ᴘʀɪɴᴄɪᴘʟᴇs ᴏꜰ ʟᴜsᴛ | ʟᴜᴄɪᴜs

Единственного и неповторимого ребёнка с днём рождения!

Channel name was changed to «ᴘʀɪɴᴄɪᴘʟᴇs ᴏꜰ ʟᴜsᴛ | ʟᴜᴄɪᴜs»

В кабинете меня ждал сюрприз. Стены были выкрашены в тошнотный нежно‑розовый цвет. Мой любимый дубовый секретер отсутствовал, заменённый на жутко безвкусную мебель на четырёх кривых ножках, которую язык не поворачивался назвать столом. А на стенах висело бесчисленное множество тарелок с котятами, которые пищали, мяукали и играли в клубочки. Я бывал в подобном кошмаре только один раз — на пятом году обучения Драко, когда получал благодарственное письмо за вклад, внесённый в воспитание моего сына, и долго отходил от потрясения после. Этот оригинальный почерк был мне знаком. — Мисс Амбридж? — прошептал я внезапно севшим от ужаса голосом. Из‑за стола высунулась голова в жутко‑розовом чепчике. — А‑а‑а, мистер Малфой, рада вас видеть. Надеюсь, Бренда вас не слишком утомила. Она прелестна, но ей не хватает… квалификации. Присаживайтесь, берите чашку. Нам предстоит долгий разговор. На негнущихся ногах я подошёл к столу и тяжело опустился на стул, который даже визуально выглядел неудобным. Долорес тем временем покопалась в кипе бумаг на столе и выудила оттуда свиток с моим резюме. Вид у неё при этом был виноватый. — Видите, как тяжело приходится без помощника. Некому навести порядок на рабочем месте. Разрешило бы Министерство оставить домовых эльфов… Мистер Малфой, а у вас остались домовые эльфы после принятия Билля о свободе угнетаемых магических народов? — Нет, — честно соврал я. У меня жили Тинки и Минни, и формально они были свободны, как и предполагал закон, но на практике не могли покидать поместье надолго. Мои предки позаботились об этом в своё время. — Жаль, — Амбридж отхлебнула из своей чашки и взглянула в моё резюме. — Мистер Малфой, думаю, вы понимаете, что я ищу ответственного мультизадачного сотрудника, который не будет доставлять хлопот и сразу сможет приступить к работе. У вас был опыт в подобной должности? — А то, — усмехнулся я. — Много лет был правой рукой одного небезызвестного волшебника, ныне покойного. — Как интересно. И кого же? Я вопросительно выгнул бровь. Долорес поперхнулась чаем. — Мисс Амбридж, — продолжил я, подав ей свой носовой платок, — думаю, и вы сможете понять меня. Я сидел в том же кресле, что и вы сейчас, пока не случились события, которым мы оба стали свидетелями. Я не думаю, что моя компетенция может ставиться под сомнение. Вам не найти человека, который лучше знал бы вашу работу. А секретарское дело нехитрое — я легко обучаем и готов к переработкам. Женщина промокнула рот и молча посмотрела на меня, уперевшись подбородком в кулак. — Мистер Малфой, вы весьма настырны и тяжелы на подъём. Вас невозможно переубедить, если вы что‑то задумали. Вы не сможете переступить через свою гордость и прислуживать кому‑то, кто всегда стоял ниже вас. — Я смогу вовремя закрыть рот и нажать кнопку, когда меня об этом просят. И улыбаться, чтобы мне никогда не задавали сложных вопросов, — предпринял я последнюю попытку. Уголки губ Амбридж дрогнули в предательской улыбке, но она смогла удержать лицо. — Вы приняты. Можете начинать с понедельника. Я пожал её маленькую пухлую ладонь и поднялся с места. Ещё один шаг в нормальную среднестатистическую жизнь. — И ещё, мистер Малфой, — окликнули меня у самой двери. Я обернулся с немым вопросом. — Передайте Бренде, что она уволена. 🌟🌟🌟🌟

🌟🌟🌟🌟 Pt. 2. Ch. 1 Кингс‑Кросс встречал меня порывами промозглого ветра и запахом ржавчины, таким ярким, что на языке оставался неприятный металлический привкус. Я сощурился, выглядывая поверх разношёрстной толпы маглов, и начал пробираться в сторону выхода в город. Поезда я любил, но вокзалы искренне ненавидел. Гомон, толкучка; юные студенты толкают перед собой тележки с чемоданами и клетками; пёстрые магловские одежды смешиваются с тёмными мантиями волшебников — вся эта какофония звуков и цветов совершенно дезориентирует. Нет, вокзалы определённо замыкали мой топ–три самых ужасных мест. На втором была Севилья, на первом — Азкабан. После ярко‑голубого испанского неба Лондон, казалось, посерел ещё больше. Моросил мелкий дождь, и я, накинув капюшон мантии, поспешил к неприметной телефонной будке на углу. Меня пригласили на собеседование ещё неделю назад, и пренебрегать министерским гостеприимством совершенно не хотелось. Мне была необходима какая‑то монотонная деятельность, чтобы не сойти с ума от количества мыслей, роящихся в голове сутки напролёт: о Нарциссе, о Драко, о прошлом, когда самой большой проблемой нашей семьи было вездесущее Золотое Трио во главе с Гарри Поттером. Я наткнулся на газетную вырезку с его колдографией на днях — выглядел он неважно. Слишком тяжёлый взгляд для двадцатидвухлетнего мальчишки. У Драко был такой же. И именно в этом вся проблема: о чём бы я ни подумал, одна мысль цеплялась за другую и по странной, местами абсолютно нелогичной цепочке приводила меня к тревогам. В таких ситуациях на помощь приходит один демон из двух — алкоголизм или трудоголизм, — и я предпочёл второго. ➖➖➖➖➖➖➖➖ В Атриуме на меня смотрели как на дикого зверя, сбежавшего из зоопарка. Молодняк шарахался в стороны, стараясь как можно быстрее пройти мимо меня; старые знакомые старательно отводили взгляд. Пожиратель и ненавистник грязнокровок, осуждённый дважды, — я был для них живым напоминанием того ужаса, что им совсем недавно пришлось пережить. Это уязвляло самолюбие, но не могло заставить меня отступить. Ошибки можно простить, слабость — никогда. В приёмной главы Департамента международного магического сотрудничества было пусто, если не считать миловидную блондинку с взглядом, не выражающим ни единой мысли, за человеческую единицу. Я не успел даже подумать, зачем им тогда нанимать секретаря, если за его столом уже кто‑то есть, когда небесное создание разлепило губы: — Здравствуйте, а вы к кому? Я ласково улыбнулся в ответ. Абсолютная идиотка. Впрочем, в Министерстве, похоже, это теперь квалификационное требование. — Здравствуй, золотко. К твоему начальнику, вон в ту дверь слева. Мне назначено на два часа. — А у меня другой начальник, не тот, что здесь. Меня с ресепшена вызвали, попросили помочь, пока тут никого нет, — словоохотливо отозвалась она. На золотом бейдже сверкнуло имя «Бренда». — Вот оно что. Бренда, милая, будь добра, нажми на эту чёрную кнопочку на столе и передай, что пришёл мистер Малфой на собеседование. — А, — девушка нахмурила прелестные бровки, переваривая информацию, — я думала, вы какой‑то начальник. — Так и было. Этот кабинет раньше принадлежал мне, — я скрестил руки на груди, нетерпеливо озираясь. — Ого! А я вот сразу пришла на ресепшен. Меня та‑ак долго собеседовали, — Бренда хихикнула, передёргивая изящными плечами, — но всё‑таки взяли. Я уже месяц тут работаю, после стажировки, в смысле. Девочки такие завистливые, но я думаю, это потому, что на них поступают жалобы, а на меня нет. Нужно просто хорошо… — Бренда, кнопка, — перебил я, не в силах выслушивать этот поток сознания. Но девушке это замечание было как слону дробина. — …хорошо выполнять свои обязанности и всегда улыбаться! Вот я улыбаюсь, и мне никогда не задают сложных вопросов, потому что сразу всё понятно! — Это уж точно, — буркнул я и, учтиво постучав дважды, приоткрыл дверь в кабинет начальника. — Туда нельзя без приглашения! — взвизгнула Бренда. — А я получил телепатическое.

— Я благодарен тебе за кров, за заботу, за наставления и критику. За то, как ты устроил нашу свадьбу с Нарциссой. Если бы не она и не Драко, меня бы не было сейчас. Я бы не выдержал ни пыток, ни Азкабана, ни жизни после. И знаешь ещё… — я прервался, нервно постукивая ногой по полу. Эхо отражалось от стен и возвращалось звонкой дробью. — Я тебя прощаю. Будто что‑то изменилось в воздухе после этих слов. Он сгустился в уголках камеры, шевельнулся и замер в ожидании. Я закрыл глаза, откинулся на стену и почувствовал — лишь на долю секунды — руку отца на своём плече. — Я прощаю тебя не потому, что ты заслужил, а потому, что меня тяготит эта многолетняя обида. Мне следовало поговорить с тобой, но до самой смерти я не находил нужных слов. Мне казалось, ты и сам понимаешь свою вину. Но сейчас, когда рухнуло всё, что я строил, когда Драко обижен на меня так же, как я на тебя когда‑то, я понимаю, что нет ничего важнее прощения. Что мне достаточно осознания, что мой сын благодарен мне, что он любит меня и гордится своей семьёй. Достаточно, чтобы быть счастливым. Я встал и положил на каменную крышку гроба два георгина — его любимые цветы. При жизни он отрицал это, но я видел, с каким трепетом он задерживал взгляд на них в нашем саду и как был мрачен и нелюдим, когда они больше не зацвели. — Прощай. Выход из склепа на этот раз был не просто лестницей в часовню на заднем дворе — он символизировал очищение. Я покончил с прошлым и теперь был готов взглянуть в лицо настоящему. Настоящему, в котором нет места злу. 🌟🌟🌟🌟

🌟🌟🌟🌟 Ch. 6 Утро; горячий влажный воздух, накатывающий удушливой волной, прилипшие к спине простыни, бывшие когда‑то белыми, но посеревшие от времени и частой стирки, пыль, кружащаяся в солнечных лучах. Дешёвая комната в хостеле на побережье, которая была хороша лишь тем, что хозяйка не задавала лишних вопросов и не требовала документов; плати — и дело с концом. Я открыл глаза и тут же с болезненным стоном схватился за лоб, пытаясь унять пульсирующую похмельную боль. События прошедшей ночи обрывками возникали в памяти и постепенно собирались в цельную картину: я на берегу, Цисси рядом, её локоть слегка касается моего плеча. Мы дурачимся; после она снимает обувь, и мы босиком идём по берегу в сторону общего пляжа. Следы на песке, ночная прохлада, плеск волн, которые уходят всё дальше от берега. Шумный бар, испанская речь… Цисси выглядит так по‑детски беспомощно, что я приподнимаю её, сажаю на стул и заказываю нам текилу. И ещё. И ещё. Я поджигаю бокал, и языки пламени отражаются в глазах Цисси. Танцы: она в моих руках, близость обжигает. Мы остаёмся ещё какое‑то время, а потом — то ли она меня, то ли я её вёл за собой — оказались здесь. Вдвоём. Так где же она сейчас? Не отрывая руки ото лба, я ощупал кровать рядом с собой. Пусто. Открыл глаза, щурясь от солнца, бьющего в лицо, быстро оглядел комнату: тумбочка, шкаф, столик, два стула. Никого. Вот она какая: приходит внезапно, бередит старые раны, а наутро не оставляет даже записки. Перекатившись на бок, я собрался с силами и встал с кровати. За стакан минералки и холодный душ я был готов на всё. ➖➖➖➖➖➖➖➖ Когда я вышел из Азкабана, то днями напролёт лежал на диване в своей лондонской квартире (Мэнор ещё долгое время был опечатан, и я оббивал пороги Министерства, чтобы они позволили мне жить в собственном доме) и думал: о том, что было, о том, что будет, о том, что есть у меня сейчас. Осталось множество незавершённых дел. Какие‑то были приятны, какие‑то — тяжелы и болезненны, но все без исключения необходимы. Реабилитироваться в Министерстве означало обеспечить нормальную жизнь себе и Драко. Приехать в Испанию — оборвать последние нити, которые связывали меня с детством и теми зачатками зла, которые пустили корни в мою плодородную душу и отравляли её все эти годы. Встретить Нарциссу — понять, что я не виноват. Она не виновата. Мы виновны лишь в том, кем являемся. Наследники древних родов, скованные обязательствами с момента появления на свет. Я хотел быть свободным, она — защищённой. Она хотела семью, в которой муж не уходит куда‑то под покровом ночи, а возвращается под утро еле живой. Я хотел семью, где мне не нужно никуда уходить, потому что должен, потому что не могу иначе. И когда я узнал об отце и Хуаните, я был зол по‑настоящему. Потому что он не дал мне свободы, не дал выбора, он за руку привёл меня к Пожирателям, а сам позволил себе быть счастливым с женщиной, которую не уберёг. Но я больше не злюсь. Я слишком похож на него. ➖➖➖➖➖➖➖➖ Последнее незавершённое дело ждало меня в Уилтшире, в семейном склепе Малфоев. Я много лет избегал приближаться к нему, потому что не хотел вспоминать серые губы отца, тёмно‑зелёную сыпь и въедливый сернистый запах; вспоминать мать, гордую, но милосердную женщину, погибшую по воле Империуса; вспоминать остальных родственников, которых я видел лишь мельком, но которые успели оставить неизгладимый отпечаток на моей личности. Всех этих людей я когда‑то не должен был разочаровать. Я тяжело опустился на каменную скамью возле самого свежего гроба. Отец хотел, чтобы его похоронили в Испании, там, где он оставил своё сердце, но магия поместья не позволила вынести его за ворота. Единственная милость, которую я оказал ему после смерти, — распорядился положить их с бывшей супругой в разные камеры. Мать умерла бы второй раз, если бы узнала, чем он занимался сразу после её похорон. — Знаешь, — я поднял голову от сцепленных в замок пальцев и прищурился, вглядываясь в полумрак, — ты был паршивым отцом. Но я не виню тебя: ты делал всё, что было в твоих силах. Ответом была тишина. Ещё бы.

Я обнял её со спины и упёрся подбородком в макушку, любуясь пейзажем. Природа будто заснула с наступлением ночи, а мы сторожили её сон. — Люциус, это… — выдохнула Цисси, — неописуемо прекрасно. — Я прихожу сюда временами, — негромко ответил я, приподняв голову, и, прищурившись, вглядывался в горизонт. — Сижу на берегу и наблюдаю. Когда на душе невыносимо тяжело, а в голове слишком много мыслей, природа помогает обрести равновесие. — Я могу приходить сюда с тобой? — Нарцисса запрокинула голову и посмотрела мне в глаза. Мы стояли так некоторое время, пока я не наклонился и не коснулся её губ. Это был наш первый поцелуй, неловкий, неумелый, но от того не менее романтичный. — Да, да, конечно, — рассеянно отозвался я, отстраняясь. — Извини, не стоило… Цисси повернулась ко мне лицом и решительно прижалась губами к моим. А затем ещё, и ещё… 🎻🎻🎻🎻🎻🎻 Тридцать лет спустя мы сидели на песке перед Альборанским морем, её рука в моей, в голове пусто, а на душе так тепло и спокойно, что хочется умереть от счастья. Всё так, как и должно быть. И она целовала меня — ещё и ещё — словно за все те годы, прошедшие в бесконечной боли. За войну, за Азкабан, за вынужденную разлуку. А потом Нарцисса встала, и я потянулся было за ней, но она жестом остановила меня. — Давай не будем ничего усложнять, — её глаза опасно заблестели, и она отвернулась, скрывая слёзы. — Мне и так сейчас непросто. — Мне тоже. Не проходит ни дня, чтобы я не думал о тебе, о том, что всё могло быть иначе. — Знаешь, — она заложила руки за спину и повернулась лицом к морю, — я думала об этом несколько лет. Как мы могли быть счастливы, если бы не возрождение Сам-Знаешь-Кого. И в ночь перед тем, как я вернула тебе кольцо, я наконец поняла. Она нервно заправила волосы за ухо и продолжила: — Ничего не могло быть иначе, Люциус. Мы такие, какие есть. И жизнь несправедлива, да, она никогда не бывает справедлива, мы все заложники обстоятельств и собственных ошибок, которые когда-то казались единственным верным решением. Но даже если бы мне выпал шанс вернуться назад и всё изменить — оставить тебя дома в ту ночь, отговорить от вступления в Пожиратели или вообще никогда не встречать — я не изменила бы ничего, понимаешь? Я покачал головой. — И то, что происходит сейчас — это правильно. Иначе нам было не суждено. — Ты слишком фаталистично мыслишь, Нарцисса, — раздражённо ответил я. — Мы сами творцы своей судьбы, и если нам хорошо вместе, если ещё не разрушен фундамент нашей любви — почему бы не попробовать выстроить её заново? Что ты теряешь? Она грустно улыбнулась. — Себя. Я замолк на полуслове. Она всегда была такой — своенравной, упрямой и совершенно непокорной, — и именно за это я полюбил её много лет назад. — Спасибо тебе за вечер. Думаю, нам обоим это было нужно — ненадолго отвлечься от тягот, забот и просто быть, — она посмотрела на меня, как на неизлечимо больного, и поцеловала в лоб. Затем развернулась и побрела вдоль берега — обратно в жизнь. — Береги себя, — произнёс я ей вслед. Она не ответила, но я увидел, как дрогнули её плечи. И этого было достаточно. Я вскочил на ноги и бросился за ней. Догнал, снёс, повалил на песок и замер, глядя в её недоумевающие глаза. — Ты сумасшедший, — она пыталась выглядеть строго, но в уголках её глаз заплясали смешинки. — Давай напьёмся, — выдохнул я. Нарцисса вызывающе подняла подбородок. — После того, как ты с меня слезешь. 🌟🌟🌟🌟

🌟🌟🌟🌟 Ch. 5 Андалузское побережье на закате было особенно прекрасно. Волны ласково облизывали песок, вдалеке сворачивали паруса одинокие лодочники, лёгкий морской бриз забирался глубоко в лёгкие и успокаивал. Я часто бывал здесь в детстве. На этом самом месте отец учил меня стихийной магии, и моя первая маленькая буря поразила этот залив, скрытый от посторонних глаз густой растительностью. Добраться сюда пешком можно было лишь в отлив, по узкой полоске суши, тянущейся от дикого пляжа в полутора милях отсюда. Я сидел прямо на песке, нисколько не заботясь об испорченных брюках, и, прижав колени к груди, бессмысленно наблюдал, как волны накатывают на берег. В голове роилось множество мыслей, но я не мог зацепиться ни за одну из них. Они вихрились в сознании, будто осенние листья в порыве ветра, и я покорно следовал за ними — прочь с этой земли, на которой остались лишь разочарование и утрата. Туда, за горизонт, где край земли, где не будет больно, в царство вечного счастья… На плечо мне тяжело опустилась чья-то рука. Я вздрогнул, сбрасывая наваждение, и обернулся. — Здравствуй, Люциус. — Здравствуй, Нарцисса. Я криво улыбнулся, подавляя нервный смешок. Она так хотела сбежать от меня, что выбрала самое ненавистное мне место. Надеялась, видимо, что я никогда сюда не вернусь. Я и сам на это надеялся. — Присаживайся, — я указал на песок рядом с собой и тут же спохватился: может, стоило постелить пиджак? Но Нарцисса, ни секунды не раздумывая, просто села рядом и откинулась на выставленные за спиной руки. Мы молча сидели и смотрели на заходящее солнце. Я украдкой поглядывал на неё краем глаза и любовался тем, как ветер играл её волосами. Мне хотелось спросить, как она, чем жила эти полгода с нашей последней встречи, появился ли у неё кто-нибудь, счастлива ли она, в конце-концов? Но я молчал, а море шумело и понемногу отливало всё дальше от нас. — Хорошо так, — внезапно сказала она. — Можно вечность сидеть и любоваться. — Зачем ты здесь? — не выдержал я. — А ты? Образы прошедшего дня обрушились на меня, словно сошедшая с гор снежная лавина. Горячий и влажный испанский воздух, узкие улицы, госпиталь, запах лекарств и смерти, сухая ладошка женщины, которую я считал матерью, ровная линия на мониторе и оглушающий писк. — Нужно было… кое-что закончить, — пауза затянулась, и Нарцисса выжидающе повернулась ко мне. — Это больше не имеет значения. Так что привело тебя сюда? — Не знаю, — просто ответила она. — Я подумала, здесь мне ничто не будет напоминать о тебе. — Что думаешь теперь? — Что нужно было уезжать на Южный полюс. Или у тебя и там остались дела? Мы одновременно расхохотались. — Да, я поехал бы охотиться на морских леопардов, заблудился бы в снегах и нашёл твою станцию. Нарцисса улыбнулась — так открыто и непринуждённо, словно не было между нами никаких преград — и крепко сжала мою ладонь. — Я скучала по этому. — И я. Я потянулся к ней как-то рефлекторно, по инерции, и она подалась навстречу. 🎻🎻🎻🎻🎻🎻 — Люциус, если кто-нибудь нас увидит, это будет конец! — Если будешь так кричать, то нас услышат гораздо быстрее, чем увидят, — недовольно отозвался я, продираясь сквозь чащу Запретного леса. Цисси брела следом, не прекращая сетовать: — Нам нужно возвращаться в замок. Я остановился и повернулся к ней: — Я покажу тебе кое-что, и мы тут же повернём назад, если захочешь, обещаю. Просто иди за мной, — я отодвинул рукой раскидистую листву Дракучей ивы (которая, вне всяких сомнений, была более законопослушной, чем мы, и по ночам предпочитала спать) и вышел к берегу. Нарцисса за моей спиной громко ахнула. Поверхность Тёмного озера напоминала зеркало — такой гладкой и неподвижной она была. Ни листочка, ни полуночной птицы, ни порыва ветра — ничто не нарушало покой. А над озером стелился туман, и в этом тумане роились светлячки. Они двигались плавно и выстраивались в причудливые подобия созвездий, доселе не известных ни одному астроному. — Подойди ближе, — предложил я, и Нарцисса, осторожно ступая, подошла к самому краю озера. Глаза её светились чистым восторгом.

Словарь: 1) «Мамочка» (исп.) 2) «Милый, дорогой» 3) Этимологич. — «маленький, чёрный». В контексте используется как «тёмный малыш» 4) «Они будут только мешать!» 5) «Малыш, возвращайся домой!» 6) «Мой бедный мальчик!» 7) «Спи, засыпай, малыш… твоя мама работает в полях» 8) «Дорогой, как ты себя чувствуешь?» 9) «Добрых снов, господин» 10) «Прости меня, мамочка. Прости и прощай»

Она отвергает меня и топчет ногами букет ирисов, которые я нарвал для неё в саду втайне от семьи. Дома скандал: Хуанита горько плачет, заламывая руки, — это были её любимые цветы, — отец пунцовый от гнева. Он подзывает меня к себе, и я нехотя подчиняюсь. Я порот. Рукой, как беспризорный мальчишка, как нищий без рода и племени. Надутый от обиды и красный от слёз, я лежу в своей комнате, отвернувшись к стене, и проклинаю сквозь зубы всех: эту девчонку, неблагодарную страшилу, отца-тирана, прислугу-дуру — всех, всех их! Дверь тихо скрипит, открываясь. Из-за плеча я слышу робкое: “Cariño, ¿cómo te sientes?”(8). И я вскакиваю с места, взрываюсь: — Ты ещё смеешь спрашивать, как я себя чувствую? Я ненавижу тебя, ненавижу тот день, когда ты появилась в моём доме! Лучше бы ты сдохла, как твоя дрянная семейка, маггловское отродье! Убирайся прочь! Губы её задрожали, глаза наполнились слезами, но подбородок гордо поднялся вверх. “Dulces sueños, señor”(9), — произносит она безжизненным тоном и выходит прочь. Я падаю на постель, совершенно вымотавшись. Мне невдомёк, что я вижу Хуаниту такой в последний раз. Мне двадцать три, я счастливо женат. На свадьбу отец сделал поистине роскошный подарок: оставил Мэнор в моём распоряжении и перебрался в испанскую виллу, которую я не посещал с того самого дня. Тёплый майский полдень. Я сижу в Министерстве, лениво просматривая корреспонденцию, когда в открытое настежь окно влетает чёрный филин с белой грудкой. Срочное письмо. Я вскрываю конверт без подписей, и кровь в один момент отливает от лица: «Хуанита в больнице». Я прибываю на следующий же день, врываюсь в палату и вижу её — неподвижную, на больничной койке. Пищат мониторы, шипит кислородная помпа, Хуанита вся опутана проводами, словно дьявольскими силками. Отец сидит возле кровати: вид у него измождённый. В ответ на мой немой вопрос он еле заметно кивает на своё обнажённое предплечье, где сжимается в тугой узел Метка. — Что они сделали с ней? — спрашиваю. Глаза наливаются кровью, мир темнеет. — Никаких связей с магглорождёнными, — коротко отвечает отец. Голос его звучит хрипло, надтреснуто, будто он рыдал несколько дней напролёт. — Ты… — я теряю дар речи. — Я хотел быть счастливым напоследок. Мне сорок восемь, и я крепко стискиваю зубы, держа её маленькую ручку в ладонях. Слёзы застилают глаза, и я едва сдерживаюсь, чтобы не разрыдаться. Отца уже давно нет в живых, порос сорняками наш дивный маленький сад перед домом, да и от самого дома мало что осталось. А Хуанита здесь — ни живая, ни мертвая. — Perdóname, mami, — прошептал я. Горло сковано болезненным спазмом. — Perdóname y adiós(10). Пальцы её слабо дрогнули, словно реагируя на мой голос. Я встал с постели, наклонился и поцеловал Хуаниту в лоб. Она уже никогда меня не услышит. Никогда не обнимет, не подует на исцарапанную коленку, не промакнёт лоб холодным полотенцем, не принесёт кувшин лимонада в знойный летний полдень. Прошлое вернуть не под силу ни магии, ни медицине. И я выдёргиваю из розетки аппарат жизнеобеспечения. 🌟🌟🌟🌟

🌟🌟🌟🌟 Ch. 4 Когда я был маленьким, в нашей испанской резиденции жила служанка, сеньора Хуанита. Происхождения она была маггловского, к колдовству никакого отношения не имела, но атмосфера, которая окутывала дом в её присутствии, была настоящим волшебством. Она входила в комнату, и та словно озарялась солнцем — до того лучезарной была улыбка. Толстые смуглые руки ласкали меня, нежно трепали по волосам, поправляли одеяло перед сном, и я называл Хуаниту не иначе как Mami(1), настолько трепетно я её любил. Она улыбалась — широко, белозубо, — и называла меня cariño(2), когда я только приезжал из туманной холодной Англии. За лето я загорал до черноты, и с её лёгкой руки ко мне цеплялась кличка negrito(3). По-английски Хуанита понимала плохо, поэтому в доме мы говорили исключительно на испанском, чтобы не смущать её чужим языком. Она была частью нашей семьи, жила с нами под одной крышей всё лето, а по осени мы оставляли виллу на полное её попечение. Семьи у Хуаниты не было, а дом ей заменяла ветхая лачуга на отшибе маленькой рыбацкой деревушки. В первые несколько лет нашего знакомства мы пытались нанимать ей помощников, — поваров, садовников, горничных, — но Хуанита возмущённо всплёскивала руками и лопотала: “¡Solo se interpondrán en el camino!” (4). А затем умоляюще сжимала локоть отца и добавляла на ломаном английском: — Позвольте, позвольте! Я сама управлюсь… В глазах её стояли слёзы, а на лице читалась такая искренняя детская обида, что отцу оставалось лишь беспомощно разводить руками. Она ревностно относилась к своим обязанностям и не могла допустить, чтобы кто-то из слуг беспечно относился к заботе о нашей семье. У неё спорилось всё: готовка, уборка, уход за садом, шитьё и, конечно, моё воспитание. Она носилась по дому, словно ураган, но вместо хаоса приносила лишь уют и любовь. Хуанита окружала нас той беззаветной любовью, которой любят лишь родных, и мы платили ей той же монетой. Тем больнее было видеть, как она лежит на больничной койке — маленькая и высохшая. Её тело опутывали трубки, а грудь едва заметно вздымалась и опадала — прерывисто, неравномерно. Когда она пришла в наш дом, ей было тридцать два. Сегодня она отмечала восьмидесятый юбилей. От Хуаниты пахло тем неприятным, что я всегда чувствовал от глубоко и неизлечимо больных — железо и сгнившие розы. Я тяжело присел рядом, сжимая маленькую сухую ладошку в руках, и поднёс её к губам в коротком поцелуе. Она была цвета старого пергамента: некогда смуглая кожа, пышущая жизнью, истончилась и побледнела. Mami сейчас была белее, чем я. Я смотрел на высохшую старушку, безжизненное тело в клубке змей-проводов, а перед глазами стояла крепкая коренастая женщина с копной тёмных кудрей, едва тронутых сединой. Чёрные глаза её, вечно прищуренные в доброй усмешке, лучатся любовью и спокойным счастьем, а в уголках губ сидит добрая улыбка. “Negrito, ¡entra en la casa!”(5), — послышался мне её смех, и я резко встряхнул головой, отгоняя наваждение. Это было так давно, что казалось чудесным сном. Мне пять. Трава щекочет босые ноги, заплетается вокруг лодыжек, мешает преследовать удивительную голубую бабочку. Падаю, коленку жжёт, слёзы расчерчивают дорожки на серых пыльных щеках. Mami охает и качает головой, но жалеет, нежно гладит по волосам, любит. Пять минут — и я вновь рвусь из её рук, словно дикий оленёнок. “Negrito, ¡entra en la casa!” — повторяет она. Нежно, терпеливо, но твёрдо. Я подчиняюсь. Мне семь, глубокая ночь. Я лежу в постели и тихо всхлипываю. У меня жар: ладони неприятно сухие, кости ломит и выкручивает. Mami входит в комнату, сжимая в руке подсвечник. Сонные её глаза широко открываются при виде меня. “¡Mi pobre chico!”(6) — громко шепчет она и убегает за мокрым полотенцем. Растирает руки, ноги, живот; жар понемногу отступает. Пока я засыпаю, она сидит у изголовья, гладя меня по щекам и лбу своими приятно холодными руками и напевает: “Duerme duerme negrito… es tu mami que está en el campo…” (7). Мне пятнадцать. Я нелепый и долговязый, ухаживаю за девчонкой по соседству.

😀 😁 😂 🤩🤩🤩 🤩🤩🤩🤩🤩 🤣 🤩 🤩🤩🤩 Кликабельно. 🤩🤩🤩🤩🤩 🤩🤩🤩🤩 🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩 🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩 🤩🤩🤩🤩 🤩🤩🤩🤩 🤩🤩🤩🤩