Mouse in Manhattan

Летом я ставлю экзистенциальные вопросы на паузу, и ем ложками дары Нью-Йорка. Уже несколько выходных подряд сажусь на паром, час дремлю и лениво наблюдаю за портовыми кораблями, высаживаюсь на Rockaway beach и лежу под шум волн. Но сегодня у меня был культурный день, и я наконец добрела до ретроспективы Марселя Дюшампа в МОМА, заодно посмотрела чуть-чуть выставку об африканском модернизме. Возвращаюсь в блог с культурным обзором. Выставка работ Дюшампа построена хронологически, начиная с его ранних работ (вполне себе предметных живописных полотен), и следует сквозь всю его жизнь, так, что легко проследить, как некоторые идеи проходят красной нитью через всю его жизнь. Самым терапевтичным для меня было изучать его наброски, и понимать, что между первыми мыслями и финальной работой проходили года, а иногда и десятилетия. Появление реди-мейдов (писсуаров и всего прочего) тоже полностью оправдано. Многие годы он думал о том, как потерять «руку», как удалить стиль. Поэтому, когда на выставке подгребаешь к подвешенной в воздух лопате, она не вызывает абсолютно никаких вопросов. Равно как и колесо в табуретке. Из всех многочисленных работ Дюшампа и эпох его искусства, ближе всего мне всегда были его «инженерные» наработки. «Новобрачная, раздетая ее холостяками, даже», помимо нескончаемой загадки смысла, увлекает своей четкой геометрией, которая, впрочем, при ближайшем рассмотрении издевательски нарушает все пространственные принципы. И еще я просто люблю это облако с пустыми баннерами. Но сегодня я размышляла о том, какое это все-таки со стороны Марселя было лукавство, когда он говорил, что старается победить “the cleverness of the hand”. Большинство собравшихся здесь знает, сколько времени и усилий занимает перспектива, начерченная от руки. Что же, как не его рука, делало такой точеный, воздушный чертеж? Мне показалось, что Марсель Дюшамп создал не только термин рэди-мейда, как найденного объекта, но сам каким-то образом стал восприниматься как рэди-художник — художник, который как будто бы из воздуха с хулиганской руки создает искусство. Это, конечно, не так, и я убедилась сегодня в этом, изучая его ранние работы. Рэди-мейд только тогда становится таковым, когда ему предшествуют долгие годы работы, размышлений и, вероятно, пьяных фотосессий в пене для бритья с Мэн Рейем. Мне думается, что рука все-таки умнее своего владельца. И отсутствие стиля — тоже стиль. На этом закончу свои размышления и поделюсь фотографиями с выставки. Больше всего понравилось, как на выходе поставили столы с шахматными досками — игра в шахматы занимала большое место в творчестве Дюшампа и он неоднократно возвращался к динамическим зарисовкам играющих. В этом кураторском ходе почувствовалось какое-то приятное и простое дуновение жизни. Искусство может быть сложным, может быть непонятным, но корнями своими уходит в очень простое и человеческое.

Архитектурные тексты стали чем-то вроде редкости на этом канале, так что расскажу про образчиков моего архитектурного детства. Мы недавно с друзьями съездили в Корнелл и я обнаружила себя в здании ОМА, которое религиозно изучала в питересте лет в 19. В нем находится архитектурная школа. Сам Корнелл по ощущениям достаточно депрессивный и меланхоличный, и это здание с огромной давящей консолью показалось очень подходящим для университета с самым высоким рейтингом суицида среди студентов. Не то чтобы я стала архитектурным хейтером, просто взгрустнулось от системы образования и давления стать кем-то «гениальным» Но интерьеры мне очень сильно понравились. Внутри есть волшебная парящая библиотека из всем знакомой металлической сетки ОМА. Библиотека вызвала у меня просто неописуемый восторг — я если честно, не совсем понимаю, как им удалось обойти все американские планировочные нормативы, которые, мягко говоря, срезают любую креативную идею на корню. Здание также классно вписано в старую архитектуру, внутри видно части фасада прилегающего здания. И огромный, бесконечный ряд столов как раз таки в этой консоли. Много студентов, классные работы, но мне подумалось, что если бы я там училась, мне хотелось бы чуть больше укромных уголков для своей мастерской. И конечно, зашла посмотреть туалет. С первой доли секунды глаз зафиксировал какие то знакомые детали, и меня перенесло в музей Гараж в Москве. Даже запах чем-то был похож. Я, к сожалению, его не сфотографировала, но в этом случае можно реально с гордостью сказать: у нас есть свой ОМА дома. И наш мне нравится больше.

Время Все больше замечаю как в разговорах с друзьями проскакивает одна и та же мысль — все требует времени, и время (не исчисляемое, а абстрактная длительность) должно отработать также, как работают наши руки при воплощении наших проектов. Вот это вот абстрактное время — как будто бы очень ненужная единица в капиталистическом мире, где ты заведомо опоздал, где делать что-то нужно было вчера. Я по натуре своей очень быстрый и нетерпеливый человек, и это качество неоднократно меня и спасало, и губило. У меня появляется миллиард идей в секунду, и часто от страха, что они исчезнут, я бежала молниеносно что-то писать, рисовать, лишь бы мысль не убежала. Другой страх связан с течением времени. Вот, мне уже почти тридцать, а что я сделала… такой страх парализует и заставляет делать что-то из паники, и качество выходит соотвествующим. Дать чему-то время, и отпустить идеи развиваться без твоего непосредственного участия — действительно кажется непозволимой роскошью. Всегда страшно, что если отпустить свои проекты летать, как воздушного змея, можно случайно отвлечься и веревочка выскользнет из руки, и змей улетит навсегда. С другой стороны, я учусь думать о своих мыслях/идеях/проектах как о спутниках моей жизни, всегда здесь, витающих вокруг меня на своей орбите. Иногда они скрываются с горизонта, иногда появляются вновь и сияют мне с небосвода. Но чего точно не происходит — они не улетают в открытый космос и не теряются навсегда. Так что я просто продолжаю жить свою жизнь и разрешаю себе работать над своими текстами и мыслями в свободное время, без невротического желания побыстрее все закончить. Должно пройти время — и это может быть лет десять — перед тем как мои спутники выстроятся в парад планет на небосводе и я опубликую какую нибудь книгу или исследование. А пока что каждый день напоминаю себе, и своим друзьям, и вам, что в мире, который так и хочет, чтобы мы нервно себя изводили, замедлиться и растить свой огород — самый нежный вид сопротивления.

Про поэзию, политику и тайну В Америку я переехала всего с одной книжкой при себе, и этой книжкой по воле судьбы и чистой случайности оказался сборник стихов Григория Дашевского. Это был подарок моего последнего лета в Петербурге. Все мои остальные книги я, не без сожаления и легких уколов совести, оставила родителям. В то же время было что-то свежее и освобождающее в том, чтобы бросить все, и взять с собой только то, что звучало и было актуальным на момент моего отъезда. Разумеется, сборник я практически не открывала. Он перемещался со мной из Гарвардского общежития в мою сьемную комнатку в Кэмбридже, оттуда - в Нью-Йорк. И поскольку нет ничего более унылого, чем таскать с собой прочитанную книгу, я ужасно старалась её не читать. Эта книга никогда не была для меня сборником стихов — скорее сборником тайн. А тайны любят, чтобы их оставили в покое. Так и существовали вместе, я и эта книга, неизведанные друг для друга. А тут до меня дошло, что тайны не бывают разгаданными, и если даже и разгадывается одна, то находится еще миллион новых тайн, и что тайны привлекают другие тайны, и тд… короче, я достала книжку с полки и села читать. Я наткнулась на Гришино эссе 2012 года о том, как читать современную поэзию. Чего я точно не ожидала, так это того, насколько политическим оно будет. Он писал о том, что в России отсутствует публичная речь, которая действительно принимает какие-то решения, и это оказывает влияние и на поэзию и литературу в целом. Я приведу цитату в комментариях — мне кажется важным, чтобы это было прочитано. И одной тайной стало меньше — почему так легко писать о себе, об образах и мечтах, о любви, дружбе и вещах. Это единственный канал самовыражения, оставшийся открытым. Почему в русскоязычном пространстве так много тарологов, астрологов, энергетов? (всех их я обожаю сердечно). Потому что мы приучились не слушать прямую речь, обращенную к нам, и искать правду только в каких то закоулочках, невидимую глазу, образную, как сновидения и мечты. И она, конечно, там есть. Как я танцевала с этим сборником, и все время откладывала его чтение, так и мы танцуем с реальностью и запускаем ее в себя дозированно, потихонечку. И выпускаем из себя только очень расплывчатые, мутные высказывания. Это, конечно, не плохо и не хорошо. Просто напомнило мне, что я продукт своего времени, и текста пишу соответсвующие ему - витиеватые, личные, скрывающие реальность или смягчающие ее.