особенно от короля Густава II Адольфа, который дал Швеции победы, а сам Аксель, его лучший друг, — стабильность, позволившую этой Швеции пережить своего короля. В ее управлении Аксель и Густав, канцлер и король, смэтчились на полной противоположности, в которой минус одного становился плюсом другого. Аксель и Густав породили совершенный политический союз. Но как и во всех таких союзах, кто-то всегда умирает первым. Впрочем все истории начинаются с рождения — с 1583 года, когда Аксель, едва не убив свою мать, появился на свет божий в уппландской усадьбе Фонё в заливе Экольсундсвикен. Аксель не ошибься с выбором семьи, ведь «Оксеншерна» были даже не семьей, а целым кланом — богатейшим, старейшим и влиятельнейшим во всей Швеции. Оксеншерны и родственники матери Акселя, Бельке, из поколения в поколение занимали высокие места в Государственном совете, управляли землями, возглавляли епархии и участвовали в борьбе за престол. Это была знать, которая не прислуживала королю, а считала себя одной из опор королевства — и потому оставляла за собой право спорить с монархом. Когда отец Акселя умер, ему было четырнадцать лет. Мать справедливо рассудила, что детям негоже сидеть дома и отправила Акселя с его братьями учиться в немецкие протестантские университеты — Росток, Виттенберг и Йену. Там будущий канцлер изучал право, богословие и государственное управление, научился курить, как еще не изобретенный паровоз, и разбираться в вопросах религиозного спора — новой европейской политики. Швеция его юности не походила на ту грозную северную державу, которую через несколько десятилетий увидит Европа. Это было малонаселённое королевство с ограниченными доходами, зависевшее от рудников, торговли металлами и удачи (или неудачи) собрать людей и деньги на войну. Швеция одновременно соперничала с Данией за господство на Балтике, воевала с Русским царством и оспаривала польский престол у католической ветви династии Ваза. Внутри самой страны страсти тоже кипели вкусные — королевская власть и аристократия топили за будущее, но каждый выставлял не самые удобоваримые условия. Корона нуждалась в дворянах, но боялась их самостоятельности; дворяне служили государству, но не хотели превращаться в послушных придворных. Аксель Оксеншерна был плоть от плоти этого странного мира, где сильная Швеция не означала неограниченную власть короля, должна была держаться на законах, Государственном совете, образованных чиновниках и распределении полномочий. Честолюбивому Акселю такой мир подходил. Ведь кто, как не он, сын своего отца, члена Риксрода (Госсовета), мог возглавить политическую элиту Швеции? Но Швеция все еще была королевством, а каждое королевство хочет себе самого помпезного короля. Чтоб вдохновлял, поощрял. И впечатлял. Вернувшись из Германии, Аксель поступил ко двору короля Карла IX, выполнял его дипломатические поручения и вскоре ужом пролез в Государственный совет. Акселю исполнилось 27 лет, и планы он имел грандиозные. Настолько, что первым пунктом стал Густав Адольф — 16-летний принц, наследник Карла IX. Принц Густав был бодрым костром, полным желания стать кем-то нереальным. Одним словом — навести королевскую суету. А где суета, там должен быть и лидер.22,66%
1 авг.Густав сыпал идеями быстрее, чем окружающие успевали их осмыслить. Ему были тесны возраст, придворные церемонии и сама тогдашняя Швеция. Он хотел возводить города, реформировать армию, воевать, торговать и менять страну сразу по всем направлениям. К такому характеру руку приложил сам Карл IX, когда науськал сына учиться, овладеть немецким, нидерландским, французским, итальянским, латинским, а еще русским и польским языками. Густав был талантливым принцем, но не знал, каким станет королем. Не знал, что будет со страхом назван врагами «Северным львом», а после ими же с насмешкой «Снежным королем», который растаял в немецких землях. Аксель всего этого не знал тоже, но решил за Густава каким ему быть для своего удобства. Густав осматривался с кем придется иметь дело, Аксель растирал руки, а потом грамотно раскинул карты — его острый ум и такой же острый язык понравились стремительному Густаву. Дело оставалось за малым — втереться в доверие, обаять, стать незаменимой путеводной звездой для принца и выбрать за него его курс. Аксель щедро потратил время — и не добился ничего. Ведь управлять Густавом было все то же, что лодкой, попавшей в шторм и плывущей против течения. Аксель сменил тактику. Стал внедряться иначе — через многочасовые споры во имя правды, истины и просто интересных дискуссий. Аксель очень-очень старался, но получил необычный результат. Расчёт превратился в уважение, уважение — в доверие, а доверие — в дружбу. Густав мыслил победой, Аксель — дорогой, по которой им к ней идти. Совершенно разные, они подошли друг другу и оба стали штормами, бушующими каждый в своем заливе. В 1611 году Карл IX умер, а 17-летний Густав вместе с короной унаследовал несколько войн и почти пустую казну. К жалости деятельного Густава, по существовавшим тогда правилам он не считался достаточно взрослым для самостоятельного правления. Аристократия согласилась признать его совершеннолетним, но потребовала уступок: молодой король обещал советоваться с Государственным советом и соблюдать привилегии знати. Густав огляделся. И выбрал на роль канцлера Акселя, который поддерживал, спорил, успокаивал, и был уже своим. И вот так по воле судьбы, расчета и дружбы Аксель стал канцлером — и оставался им до самой смерти в 1654-м. Но все же дружить с принцем и дружить с королем — не одно и то же. Густав Адольф все воспринимал в штыки и был склонен решать политические вопросы исключительно на поле боя. Аксель умел считать и был вынужден осторожничать, экономить, искать союзников, думать о снабжении армии и о том, что останется от победы после завершения похода. Когда Густав требовал невозможного, Аксель отвечал, сколько это невозможное будет стоить. Они спорили о войнах, налогах, дипломатии и границах королевской власти, однако их разногласия не разрушали союз — напротив, превращали королевские замыслы в исполнимую политику. Первые результаты появились ещё до вступления Швеции в Тридцатилетнюю войну. Мир в Кнёреде завершил тяжёлую войну с Данией, Столбовский мир 1617 года отрезал Россию от прямого выхода к Балтике, а Альтмаркское перемирие 1629 года принесло Швеции контроль над рядом прибалтийских портов и важными таможенными доходами. Густав Адольф реформировал армию и вёл её в бой, но за армией стояла система, способная собирать налоги, закупать оружие, вести переговоры и превращать победы в договоры. Густаву эта система не принадлежала, но он не возмущался. Аксель хорошо справлялся и без него. Когда в 1630 году Швеция вступила в Тридцатилетнюю войну, а Аксель отправился вслед за королём в Германию, в их с Густавом прочном союзном мире наметилась трещина. Густав Адольф мечтал создать под шведским руководством прочное объединение протестантских земель, а его канцлер должен был договариваться с князьями, которые хотели шведской защиты, но не шведской власти, находить деньги для армии, зависевшей от постоянного движения, и удерживать коалицию, где почти каждый союзник преследовал собственные цели. Оксеншерна воевал письмами, договорами и кредитами — оружием менее заметным, но не менее необходимым, чем пушки. И часто надолго расставался с королем, чем превратил трещину в разлом. Разлом случился 6 ноября 1632 года, когда при Лютцене шведская армия сразилась с войсками Валленштейна. Не имея под рукой строгого Акселя и не послушав своих военачальников, храбрый Северный лев Густав Адольф нацепил красный замшевый колет и самолично повел свое войско в атаку. Густав страдал прогрессирующей близорукостью, и оказался отделен от своих в дыму и плотном тумане. Он получил тяжелое ранение в левую руку от пули или удара, выпустил из рук саблю и потерял управление конем. Тогда имперский офицер католических войск Мориц фон Фалькенберг выстрелил Густаву Адольфу в спину из пистолета. Раненый Густав упал с лошади, после чего был добит вражеским солдатом. И был найден шведскими драгунами спустя много дней. Аксель узнал о смерти Густава не на поле боя. Между ним и телом Густава лежали дороги, гонцы и несколько часов, за которые Швеция уже успела победить и осиротеть. Между ним и телом Густава лежали двадцать лет безумных замыслов, превращавших Швецию в победительную державу, которая понравилась бы им обоим. Густав всю жизнь бежал вперёд, но теперь оторвался настолько, что Аксель больше не мог его догнать. Войну, впрочем, никто на паузу не ставил. Враги Швеции по очереди стали проверять, как долго она продержится без короля — с одним растерявшимся канцлером-регентом при шестилетней королеве Кристине. Кристина была единственным ребенком Густава, которой сословие Швеции присягнуло на следующий год после ее рождения. Они обещались считать её — если бы король умер, не оставив мужского потомства, — законной наследницей престола. Все так и вышло и со смертью Густава малолетняя Кристина стала королевой — любимой дочерью обожавшего ее отца и ненавистной дочерью проклинавшей ее матери. Пока война набирала обороты, Оксеншерна принял на себя все руководство шведской политикой, удержал армию и начал собирать вокруг неё новый союз. Весной 1633 года он созвал протестантских князей в Гейльбронне и сделал то, чего никогда не смог бы добиться одной своей фамилией: шведского аристократа без короны признали руководителем целой германской коалиции. Гейльброннский союз объединил протестантские государства юга и запада Германии, обязался содержать общую армию, а Оксеншерна получил право направлять её военную политику. Франция возобновила денежную помощь, причём субсидии теперь шли непосредственно Швеции. Густав мечтал возглавить протестантскую Европу как король-полководец, и Аксель пытался сделать это вместо него — договорами, деньгами и правом последнего слова. Но все же эта война была уже без Густава – князья наступали и требовали, солдаты ждали жалованья, союзники обещали больше, чем собирались дать. В 1634 году шведы потерпели тяжёлое поражение при Нёрдлингене. Гейльброннский союз начал распадаться, немецкие протестанты один за другим пошли на соглашение с имперской армией, а Швеция лишилась части территорий и доходов, которыми прежде кормила войну. Оксеншерна оказался среди неоплаченных, почти взбунтовавшихся войск и однажды сам стал их пленником. Но даже тогда не вывел Швецию из Германии. Вместо отступления Аксель окончательно втянул в войну Францию. Католический кардинал Ришельё и протестантский канцлер Оксеншерна не испытывали друг к другу религиозного восторга, зато одинаково не хотели победы Габсбургов. Французские деньги, а затем и открытое вступление Франции в войну позволили Швеции удержаться после Нёрдлингена. Война Густава перестала быть походом одного Снежного короля и превратилась в общеевропейскую борьбу, которую уже невозможно было закончить единственной битвой. Лишь в 1636 году, через четыре года после смерти друга, Оксеншерна вернулся в Швецию. Там его ждала десятилетняя Кристина и государство, которым от её имени управлял Регентский совет из пяти высших сановников. Аксель занял в нём главное место и начал готовить Кристину ко власти — объяснял ей устройство Швеции, международную политику и смысл войны. Снежный король оставил ему ребёнка, которому Оксеншерна должен был оставить целую страну.20,83%
2 авг.ричард йоркский и михаил скопин-шуйский — ближайшие герои моих артов и текстов 🪷 ричард — заказ, который я никак не могу отдать, и за который чудесная заказчица (спасибо ей) не бьёт меня палками. но совесть я имею, поэтому рисую арт и пишу текст с особой тщательностью. михаил скопин-шуйский — целое историческое открытие, снесшее меня своим уровнем трагизма. даже несмотря на то, что я знала о нем и его успехах, я как-то пропустила главное. а именно возвраст. господин михаил умер (был отравлен) в 23 года, успев до этого стать выдающимся полководцем, который снял блокаду москвы, разгромил войска лжедмитрия II и превратился в национального героя, остановившего польско-литовскую интервенцию. в 23 года! что мы с вами знаем о тайм-менеджменте... пока есть немного времени перед следующим рабочим забегом, активно пытаюсь наверстать и выдать как можно больше статей и иллюстраций к ним. и главная моя боль — тексты я пишу за один день, потому что и так знаю всех этих героев, а вот арты рисую дня два-три и не всегда эти «дня два-три» идут друг за другом. а выпускать посты без артов как-то не хочется, потому что, вероятно, именно на такое сочетание вы все сюда и пришли.20,20%
1 авг.И страну эту Аксель подготовил заранее. Ещё находясь в Германии, он составил Форму правления 1634 года — подробную инструкцию на случай, если Швеции снова достанется король, который окажется слишком юн, слишком слаб или слишком увлечён собственными идеями. Государство делилось на округа, центральные учреждения получали ясные обязанности, а во главе управления вставали пять высших сановников: Государственный управляющий, канцлер, казначей, маршал и адмирал. Формально они правили от имени Кристины, решения принимал Государственный совет, а сословия собирались в Риксдаг (парламент). Фактически же вся конструкция вращалась вокруг Акселя, который придумал государство, способное работать даже тогда, когда монарх ещё не дорос до письменного стола. Аксель не собирался забирать у Кристины корону, но хотел окружить ее законами, советниками и учреждениями так плотно, чтобы даже самый своенравный государь не смог одним капризом разрушить страну. При Густаве эта система помогала королю воплощать замыслы. При Кристине она должна была сначала заменить короля, а затем научить королеву править вместе с теми, кто лучше неё знал государственные дела. По крайней мере, такое будущее видел Аксель. Сама Кристина разрушила его представления ещё до совершеннолетия. По воле Акселя её воспитывали не как принцессу, которой предстояло выйти замуж, а как наследника престола — второго маленького Густава. Она изучала историю, право, богословие, философию и языки, и обладала почти отцовской способностью все схватывать на лету. Но там, где Густав искал битву, Кристина искала мысль, собирала книги, учёных, музыкантов и философов. И если Густав хотел заставить Европу считаться со Швецией, то Кристина — чтобы Европа восхищалась её двором. Очень красивым. А, значит, стоящим больших денег. По воспоминаниям Кристины Аксель заменил ей отца. Но заменил в том смысле, в каком вообще мог: следил за её образованием, вводил в дела Совета и пытался передать ей политическое наследство Густава. Но отцом он не был. Он не мог потребовать любви, благодарности или послушания — только соблюдения законов и уважения к ним. Кристина это различие понимала превосходно и не стеснялась им пользоваться. Пока она была ребёнком, Аксель мог говорить от имени королевы. Когда королева выросла, то стала говорить сама. В 1644 году совершеннолетняя Кристина получила полную королевскую власть и принялась методично отодвигать своего наставника, наметив новую трещину в жизни Акселя. Она посещала Совет, выслушивала мнения и поступала по-своему. Чем настойчивее Аксель напоминал ей, как должно работать государство, тем охотнее она напоминала ему, кому это государство принадлежит. И что Густав оставил ей не только выдающегося канцлера. Но и власть над ним. Трещина превратилась в разлом снова, и снова — из-за войны. Оксеншерна хотел закончить Тридцатилетнюю бойню с максимально выгодными для Швеции территориями, деньгами и гарантиями, Кристина хотела мира быстрее и вмешалась в переговоры через собственных представителей. Аксель считал её уступчивой и неопытной, а Кристина — что у Акселя гиперфиксация на реинкарнации Густава, которой ей не стать. Вестфальский мир 1648 года всё же сделал Швецию одной из великих европейских держав: она получила Западную Померанию, Бремен и Ферден, места в Имперском сейме и огромную контрибуцию. Но Аксель был уверен, что при меньшем вмешательстве Кристины мог добиться большего. А что Кристина? А Кристина вырезала из Швеции то, что хотела — у нее был роскошный двор, развлечения и полный спектр удовольствий. Она щедро раздавала земли, титулы и должности, создавала новую знать и возвышала любимцев. Поджав губы, Аксель наблюдал, как владения уходят из казны, а рядом с королевой появляются люди, не обязанные властью старым аристократическим кланам. Особенно его раздражало влияние молодого Магнуса Габриэля Делагарди — блестящего придворного, который занял рядом с Кристиной место, где канцлер привык видеть только себя. Ещё страшнее для Акселя был отказ королевы выходить замуж даже из политических соображений. Для Кристины брак означал появление нового начальника, а для Акселя — династический кризис. Она выбрала наследником кузена Карла Густава, но и здесь заставила Оксеншерну понять разницу между советом и приказом. Канцлер сомневался в характере принца и не спешил поддерживать его возвышение. Кристина настояла. Она не собиралась рожать наследника ради спокойствия Государственного совета и предпочла назначить его сама. Аксель хотел быть для неё тем, кем стал для Густава: единственным человеком, которому позволено возражать короне. Но Кристине не был нужен второй Оксеншерна. Ей вообще не был нужен человек, превращавший её решения в более разумные прежде, чем она успевала их совершить. Последний их спор Кристина выиграла так, как Аксель не мог представить даже при самом плохом раскладе. Она решила отречься. Пришедший в ужас Аксель убеждал её остаться, напоминал о долге, о памяти Густава, о государстве, которое невозможно снять с головы так же легко, как золотую корону. Кристина не спорила. Она просто сделала то, чего не делал ещё ни один шведский монарх. В июне 1654 года она отреклась от престола, передала власть Карлу X Густаву и навсегда покинула Швецию. Приняла католичество, поселилась в Риме, вступила во всякие философские клубы и стала покровительствовать художникам. Аксель снова остался один, и, видя ушлого, молодого господина Делагарди при новом малолетнем короле, просто взял и умер. Ему был 71 год. Почти 43 из них он оставался канцлером, успев послужить Карлу IX, Густаву Адольфу и Кристине. Он даже умер за письменным столом — среди последних распоряжений, которыми всё ещё пытался удержать в порядке страну, давно научившуюся держать в порядке саму себя. После его смерти Швеция не развалилась, не захлебнулась борьбой придворных кланов, и ещё почти полвека оставалась одной из главных военных держав Европы с крепкой административной системой. Оставалась Швецией, не забывшей своих создателей — слишком рано умершего Густава и слишком намного пережившего его Акселя.18,49%
11 авг.Москва пировала, Михаил молился в церквях за будущую победу, а Якоб чуял запах крови. И когда князь Иван Воротынский, человек достойный, сердечный и близкий, позвал Михаила крестить его сына, и Михаил, конечно, согласился, тревожный Якоб вызвался пойти тоже. Но тревожного Якоба не взяли. Михаил не ждал подвоха: крестины, семья, кругом свои, ну вот прям... совсем свои. Михаил, пил, радовался и щедро делился планами. А потом крестная мать ребенка Екатерина Шуйская, жена его дяди Дмитрия, поднесла ему чашу с вином. Михаил без раздумий выпил и вскоре уже не мог стоять — из носа и рта хлынула кровь, а легким не хватало воздуха. Смутная жижа в адском котле, закипая, все же перелилась через край. Михаила донесли домой еще живым, и следующие две недели он умирал мучительно и долго. Когда московские лекари не смогли победить жар, кровотечения и удушье, Якоб прислал своего врача, требовал лучших лекарств и поставил у покоев охрану. Но что может человек, даже самый благородный и храбрый, против врага, которого нечем ударить и который рано или поздно приходит ко всем. Якоб ждал друга. Армия — командира. Москва — героя. Сам Михаил уже, наверное, ничего не ждал и умер 3 мая 1610 года. Москва взорвалась, загорелась и стала искать убийц. Дмитрию Шуйскому и его жене с некстати подвернувшейся чашей досталось больше всего, но волна задела даже Василия: племянника любили больше него, в цари хотели больше него, а после победы над Сигизмундом могли вообще попросить подвинуться. Василий слушал, Василий держался, и нет — нам уже не узнать всей правды. Однако убивать человека, который только что спас страну и собирался спасать дальше, — план уровня «назло кондуктору куплю билет и пойду пешком». Василий мог приказать, мог догадываться и промолчать, а мог вообще ни черта не знать, что затевают родственники. Но Москве некогда было разбираться в оттенках семейного идиотизма. Народ назначил виноватых и виноватым теперь следовало бояться за себя. Взбешенный и раздавленный, Якоб попросил одного — попрощаться. Взбешенный и перепуганный Дмитрий отказал «иноверцу», не учтя чужой привычки если уж что-то делать, то с размахом. Поэтому Якоб привел к Архангельскому собору Московского Кремля, где похоронили Михаила, их войско. А на предложение пойти отсюда в долгое пешее сообщил, что это армия его Михаила, и только Михаил может приказывать им. Якоб своего добился и простоял у надгробия с солдатами и воеводами почти до утра. Рядом с ними тяжелой поступью двигались народные толпы, оплакивая своего лучшего из лучших и для них — единственного. Отстояв свое, Якоб ушел, больше ни с кем не сражаясь, и вскоре покинул Москву. Дружа с Акселем Оксеншерной он тут же пролилсч горем на бумагу. Оправдывая свой отъезд без королевского разрешения, Якоб злобно писал, что договариваться ему больше не с кем, поддерживать некого, доверять некому, а таких людей, как Михаил, больше нет ни в Московском царстве, ни в Швеции — и это почти прямая цитата из писем. Якоб злобно прочил катастрофы армии, оставшейся без командира, и, к несчастью, оказался прав. Ведь место Михаила занял Дмитрий Шуйский и тем же летом со вкусом проиграл поляку Жолкевскому под Клушином. Армия развалилась, солдат взяли в плен, Василия все жк свергли и постригли в монахи, а в Москву вошли польско-литовские войска. Сигизмунд, которого Скопин и Делагарди собирались вышвырнуть из-под Смоленска, получил шанс забраться повыше — и ведь забрался. Швеция тоже перестала быть добрым соседом и вскоре вернула Якоба, чтобы тот завоевал им Новгород — и ведь завоевал. Смута разжирела и разрослась, на несколько лет вперед получив в свои объятия поляков, шведов, ополчения, голод и общую национальную истерию. Можно сколько угодно гадать, что было бы, проживи Михаил еще год. Дошли бы они с Якобом до Смоленска, разбили бы Сигизмунда, удержали бы Василия или однажды отдали престол тому, кто был его достоин. У маленьких полководцев были армия, талант и надежда зажечь погасшее солнце над их смутной землей. Но история не имеет сослагательного наклонения, зато обладает отвратительным чувством юмора. После всех катастроф в 1613 году Земский собор избрал нового царя — честного, достойного и справедливого Михаила. Только уже Романова.14,29%
11 авг.Зато пластинка «да Рюриковичи мы!» наконец сыграла — Василий Шуйский подсуетился и самопосадился на престол. Только досталось ему государство, которое уже не очень понимало, зачем слушаться Москву: грянуло восстание Болотникова, появился второй Лжедмитрий, а под столицей вырос Тушинский лагерь со своим царем, боярами и приказами. Туда потянулись польско-литовские шляхтичи и наемники, которым для участия в русском празднике жизни даже не требовалось официального объявления войны. Василий прикинул перспективы, но те вышли мрачными. Хотя бы потому, что все сотрясательные годы поизносили армию. Мрачные перспективы озарила хитрая идея — Василий сочинил себе союзника, который об этом союзе даже не догадывался. Он вызвонил подросшего любимого племянника Михаила Скопина-Шуйского и навесил на него почетную миссию этого союзника уговорить — и спасти их всех, прости господи. Выбор Василия был идеален. К 22-м годам Михаил успел поколотить Болотникова, отбить Калугу и Тулу, стать боярином и защитить Москву от вылазки второго Лжедмитрия. Михаил был молод, храбр и сиял как солнце — наверное оно же одарило его редким для времени самозванцев талантом вести за собой даже тех, кто не помнил царское имя. Осенью 1608 года Михаил отправился в Новгород — собирать деньги и ополчение, возвращать север на сторону Василия и договариваться с союзником-соседом. Единственной страной с крепким войском и общими интересами — Швецией. Юный князь вел за собой разношерстные полки и должен был, обязан был, добыть целую армию. И ведь добыл. Шведы, впрочем, уговорились быстро. Карл IX ведь тоже оценил мрачность перспектив, в которых потенциальная победа тушинского царя означала усиление бяки-Сигизмунда. И раз так, помощь Шуйскому означала не благотворительность, а инвестицию. В феврале 1609 года в Выборге ударили по рукам: Василий получал несколько тысяч наемников, Швеция — Корелу с уездом, отказ от русских претензий на Ливонию и обещание ни-ко-гда не дружить с Речью Посполитой. Командовать этим интернациональным табором Карл отправил Якоба Делагарди — 26-летний, от души побитый жизнью, родственник короны, он мог снискать сумасшедшую славу, командуя шведами, финнами, немцами, французами и шотландцами. А если ничего не выйдет — что ж, его не жалко. Василий поставил Михаила, потому что он был лучшим из лучших, а еще — единственным. Весной 1609 года маленькие полководцы двух государств наконец встретились, но выигрышными друг другу не показались. Якоб топил за военную теорию: пехота, строй, муштра и приказы, которые солдаты не должны ослушиваться. Михаил возненавидел его армейские упражнения и настаивал, что в их войне — быстрой, конной, собранной из князей, стрельцов, казаков и ополчения — важнее сплоченность, настроения и азарт, чем постановка по линейке. Маленькие полководцы были под стать своим армиям: Якоб — педант, щеголь и модник, любивший порядок во всем, а Михаила хлебом не корми — дай срезать через болото и в пути выбрать дорогу по звездам. Якоб действовал так, как правильно и в том был успешен, Михаил — как получится и в том был удачлив. Но, за неимением времени, и ругались, и сражались на ходу. В мае они разбили тушинцев под Торопцем, в июне — под Торжком, затем подошли к Твери, где разница мировоззрений все же вышла им боком. В тяжелом бою польско-литовская конница от души им насовала, зато на следующий день пехота Делагарди насовала ей в ответ, а Скопин-Шуйский повел русские силы вперед и добился победы. Правда, сразу после нее половина великолепной европейской армии, не получив обещанных Москвой денег, взбунтовалась и ушла, но это же так — мелочи. Ведь маленькие полководцы сработались и вместе двигались вперед. И добирали войско теми, кого подцепили по дороге и для кого ни Якоб, ни Михаил особого авторитета не имели. Учили всех заново и заодно учились друг у друга. Михаил смирился с тем, что заумные выкрутасы Якоба полезны: вчерашние ополченцы, наученные держать строй и прикрытые укреплениями, внезапно перестали разбегаться перед врагом. Якоб признал, что прекрасная теория ломалась там, где нет ни денег, ни обученных солдат, и иногда лучший план тот, что был придуман внутри старого. Маленькие полководцы шагали нога в ногу. Под Калязином разбили войско Сапеги, двинулись к Александровской слободе и стали методично отрезать Тушино от дорог и продовольствия. И где-то тогда же, между бесконечными стычками и переходами, окончательно притерлись — как меч и щит, одинаково необходимые для победы. Такие успехи не могли не радовать тех, кто, помолившись, скрестил маленьких полководцев на поле боя. Пока Карл IX и Василий Шуйский ликовали, бедный оскорбленный Сигизмунд с болью смотрел на общее счастье. И осенью 1609 года решил перестать воевать через знакомых, отправил себя и всю королевскую рать через границу — и осадил Смоленск. Этот отчаянный выворот не остановил маленьких полководцев. К ним присоединились силы Федора Шереметева, Сапега бросил шестнадцатимесячную осаду Троице-Сергиева монастыря, второй Лжедмитрий сбежал, дороги к Москве открылись. Еще недавно разваливавшееся Московское царство вдруг снова имело армию — крепкую, обученную, побеждающую и, что особенно важно, страшно любящую тех, кто собрал ее в единое целое. Каждая победа приводила к Михаилу новых людей, города присылали деньги и войско, а Прокопий Ляпунов однажды вообще поздравил его с царствованием. Но Скопин-Шуйский разорвал грамоту, потому что защищал страну и дядю, и вместо короны в душном тереме видел боевого коня, на котором он, несясь наперегонки с Делагарди, рассекал саблей ветер. Но никого не интересовало, чего хотел или не хотел Михаил, и кому он там был верен. Пока корона хотела Михаила, это была царь-проблема из всех проблем, и Якоб, куда лучше знакомый с тем, что бывает, когда популярный родственник оказывается слишком близко ко власти, это понимал. Михаил, предприимчивый и бесстрашный только перед полчищем врагов, — нет. 1610 год начался издевательски хорошо — насколько вообще мог хорошо начинаться год, когда под Смоленском еще сидел Сигизмунд с целой армией. Но Тушино разваливалось, но Москва была освобождена, но войско окрепло. Скопин-Шуйский и Делагарди собирались переждать распутицу, пополнить запасы и идти на Смоленск: смута, как гнилой зуб, лечилась только отчаянно — переходом из обороны в наступление. 12 марта они въехали в Москву героями, с освобожденными городами за спиной и армией, признавшей сразу двух командиров. Но на устах у Москвы был один Михаил. Молодой князь за год сделал ровно то, зачем его отправил царственный дядя. Только сделал это — Михаил. На крайняк — Михаил и «этот вот шведский помощник». Кто угодно, но не дядя. А дядя — все еще царь. Хорошее начало 1610 года не могло не испортиться. Василий был бездетен, после него на престол рассчитывал брат Дмитрий, а Михаил, выросший между Дмитрием и короной, был ну очень некстати. Тоже Рюрикович, тоже Шуйский — только молодой, красивый, победоносный и любимый армией. Он вонзился слабому и злому Дмитрию в печень, поселился в ране и начал там гнить. Михаил интригами брезговал, но легче Диитрию не становилось: племянник мог не хотеть корону, зато корона хотела только племянника. Адский политический котел стоял над углями, и Дмитрий Шуйский своей рукой раздувал под ним меха. Он таскал Василию доносы, врал, подговаривал, а однажды прилюдно обвинил Михаила в том, что тот самовольно отдал шведам Корелу. Василий, не то доверяя племяннику, не то опасаясь народного бунта, едва не отходил брата палкой, но слухи о семейной вражде разлетелись быстрее гонцов. Якоб был на опыте, и, как пишут историки Скрынников и Гуннар Ветенберг, пытался пояснить Михаилу концепцию властолюбивых родственников. И предлагал сбежать из Москвы, да как можно побыстрее. Но Михаил заупрямился и остался: армии нужен отдых, дороги не просохли, впереди Сигизмунд, а что до дядяк... Родная кровь в мире Михаила не могла быть угрозой. Что поделать — у каждого гениального в чем-то одном должен быть изъян в чем-то другом.14,29%
11 авг.литература, используемая при подготовке поста о михаиле и якобе 🐌gunnar wetterberg — kanslern: axel oxenstierna i sin tid, I–II (в переводе на английский) 🐌юхан видекинд — «история десятилетней шведско-московитской войны» 🐌сергей соловьёв — «история россии с древнейших времён» 🐌николай костомаров — «князь михаил васильевич скопин-шуйский» 🐌руслан скрынников — «россия в начале XVII века. смута», «смута в россии в начале XVII в. иван болотников», «социально-политическая борьба в русском государстве в начале XVII века». 🐌конрад буссов — «московская хроника» 🐌исаак масса — «краткое известие о московии в начале XVII века»14,08%