Современный психоанализ с Ушаковой Натальей

📌Профессиональная неустойчивость не всегда выглядит как неуверенность. Иногда это страх ошибиться, иногда-автопилот, иногда-паника перед новым этапом. Но за разными симптомами может стоить один и тот же вопрос: на чем держится мое профессиональное Я. За годы ведения групп и супервизий я вижу, что «исчезающее мнение» носит разную одежду: в зависимости от того, на каком этапе психолог находится в профессии. 📍Начинающий психолог, первые годы практики. Она блестяще училась, конспекты, сертификаты, магистратура, переподготовки… И перед каждой сессией с клиентом градус тревоги резко возрастал: «А вдруг я сделаю что-то неправильно?», «А вдруг я его разрушу?». Как будто она работает не с пациентом, а «сдает» свою сессию с клиентом невидимой комиссии. На самом деле, у нее есть свое мнение, но оно ни разу не было проверено на прочность, поэтому она его даже особо не замечает. 📍Достаточно опытный специалист, несколько лет практики. У него вроде бы все сложилось: запись пациентов имеется, а также репутация, но есть стыдное ощущение, что застыл. На конференциях становится скучно, с клиентами уже работаешь на автопилоте. Свое мнение у него когда-то было, но оно достаточно давно не встречалось с чужим мнением. Такой клиент путает устойчивость с неподвижностью. Ему страшно не то, что скажет авторитетныйчеловек, а что рядом вообще кто-то окажется. 📍Психолог в момент изменений. Он меняет модальность, выходит из найма в частную практику, начинает работать с бизнесом или группами. Прежняя идентичность опиралась в основном на метод и институцию. И именно при переходе симптом обостряется. Лишь бы выдержать неопределенность! Здесь я описала 3 разных портрета с одним и тем же механизмом, где профессиональное Я держится на внешнем. В следующем посте мы поговорим, откуда это берется

📌 Может быть, это глупость, но… О профессиональной скромности, за которой иногда прячется невозможность выдержать собственное клиническое суждение. Меня очень задевает в профессиональном сообществе , когда умный, чувствующий, хорошо образованный психолог на клиническом разборе начинает фразу со слов: 📍«Я, конечно, не уверена,… может быть, это глупость, но...» 😡 и дальше говорит очень точную и/или интересную мысль, которую тут же «сдаёт без боя», стоило кому-то из «старших» приподнять бровь. Хельмут Томэ, один из выдающихся психоаналитиков послевоенной Германии, написал об этом целую работу, где он показывает, что наша профессия десятилетиями строилась на генеалогии: (На мой взгляд занятная мысль) 📍Кто твой обучающий аналитик 📍К какой школе ты принадлежишь? 📍 Чьим языком говоришь? Принадлежность к группе давала готовую и так называемую идентичность, взятую напрокат. И тут Томэ пишет о том, что «цена этой аренды» такова: групповая идентичность встаёт на пути собственного клинического мышления и суждения. Очень удобно получается: школа думает за меня. Но это категорически смертельно для мышления будущего специалиста !!! Я вижу это каждую неделю. В индивидуальных супервизиях и супервизионных группах, в обучающих программах. Человек цитирует Кляйн, Биона, Спотница (не важно кого) очень красиво и безупречно, но на вопрос «а вы сами что думаете про вашего пациента?» - обычная реакция - это пауза и растерянность, и конечно, злость. За красивой профессиональной скромностью прячется отказ от профессионального Я. Быть психологом - это в том числе выносить одиночество собственного клинического суждения и мышления. Кинодо называет это повседневной смелостью, я говорю: «я думаю так и готова это обсуждать». ❓Как же к этому прийти ? «Поверь в себя» здесь не помогает. Мнение, способное выдержать встречу с авторитетом, выращивается только там, где такие встречи происходят регулярно и где есть кому заметить момент исчезновения, т.е. в группе.

📌Я вышла с супервизии и начала говорить с пациенткой чужими словами Расскажу про один момент из своей профессиональной жизни, который я долго не хотела замечать и признавать. Много лет назад я представляла случай на групповой супервизии. Я уже давно работала с этой пациенткой и хорошо чувствовала, что происходит между нами в онлайн-кабинете. И да: у меня была своя гипотеза: выношенная, моя. Мой супервизор - человек с именем, с регалиями, с большим стажем выслушал и высказал совершенно другое мнение. Моя же гипотеза даже не проиграла в споре, она просто растворилась, исчезла. И дальше я уже кивала и записывала за супервизором. А потом на следующей сессии я говорила пациентке чужими словами - и я ясно чувствовала, что говорю не я. Джон Клаубер, английский аналитик, однажды признался, что несколько лет практиковал с «ложным аналитическим Я», т.е. говорил языком учителей, потому что свой язык казался ему недостаточным. Меня это признание в своё время поразило тем, что так бывает у всех, просто мало кто решается сказать это вслух. И здесь важно отметить одну вещь. Учиться у «старших», опираться на теорию - конечно же необходимо. И проблема не в том, что мнение авторитета влияет на моё. Проблема в том, что в момент встречи с авторитетом моё мнение исчезает: оно не корректируется, а просто исчезает. Как будто в кабинете есть место только для одного думающего… Это про то, на чём стоит наше профессиональное Я. И стоит ли оно вообще на чём-то своём. Насколько вам это знакомо? Напишите в комментариях🙏

📌 Профессиональное взросление и авторитет Мне кажется неправильным говорить молодому психологу что-то вроде: «Не слушайте никаких авторитетов, доверяйте только себе». На старте профессии это может звучать странно и даже местами опасно. Мы учимся у тех, кто работал с сотнями и тысячами пациентов, кто имеет огромный практический опыт и постепенно мы: 📍Заимствуем язык 📍Сверяем реальность 📍Получаем ограничения 📍Иногда узнаём, что действительно ошиблись И я говорю не о проблеме зависимости как таковой. Я говорю о такой картине. Вы думаете: «Мне кажется, с этим клиентом происходит вот это». Преподаватель отвечает: «Нет, здесь совсем другое». И вместо любопытства, почему мы видим по-разному, у психолога появляется: «Видимо, я опять ничего не понимаю». В этот момент исчезает уверенность и сама возможность продолжать думать. Я много раз наблюдала, как прекрасно образованные специалисты в разговоре с более статусным коллегой буквально меняются: становятся осторожнее, словно теряют доступ к тому живому материалу, который сами только что видели. Или осторожность доходит до такой степени, что заставляет молчать, не реализовывать задуманные проекты, избегать конкуренции. Когда я об этом рассказываю, я не имею в виду, что профессиональное взросление означает перестать нуждаться в супервизоре. Наоборот. Можно много лет ходить в супервизию (зачастую к разным супервизорам), но если в начале своей практики мы действительно спрашиваем: «Что здесь правильно?», то дальше как правило, меняется сам запрос на «Вот что вижу я, а что видите вы?» И именно между этими двумя формулировками лежит огромная часть профессионального становления.

📌 Сначала мы учимся думать как наши учителя, а потом начинается самое трудное. Бывает, что на супервизиях, которые я веду, психолог довольно уверенно рассказывает  о клиенте: он видит динамику, формулирует гипотезы, и тд. Но потом говорит: «Но мой преподаватель[=известная личность] считает иначе». И начинается совсем другой рассказ. И фраза за фразой я слышу, как то, что ещё минуту назад было собственным клиническим наблюдением, как будто аннулируется, исчезает, уничтожается… И тогда появляется то, что если более опытный человек думает иначе, то это значит, что я ошибаюсь. Я и сама в начале своего профессионального пути именно с этим сталкивалась. Когда мне рекомендовали снизить частоту встреч с пациентом, а потом он уходил, когда рекомендовали просто не работать с тем или иным пациентом, потому что он слишком сложный. Да, сложных случаев много! Но я уверена в том, что сложный пациент сложен для разных психологов с разной своей стороны! И это не связано напрямую с опытом. Со временем именно работа со сложными пограничными, психотическими и тяжело травмированными пациентами стало моей специализацией. Я исследовала различные теории и подходы, и теперь могу этим делиться с вами. Мне кажется, что это одна из самых сложных задач профессионального взросления: найти своё. Сначала мы действительно идентифицируемся с: 📍преподавателями выпускающего вуза 📍своим психоаналитиком/групп-аналитиком 📍супервизорами (к кому ходим постоянно или по запросу или на открытых супервизиях) 📍модальностью, в которую пришли Мы берём их язык, способ слушать, способ думать. Но однажды должен возникнуть следующий этап профессионального развития: я могу слышать человека, которого считаю значительно более опытным и при этом иметь свое собственное другое мнение. И здесь не обязательно спорить или быть правой. Самое важное - это продолжать «профессионально жить» как отдельно мыслящий специалист в своей профессии. И вот именно этому, как ни странно, значительно труднее научиться, чем очередной теории или технике.

📌Отпуск аналитика: кто кого не отпускает Август-время, когда многие аналитики уходят в отпуск. Но иногда оказывается, что физически мы уехали, а психологически всё ещё остаёмся в кабинете. 📍Откладываем разговор о датах перерыва, потому что у пациента «сейчас слишком тяжёлый период» 📍Проверяем мессенджеры на пляже 📍Думаем о том, справляется ли особенно уязвимый пациент. 📍Мысленно продолжаем сессии, а после возвращения испытываем вину за то, что хорошо отдохнули и почти не вспоминали о работе. Пациенты тоже могут реагировать на предстоящую разлуку: например, отменять встречи, забывать об оплате, обесценивать терапию или внезапно говорить о завершении. ❓Но кому принадлежит тревога, возникающая вокруг отпуска? Только ли пациенту? Иногда за заботой и тщательной подготовкой скрывается собственная сепарационная тревога аналитика, страх оставить пациента, перестать быть нужным и допустить, что в наше отсутствие он может не разрушиться, а вырасти. Приглашаю послушать аудио-подкаст «Отпуск аналитика: кто кого не отпускает» о сепарации, зависимости и праве аналитика по-настоящему отдыхать без чувства вины.

📌 Психоаналитик как личность Почему два хороших аналитика могут совершенно по-разному работать с одним пациентом и при этом оба будут правы? Статья Клаубера «The Psychoanalyst as a Person»(1968) можно сказать отвечает на вопрос, который я часто слышу от коллег на супервизиях: «А как правильно?» ❓Как правильно интерпретировать? ❓Как (и сколько) молчать? ❓Как реагировать на агрессию пациента? ❓Можно ли шутить и быть более живой? Клаубер говорит о том, что в психоанализе действует принцип сверхдетерминации: у любого психического явления не одна причина, а несколько. Одна и та же фраза пациента может быть связана одновременно и с переносом, и с сопротивлением, и с фантазией, и с прошлым опытом, и с актуальной ситуацией и с тем, что прямо сейчас происходит между пациентом и аналитиком. ❗️Из этого следует довольно неудобная вещь. В каждый момент сессии у аналитика есть выбор из нескольких верных интерпретаций. Я думаю, что то, что я опишу ниже - знакомо каждому практикующему психологу. Аналитик формулирует интерпретацию, и она кажется точной. Потом пациент откликается, вспоминает что-то важное, и работа продолжается. Но затем материал обсуждается на супервизии и обнаруживаются другие возможные линии понимания. И они тоже могли бы быть верными. И это не потому, что первая интерпретация была ошибочной, а потому, что психическая реальность-это не одна формулировка. И тогда возникает такой вопрос: кто выбирает, по какой линии идти? Получается, что выбирает конкретный аналитик со своим: 📍характером 📍историей 📍способом думать и чувствовать 📍со способностью выдерживать напряжение, замечать агрессию, слышать зависимость, относиться к молчанию, власти и уязвимости. Клаубер приводит пример двух аналитиков, которые по-разному понимали и интерпретировали материал одной и той же пациентки. И оба были очень профессиональными. Просто это были разные люди. Фрейд, кстати , прекрасно понимал эту проблему. Еще в 1910г. он писал, что достижения каждого аналитика ограничены тем, что позволяют ему его собственные комплексы и сопротивления. Иными словами, мы можем сопровождать пациента только туда, куда в какой-то степени способны войти сами. Поэтому Клаубер делает вывод, который мне кажется очень важным для нашей профессии: 🔹аналитическую функцию невозможно рассматривать отдельно от личности того, кто её осуществляет.🔹 Личность аналитика как будто «встроена» в сам метод. Пациент уже на первой встрече замечает, как мы говорим, молчим, смотрим, выдерживаем его тревогу. Он замечает наши интонации, юмор, дистанцию, обстановку кабинета, книги и картины на стенах. И идентифицируется тоже с живым человеком, с его способом обращаться с чувствами, конфликтами, ограничениями и реальностью. И тогда вместо вопроса «Как правильно?» постепенно появляется другой: «Как правильно для меня: с моим характером, сильными сторонами, ограничениями и реальной способностью быть рядом с этим пациентом?» Каждый аналитик неизбежно адаптирует технику к собственной личности: 📍кто-то больше говорит 📍кто-то дольше молчит 📍кто-то использует юмор 📍кто-то размышляет вслух 📍кто-то особенно чувствителен к агрессии, а кто-то к стыду или зависимости. Это не обязательно означает нарушение метода, скорее именно так метод становится живым и работающим. Но здесь появляется серьёзное требование: если личность аналитика-это инструмент, этот инструмент необходимо знать. Включая те части, которые не очень хочется показывать коллегам, а иногда даже признавать перед собой. Мне кажется, многие трудности начинающих психологов (и не только начинающих) возникают именно здесь. Нас редко учат замечать, кем мы становимся рядом с пациентом. ❓Какой человек практикует внутри выбранного метода? ❓Как он обращается с властью, близостью, незнанием, ошибками и желанием быть хорошим специалистом? Нас учат быть психологами, психоаналитическими психотерапевтами, но не всегда учат быть собой внутри аналитической позиции. И именно об этом я хочу поговорить в ближайшие дни.

📌 Скорей бы последняя сессия Почему психотерапевт/психоаналитик может потерять интерес, даже если практика кажется успешной. Расписание достаточно заполнено. И со стороны кажется, что уже организована устойчивая практика, которой можно гордиться. Но постепенно сессии стали похожи одна на другую. Вы слушаете и ловите себя на том, что не слушаете. Истории пациентов больше не вызывают любопытства, а интерпретации приходят уже заготовленными откуда-то, откуда не знаю. А вечером вообще невозможно вспомнить, что происходило днём, а может быть, и вспоминать не хочется. А утром перед первой сессией появляется чувство стыда. Скорей бы этот день закончился. И постепенно складываются свои объяснения: 🔹Я просто устала и надо в отпуск 🔹Наверно, я выгорела 🔹Может быть, я не на своем месте 🔹Может, метод не работает, и я годами делаю что-то бессмысленное? (И надо поучиться чему-то новому 😉) Об этом не принято говорить коллегам. Обычно это носят внутри себя. На самом деле происходит вот что. О том, как устроена наша профессия писал обучающий психоаналитик и супервизор Колумбийского Университета Арнольд Купер еще в 80е годы. Он отмечал, что: 📍Мы просто обязаны одновременно гореть работой и одновременно держать дистанцию 📍Мы должны вкладываться в пациента и при этом не ждать от него ни благодарности, ни подтверждения результата 📍Он говорил, что мы работаем в изоляции: целыми днями не видим никого, кроме пациентов, а если используем кушетку, то можно сказать, что и пациентов не видим📍Мы почти никогда не узнаём, чем закончилась наша работа, ведь пациент уходит, и с ним уходит ответ на вопрос «каким психоаналитиком я был(а) для него?» Работая в таких непростых условиях, в одиночку, наша психика начинает защищаться то скукой, то отстранённостью, то цинизмом, то потерей веры в метод. И то, что можно думать, что у нас усталость, часто это наша защита от реальностей нашей профессии. И выход здесь не отпуск. Отпуск не решает структурную проблему. Об этом дальше.

📌 Заметки о молчании. Я почти месяц молчала. И это молчание было не про лень, не про откладывание или нечего сказать и даже не про выгорание — хотя и о выгорании я тут писала не раз. Я бы сказала, что это было молчание того рода, которое иногда бывает нужно в анализе: когда что-то внутри перестраивается. Сейчас такие времена, что я максимально часто слышу от своих клиентов, супервизантов, из различных соцсетей - «Что нас ждет?» Пузырь страха и неопределенности растёт с неистовой силой. И я вижу и понимаю, что сейчас старые схемы работы перестают работать, старые услуги и продукты уже не так нужны, ну, и старые способы обращаться к аудитории также потеряли смысл. В сложные времена есть соблазн замереть и ждать, когда «всё станет как раньше». ❗️Не станет. И, честно говоря, психолог, который умеет работать с тяжёлым пациентом, знает это лучше других — устойчивость рождается не из того, что мир станет предсказуемым, а из способности оставаться собой внутри непредсказуемого. Поэтому я взяла это время, чтобы разобраться, что сейчас необходимо, чего не хватает и где болит профессионально. И конечно же я готовила материалы, которых, кажется, в русскоязычном поле почти нет 🔹о работе со сложными пациентами 🔹о профессиональной идентичности психолога 🔹о том, как из практикующего специалиста становятся тем, кому пациент может доверить свою деструктивность, доверить свою боль и страхи Постепенно в ближайших постах буду делиться темами, которые готовы и находятся в процессе подготовки. ❓А пока - буду рада услышать ваш голос. О чем вы размышаляете этим июлем?

📌Что значит безопасность для пограничного пациента? Часто ли вам доводилось слышать что-то вроде того, что «создайте безопасное пространство, и пациент откроется», «ваша задача как терапевта - организовать безопасное пространство в кабинете»? В работе с невротиками это часто работает. С пограничными - всё, как обычно, сложнее. Безопасность в работе с тяжёлым пациентом — это не тёплая атмосфера и не мягкий голос, а это сеттинг. Причём иногда достаточно жёсткий, но не слишком, (где же эта грань?!) чтобы увидеть то, что пациент будет делать, чтобы понять и проанализировать это. И сеттинг нужен в первую очередь для безопасности терапевта! Сеттинг может звучать для вас технически или почти бюрократически, но за ним стоит совершенно конкретная клиническая идея: терапевт должен чувствовать себя безопасно, чтобы пациент мог в этом кабинете развернуть свою историю. Если терапевт боится — боится агрессии пациента, его склонности к самоповреждениям, деструктивности, боится потерять контроль над происходящим, то терапия/анализ не сможет состояться. Потому что терапевту придется подстраиваться, успокаивать и тогда терапия станет долгой формой поддерживающего сопровождения. Сеттинг нужен, чтобы ненависть пациента развернулась полностью, чтобы идентификация с агрессором стала явной, чтобы перенос ожил так, как ему нужно ожить для проработки. ❗️Запомните: Без этого никакой работы с пограничным пациентом не происходит. Вроде бы я пишу о жестких вещах, но как тут оставаться теплым для пациента? Быть одновременно и таким и таким терапевтом - демонстрировать оба полюса. Потому что именно сочетание этих полюсов создаёт ту единственную безопасность, в которой тяжёлый пациент действительно может работать. И такая способность формируется через собственный опыт, особенно, через опыт в группе. И профессиональная идентичность психолога во многом строится именно из такого опыта - из опыта собственного проживания.

📌 Жертва и агрессор в одном пациенте. Самое болезненное и часто удивительное место в работе с тяжело травмированными пациентами - это момент, когда становится очевидно, что они не только жертвы. Когда ребёнок переживает реальную травму: физическое или эмоциональное насилие, сексуальное злоупотребление, систематическое унижение, то психика делает все, что можно, лишь бы выжить. И один из способов выжить - это идентифицироваться с обоими полюсами происходящего, т.е. с тем, кто страдает и с тем, кто причиняет страдание. Это такой, можно сказать, «автоматический» процесс. Психика инкорпорирует обе фигуры, потому что иначе не может организовать опыт, в котором значимый, нужный, любимый человек оказывается источником невыносимого страдания. И дальше в кабинете происходит разыгрывание этого. Пациент-жертва бессознательно снова и снова воспроизводит травматическую ситуацию иногда в роли жертвы (например, попадая в отношения, повторяющие насилие). А иногда в роли агрессора: становясь тем, от кого страдают другие. Часто переключаясь между ролями в одной и той же связи, в одной и той же неделе, в одной и той же сессии. И наша задача как терапевта, работать с двумя частями. Хотя, наверно, проще и привычней нам выступать в роли защитника. Но я думаю, что беж работы с этой второй частью терапия становится длительной идеализированной поддержкой и не двигается. Чтобы пациент действительно вышел из травматического сценария, нужно встретиться с обеими частями: с болью жертвы и с тем стыдом, которым покрыта идентификация с агрессором. Когда пациент в терапии разворачивает в переносе обе свои части — жертву и агрессора — то терапевт оказывается под двойной нагрузкой. Его то атакуют, то умоляют о защите. А иногда это происходит в одну и ту же сессию. В такие моменты способность думать может просто закончиться и тогда нужен кто-то снаружи, кто эту способность вернёт. Поэтому супервизионная группа — это наша необходимость в работе с травмой.

📌 Пациент, который не позволяет мне быть хорошим терапевтом. Это один из самых трудных моментов в работе с пограничными пациентами, и мне понадобились годы, чтобы научиться его выдерживать. Что я только не слышала в свой адрес: пациент напрямую атакует, обесценивает, иронизирует, сравнивает меня с прежними терапевтами (конечно же, не в мою пользу), замечает любую мою оплошность и совершенно не замечает ни одного моего попадания. Ощущение, что я делаю работу, а он её разрушает. Можно думать об этом по-разному: ⛳️ Можно через сопротивление: т.е. пациент боится близости, поэтому отталкивает своего терапевта. ⛳️Можно через идеализацию-обесценивание. Но я всё чаще думаю об этом через зависть. (по Кляйн) Это очень раннее и разрушительное чувство, это потребность испортить хороший объект именно потому, что он хороший. Потому что существование хорошего объекта напоминает, что там есть то, чего у меня нет. И вместо того чтобы признать это и горевать, психика идёт другим путём — обесценить, испортить, разрушить, чтобы боли от сравнения больше не было. Когда пациент бессознательно завидует терапевту, он не может позволить терапии работать. Узнать это в переносе — половина дела. Вторая половина — выдержать. Не разрушиться, не разозлиться по-настоящему, не начать доказывать свою ценность. Чтобы не доказывать свою ценность, нужно иметь внутри ту ценность, которую не нужно доказывать. Такое Профессиональное Я, достаточно крепкое, чтобы выдержать обесценивание и не рассыпаться. Это формируется не сразу и не в одиночку. Я часто думаю, что главная работа практикующего психолога — это работа со своей идентичностью. С тем, кто ты, когда пациент пытается тебя уничтожить.

📌 Заметки на полях о злости и ненависти. Злость в кабинете может выглядеть очень похоже у разных пациентов. Это может проявляться в следующем: повышается голос, напрягаются мышцы, появляется обвинение или сарказм. Но природа у этой злости может быть разной. У одного пациента это острая, реактивная ярость. И она возникает в ответ на что-то конкретное: например, на мою фразу или изменение в расписании. Эта ярость временна, она проходит и оставляет усталость, а иногда и стыд. Это такой рабочий аффект. С ним можно встретиться и о нём можно помыслить вместе. У другого пациента то, что выглядит как злость может быть некоторым «хроническим», устойчивым и укоренённым состоянием. И это состояние не проходит. Пациент приходит «с этим» в кабинет, выходит «с этим» из кабинета, и любой повод просто наполняет «этим» его внутренний мир. И это уже не ярость, а ненависть. Ярость — это острый, преходящий аффект, направленный на устранение источника боли. Ненависть — это сложная структура, в которой соединяются три желания: уничтожить плохой объект, заставить его страдать и контролировать его, чтобы избежать преследования с его стороны. Очень важно видеть эти различия в работе с пациентами. С яростью можно работать через признание и осмысление. С ненавистью так работать не получится, потому что она сначала должна развернуться в переносе целиком, и только потом — медленно-медленно, спустя время, она становится доступной для проработки. И первое, самое важное, что нужно терапевту — это узнать ненависть, когда она появляется. И не перепутать её с раздражением, фрустрацией, обычным сопротивлением. Узнать ненависть — и не защититься от неё. Это, то, что трудно «отработать» водиночку, потому что в момент, когда ненависть пациента разворачивается на тебя, то способность к осмыслению и различению пропадает (точнее сказать, отключается, как защитный механизм). Именно для такого материала и существует супервизионное пространство, в котором можно увидеть случай не только своими глазами, а через призму группы. 📆 Еще можно занять место в моих групп-аналитических супервизионных группах: ⛳️Четверги 16:30-18:00 (время московское), онлайн, 2500 руб/встреча 90 мин ⛳️ Пятницы 11:30-13:00 (время московское), онлайн, 2500 руб/встреча 90 мин Группы работают по стандартам IGA. Отвечу на ваши вопросы в личных сообщениях

📌 Сложный, но не сложный пациент. Попробую пояснить, что я имею в виду. Это такой пациент не с самой серьезной патологией или расстройством, но с которым мне, как психологу, тяжело. Я думаю, что у каждого практика есть такой пациент, где вы: 📍хуже думаете, 📍теряете спонтанность, 📍говорите банальности или, наоборот, 📍начинаете блистать интерпретациями, которых от себя не ожидали, Современный Американский Аналитик Филис Мидоу считала, что быть хуже пациента - вполне нормально и даже полезно. Такими образом мы: 📍даем пространство пациенту, где можно стать лучше 📍 где блистаем не мы 📍 где мы выдерживаем собственную растерянность, молчание, свое «я не знаю». Но есть и обратная сторона. И тут я задаюсь вопросом: не случается ли иногда так, что аналитик втайне чувствует себя несостоятельным — и использует анализ пациента для работы с собственной дефицитарностью? Зависимость пациента от нас бывает невыносимо сладкой, а идеализация — лестной. И если внутри есть определенная не проработанность (а она всегда есть), мы начинаем — незаметно для себя — лечить себя об пациента. Вот почему лучший тест профессиональной зрелости - это честный ответ на вопрос: кто бы пошёл в анализ/терапию снова? И к кому? (И почему ? ;) ) P.S. этот пост не про опасности анализа или терапии, а про необходимость обращаться к себе в работе с пациентами и способность быть честным с самим собой

📌Самозванец в кресле терапевта Не люблю слово «самозванец», потому что оно стало попсовым и модным, но другого определения пока не нашла для своей мысли… В кресле терапевта ощущение «самозванца» мы переживаем, как: что есть где-то некий настоящий профессионал - тот, кто точно знает секрет [как работать с таким сложным пациентом] - и это, увы, не вы. Именно это ощущение и есть часть мотивации идти учиться дальше - иллюзия, что существует некое истинное знание, доступное лишь избранным членам закрытого сообщества. ❓Секрет родительской спальни? ❓Или секрет совершенства — состояния, где объект всегда доступен ( и нет ни сепарации, ни зависимости, ни одиночества). Это фантазия про принадлежность и защиту от одиночества. Если внутри обучения и своего профессионального тренинга вы идеализировали своего терапевта/аналитика или супервизора, то эта идеализация почти всегда прикрывает гнев и ярость. И тогда всё хорошее остаётся «там», у идеальной фигуры, а вам достаётся хроническое чувство, что вы - вроде бы рядом, но не из их числа. Самозванец — это человек, у которого внутри так и не произошла интеграция: хорошее находится снаружи, а плохое осталось внутри. ❓Что же лечит это расщепление? Обучение, прожитое только как пропуск в профессию, оставляет в нас псевдо-идентичность. А по-настоящему интериоризованная идентичность всегда связана с осознанием того, чем обучение помогло нам на личном уровне. Самозванец перестаёт быть самозванцем, когда обнаруживает, что всё хорошее, которое он искал у «гуру» психоанализа/психологии, можно вернуть внутрь себя. И тогда появляется профессионал, тогда появляется смеслость. Практиковать, творить, быть.

📌Сейчас будет непопулярная мысль. В профессию психолога часто приходят на злости. Не только на сострадании или интересе к человеку, а на вполне горячем чувстве. 📍На желании что-то доказать 📍На раздражении к тем, кто «делает не так» 📍На обиде, у которой иногда корни в собственной истории Кляйнианская школа говорит о зависти как об одной из сильнейших движущих сил — силе, направленной против хорошего объекта и потому разрушительной. Зависть метит в то хорошее, чем мы не владеем и в чём зависим от другого. В тренинге это может разворачиваться следующим образом: иногда именно зависть анализанта (клиента в терапии) к тому, чем располагает его аналитик, не даёт ему по-настоящему идентифицироваться, впитать, взять. Здесь я хочу отдельно отметить, что зависть рождается не только внутри субъекта — она живёт в отношениях дающего и берущего, в том, как именно происходит обмен. Интерпретация аналитика может бессознательно нести оттенок материнского молока, которое мать даёт неохотно, а может быть и наоборот — нести привкус превосходства: вот, смотри, что у меня есть. Зачем я про это пишу? Затем, что злость, обида, зависть, желание доказать — это то, что живет в нашей практике и в каждодневной работе по развитию практики. Это важно осознавать, с этим важно работать. Это и есть наше топливо. В июле выйдет мини-курс, который оказался совсем не мини :) для тех, кто заинтересован в развитии текущей практики. Будет немного технических моментов и много психологических И следом будет группа со стартом в августе по развитию профессиональной идентичности. Нескромно рекомендую. Я бы сама была рада таким «продуктам», когда начинала практику, а также когда спустя несколько лет «пересобирала» свой проект. Следите за анонсами и Welcome в личные сообщения, если у вас есть вопросы

📌Из чего состоит профессиональная идентичность Я помню момент, когда я впервые поняла, что выбрала свою профессию психолога, психоаналитического терапевта не из любопытства к человеку — а потому что когда-то была тем самым «понимающим ребёнком». Тем, кто считывает состояние взрослого раньше, чем тот успеет о чём-то попросить. И это открытие было не из приятных. Гораздо приятнее думать, что тебя привёл интерес, призвание, талант, а не старая детская травма. Но вот что важно: именно из этого строится наша профессиональная идентичность. Я думаю, что личную идентичность вообще нельзя понять вне поля объектных отношений — она не существует сама по себе. А корни профессиональной идентичности лежат не в учебниках, а в опыте, прожитом внутри обучения, собственной терапии/анализа и супервизии. То есть, то, кем мы стали в кресле психолога, выросло из того, кем мы были рядом с первыми значимыми фигурами. Непрожитая травма не остаётся в прошлом, она садится в кресло вместе с нами и начинает участвовать в работе, не спрашивая разрешения. И нам важно знать наши травмы в лицо. Та злость, обида, дефицит, что когда-то привели нас сюда, либо остаются нашим слепым пятном — и руководят нашими интерпретациями. Либо становятся материалом, который мы держим в сознании. Разница между этими двумя вариантами огромна. Знаний у большинства из нас достаточно. Не хватает обычно другого — места, где можно посмотреть на собственную раннюю историю не как пациент и не как студент, а как практик, который наконец готов узнать, из чего он соткан. Готовлю психодинамическую группу для психологов по развитию профессионального Я, уверенности в профессии. 📆Стартуем в августе. Детали скоро появятся. Если интересно - напишите в личные сообщения

📌Мы выбираем профессию не случайно. И выгораем — тоже не случайно. ❓Почему вы вообще выбрали быть психологом? Мы выбираем профессию не умом и не случайно. Мы выбираем её бессознательно — как возможность воспроизвести значимые переживания детства, удовлетворить неудовлетворённые детские потребности, воплотить семейные мечты и ожидания. 📍Психолог, который в детстве не мог спасти тревожную мать — теперь спасает тревожных пациентов. 📍Тот, кто вырос с холодным недоступным отцом — ищет тепло в близости с клиентами. 📍Тот, кому нужно было стать «понимающим ребёнком» в семье — теперь профессионально понимает всех вокруг. Мы входим в профессию с огромными ожиданиями. Именно потому, что она несёт в себе что-то очень личное, очень незавершённое. И именно там, где больше всего нерешённого детского — там и самая высокая ставка. Там и самая большая уязвимость. В одной из своих работ А.М.Пайнс показала это на примере Дана — менеджера средних лет, выгоревшего после семи лет работы. Он выбрал профессию руководителя, потому что бессознательно искал одобрения отца — успешного, но эмоционально недоступного человека. Он выстроил карьеру так, что снова и снова оказывался между двумя «отцами» с противоречивыми требованиями — и снова разочаровывал обоих. В точности как в детстве. Выгорание было логичным завершением бессознательного сценария. Как правило, мы привыкли думать о выгорании как о последствии внешних условий, например: слишком много клиентов, мало денег, отсутствие поддержки. Всё это, конечно же, правда. Но есть и внутренний слой, без которого картина остаётся неполной. А.М.Пайнс считает, что выгорание — это ощущение экзистенциальной несостоятельности. Я пришёл в эту работу с большим смыслом, с надеждой — а она не дала того, чего я ждал. Жизнь кажется пустой. Усилия — бессмысленными. И здесь встает важнейший клинический вопрос — не «что делать с симптомами выгорания», а: что именно эта профессия должна была дать вам? Что она обещала и не выполнила? Ответ на него требует честного психоаналитического взгляда на себя. ❓Вы когда-нибудь задавали себе этот вопрос?

(Продолжение)… Манфред Кетс де Врис также пишет о трауре в разрезе выгорания. Он считает, что выгорание почти всегда сопровождается потерей, у которой нет имени. Вроде бы не произошло ничего «официально трагического», но внутри умерло что-то важное: 📍образ себя как способного и незаменимого. 📍Вера в то, что организация — это отношения, а не добыча ресурсов 📍Фантазия о том, что если достаточно долго и хорошо работать, то непременно наступит безопасность. Здесь никто не приносит цветы и не пишет соболезнований, и поэтому это не проживается, а просто остаётся внутри, такое неоплаканное. С другой стороны, потерять иллюзию — это тоже освобождение. Человек, который отгоревал историю о том, что его ценность равна его полезности, теряет кое-что важное и впервые получает смутную возможность жить иначе. Это желание не возвращается по команде. Оно начинает осторожно проявляться: 📍Не хочу на этот ужин. Уже хорошо — значит, есть предпочтение. 📍Скучаю по музыке. Здесь много чувств. 📍Ненавижу свою работу. Отлично — ненависть живее, чем пустота. Клиент, который может что-то ненавидеть, однажды сможет и полюбить. И в завершение, хочется отметить, что эта история с выгоранием не заканчивается словами: «и тогда он нашёл себя». Просто появляется маленькая и осторожная часть внутри, которая хочет наконец сказать своё слово, иметь право быть обычным — усталым, голодным, иногда бесполезным, иногда живым.

Он вошёл в кабинет без обвинений и без слёз. Он сел с вежливостью человека, который принёс сломанную вещь в ремонт. «Что-то во мне перестало работать» - сказал он, как будто зачитывал пункт из гарантийного талона, который уже, впрочем, не найти. Приблизительно так Манфред Кетс де Врис пишет о профессиональном выгорании в своей статье. И я думаю о том, что для меня это звучит как тихое, плавное угасание. Где просто больше ничего НЕТ. Мы привыкли думать о выгорании как об усталости. Но Манфред Кетс де Врис считает, что усталость — это когда потратил слишком много энергии, а выгорание — это когда начинаешь чувствовать, что то, чему ты отдавал эту энергию, перестало «уважать» тебя. Человек давал — внимание, терпение, компетентность и многое другое, а в ответ получал ещё больше задач, потому что справляется, потому что не жалуется. Такие люди чувствуют себя глупцами, что верили. Злятся, что доверяли. Стыдятся, что больше не могут. И горюют по себе прежнему, по тому, что когда-то был способен. И Манфред Кетс де Врис пишет, что обычного отдыха здесь недостаточно, что сон восстанавливает тело, но не залечивает нарушенное доверие. Здесь требуются «переговоры с самим собой»: что я позволю себе, во что поверю, чему отдам себя в следующий раз. И Манфред считает, что за выгоранием почти всегда стоит бессознательное послушание. Внутренний тиран давно занял свое место внутри: требовательный отец, или тревожная мать, или культура, которая переименовала эксплуатацию в «работу над собой». И суперэго, не просто говорит «работай больше». Оно говорит: работай больше и чувствуй вину за усталость. Отдыхай, но только так, чтобы завтра быть продуктивнее. Выгоревшие люди обычно преследуемы изнутри. И когда они наконец попадают в кабинет к психологу, то им нужно убежище, нужно, чтобы с них сняли обвинение. (Продолжение следует)