шелест, слышишь? (рест)

Простите, голоса в голове хотят, чтобы я смотрела в окно, а не писала тексты на этот канал. А ещё они хотят шарлотки.

Попробовала сделать коллаж недавно. Он о зависимости человека, и о том, как, заглядывая во внутрь, человек не может ничего увидеть, потому что хаос уже вышел за пределы его самого и твориться вокруг. Цветы здесь — символы природы, тела, которое разрушается и поражено. Обнимающиеся люди — внутреннее желание не оставаться в одиночестве, как и попытка маленького человека ухватиться за трубку телефона. Есть ещё намек на внутренний крик, но он тоже поражен. Человек уязвим, как вскрытый мозг. Рациональность падает с коробки телевизора. Здание — дом, психика. Здесь намек на защитную реакцию человека. Дело в том, что герой — медик, и он защищает свою психику взглядом на боль с анатомической важностью, он стал видеть только вырезки из учебников. Иначе он сошел бы с ума от боли.

Я заключила сделку с дьяволом, где мой белый халат?

Пока ничего не могу писать. Ужасы с поступлением закончились, и я очень надеюсь, что третьего августа мое счастье подтвердиться. У меня для вас ничего нет, кроме того, что я возразила свой ролевой проект по пвл. Вдруг вам интересно. А вы как?

Впервые пишу что-то подобное.. пожелания, мнения, проклятья?? буду очень рада, если выскажете свое мнение по поводу этого. если кто-то лучше понимает, что хотел изобразить Моллер — не молчите, пожалуйста, я вас прошу, мне очень нужен обмен мнениями 🙏🏻. анонимка, если стесняйтесь (не стесняйтесь, я не кусаюсь).

Эта картина показалась мне спокойной, несмотря на динамичность, на оргии, на дикое празднество. Я удивилась, когда позже узнала, что сюжет художник придумал сам, и потому моя разгадка вполне может считаться уместной, так как подтверждена только умершим мнением ее автора. Яночка спросила: «что они пьют, как думаешь?» «Вино, наверное,» — ответила я, и замерла. На минуту, наверное, или на две. Или мне показалось, и я выпалила это тут же: «не так важно, что они пьют, посмотри, из чего они пьют». В руке у одного мальчика был сосуд, другой же, жадно смотря на льющуюся жидкость, держал кубок. В виде рога Амолфеи. «Неужели греки?» — подумала я. Мне показалось это сначала вздорным, но я никак не могла объяснить, почему именно рог. Рог означает только одно — рог изобилия. Яна спросила про зеркало, я сказала, что зеркала здесь быть не может, рановато. Зеркало оказалось маской. «Часть вакханалии» — подумалось мне, празднество. Иногда, чтобы понять что-то глубокое, нужно несколько раз наткнутся на то, что, кажется, не несёт в себе смысл, чтобы потом, обрушив на себя новую мысль, вдруг понять что-то и присвоить эту дотоле бессмыслицу к чему-то имеющему сходство с большим смыслом. Так прошло уже полчаса, а я все всматривались. Я решила, что скажу о людях вокруг апостола: мне показалось, что они изображены в виде отношения к вере. Женщина с посохом кидает его перед собой, и кланяется, как бы отбрасывая прошлое — поклонение. Покрытая женщина с ребенком смотрит на сына с надеждой, с любовью, вера в будущее, в будущее — преемственность религии. Мужчина с книгой — просвещение религией, прозрение. Сомнение подле — сомнение около просветления. Женщина, вырывающаяся из рук празднующих — тяга к религии. И девушка в венке, смотрящая на апостола, как зачарованная, и мужчина сзади нее — мысль: они находятся дальше всех, и, потому можно предположить, что это первые шаги к принятию религии. Мне показалось это интересным, и вполне объяснимым. Но что за посох держала женщина? И почему у кого-то на головах венки? Из чего они? И тут глаза поднялись выше, к правому верхнему углу. Я с недоумением села напротив картины — козья голова. Тень козьей головы. Дионис. Венки из винограда, посохи — символ его праздника, рог Амолфеи — изобилие в руках бога изобилия, а маска — символ театра (позже Дионис стал считаться богом веселья, изобилия, виноделия и театра). Позже мне показалось, что если соединить посохи между собой, то выйдет крест, потом я увидела, что их больше и они соединены в какой-то круг, и этот круг как бы отделяет два мира (посохи изображены над головами или рядом с людьми около Иоанна). Мужчина, едущий спиной на осле. Мальчик в объятьях матери золотоволосый (в ветхом завете золотоволосые мальчики чаще всего использовались потом богом как спасители еврейского народа). Я могу смотреть на эту картину ещё долго, больше того часа, проведенного около нее в музее и что-то искать.

«Апостол Иоанн Богослов, проповедующий на острове Патмосе во время вакханалий» Моллер. Мы смотрели на рогатого Моисея — моя любимая шутка. Почему-то многие думают, что это особенность его изображения, подтвержденная библией, но на самом деле просто в одной средневековой фреске ему пририсовали рожки. Медный змей нас стал интересовать меньше: люди вели себя, как самые обычные люди, когда им на голову падают змеи и «рогатый» человек, грозно разводя руками, просит их уверовать. Меня бы тоже эта ситуация насторожила. Меньше, чем резня в ответ на золотого тельца, конечно. Злость к еврейскому народу из самих господних рук. Всегда находила это интересным. Следующей картиной был Моллер. И тут я остановилась. Сюжет был мне ясен: апостол пришел во время вакханалий проповедовать свою веру. Но, вопреки всему, что я видела из подобных сюжетов, людей, не присоединившихся к нему не настигала карма. С ними ничего не происходило, они продолжали празднество. Они жили. Свои законы, свой порядок, и два порядка существуют рядом.

Сплю.

Тетрадь за начальную школу убивает.

Ухожу в рест надолго. Возможно, после реста сделаю переезд. Не теряйте. Всех обнимаю.

Мне болезненно стал необходим кто-то рядом. Будто я немощное животное, идущее на запах свежего мяса от искусанных губ. Как будто чужая кровь даст насыщение, залает внутри, завивая мертвый узел удушья. Как будто от этой крови не стошнит.

Спасибо за звёздочки всем, кстати. И за реакции, и за комментарии, и за то, что вы все ещё здесь. Приятно, что мои зарисовки читают, правда.

Я поворачиваюсь назад: на стуле, на задней части сквозного лезвия, с которого я чуть не упала, сидит, свесив ноги, я. Я, которой лет шесть, наверное, или чуть больше. Она смотрит на меня с какой-то жадностью, страхом, её губы осторожно смеются и тут же выгибается полумесяцем в пухлые щеки. — Ты помнишь, что я писала в письме? — вдруг спросила она. — Помню. — Там я писала, кем хочу быть. Сколько мне еще ждать? — Ждать того, что станешь врачом? Или что войдешь в те двери с легкостью? — Так значит, я не рассчитала. И легко не может быть. — Не может. Она отвела взгляд. Думает. Теперь — с обидой смотрит сквозь худощавые ноги на стекло под ней. — Значит этого не будет. Жалко. — Может и будет. Вряд ли, конечно, но может же быть и такое. — Нет, там только те, кто зашел туда легко. Там только умные. А мы с тобой не умные, мы самые обычные из всех обычных на свете людей. Я не собиралась с ней спорить. Она была права — я знала это. В своей перспективе, конечно, но это не делало её неправой. Да, я могла бы рассказать ей, какие люди разные, как сильно различаются их умы, и что нет определения ума как такового и нам не о чем говорить, когда мы имеем его в виду. Мы можем только примерно представлять, кто умен, а кто — не очень. Мы никогда не узнаем это наверняка. Но она мыслила простыми фигурами: есть чёрные, есть белые. Белыми ходят в первую очередь. И среди этих белых ферзём был ум. Кто ферз, а уж тем более король, среди чёрных — говорить было бессмысленно. Конечно, полная противоположность белой армии. Чёрным королём я считала тогда кого-то похожего на царя Ирода, белым — выставляла Иисуса. Я глупо делила в детстве их на два лагеря и с замиранием сердца слушала как апостолы побеждают в состязании духа. Маленькая девочка — без идеи о существовании изначально белых, а потом потемневших, мне все казалось, что цвет дан им от рождения. И свой цвет я никак не могла определить. Теперь же, смотря на неё, вжавшуюся в стул и с болью осознававшую, что она оказалась на другой стороне своей мечты, я понимала, что она уже готова причислить себя к чёрным. Я не стала бы говорить ей, что по ее же смыслу армия чёрных должна состоять из ума, а чувства тогда — во главе с белым королём. Она все равно причислила бы слишком многое одному образу. Мне же просто хотелось спрыгнуть с лезвия или просто обойти его. По острой стороне или по выпуклой его части — не так уж важно. Мне было не страшно теперь обо что-то пораниться.

Буду, наверное, чаще постить такое, если вам это покажется интересным. У меня есть щп, где я обычно таким делюсь, но могу и здесь такое писать. Если, опять же, это — интересный для вас контент.

Конечно, я согласна с вашим мнением о том, что вчерашнего человека выбрасывают как ненужную вещь. Как то, что уже потеряло свой срок и больше не на что не годиться. Кафка лишает человека маски, превращает его в животное, будто намерено стирает вместе с функциями общественную личность человека, оставляя только его внутренние качества. Кафка будто призывает не забывать о них, но с грустью осознает, что они не имеют значения на жестокой бирже жизни.

Грегор был творческим человеком, у него была своя внутренняя жизнь, которой никто не уделял внимание. Родители ни разу после его превращения не открывали его сундук с работами, они будто боялись увидеть там ещё одного Грегора-жука. Сестра ни разу не сыграла ему на скрипке, хотя знала его привязанность к музыке. И, когда он вылез к сокровенному звуку ее игры, она окончательно отвергла его. Она не смогла разглядеть человека в самых человечных проявлениях: в любознательности, в духовности, в умении жертвовать собой, в желании размышлять и жить. Именно жить. Грегор мечтал просто жить. Без долгов, без обязательств. Он хотел заниматься любимым делом и видеть любимых людей. Грегор был частью системы, которая изрядно работала: частью конторы, которая держалась на жестоком обращении к сотрудникам, частью семьи, которая мыслила материальными единицами. И эта система не обрушиться, Кафка заверил нас в этом: когда семья отправилась гулять, освободившись от Грегора-чудовища, родители начали намекать друг другу о том, что их Грету пора было бы выдать замуж. Хочет ли этого Грета? Нет, автор никогда не замечал ее любвеобильности. И она тоже либо станет частью большой закономерности или пойдет по пути развития своего внутреннего мира и, как и свой брат, станет чудовищем. По моему мнению, самый главный вопрос в книге: «кто такая Грета?» Она ещё один Грегор? Или она дочь своих родителей? Почему она поступила так, хотя вначале изливалась слезами. Почему Кафка, говоря вначале о ее чуткости, делает ее жестокой. Потому что мир требует этого. Он не терпит сантиментов. Либо реальность, либо грёзы. Грета выбирает реальность, Грегор — жил мечтой о счастливом будущем. Жизнь эти мечты убила, а Грету превратила в убийцу. Именно она сказала отцу о том, что от ее брата нужно избавиться, именно она уносит вещи из комнаты брата, чтобы чудовище не оскверняли память о человеке.

Скрывай следы насилия над собой, если они увидят — сильно огорчатся. Они думают порой, что ты можешь все, и тебе больно представить, что это не так. Тебе страшно даже подумать, что что-то пойдет не так, что ты упадешь, что ты все-таки сломаешь ребра, разжимая их, чтобы вынуть сердце, бьющееся слишком сильно от боязни еще одного неуместного слова.

🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🌿 Реквест — это бесплатный арт на заказ. 🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩 Я вдохновилась и захотела попробовать такую вот активность. В комментарии под этим постом вы можете писать о своих хотелках и скидывать своих персонажей — а я нарисую все это мероприятие для первых пятерых! Но если вдруг наберется больше желающих, я попробую нарисовать еще 🥺