Заметки и мысли (Максим Взоров)

Читаю лекции. Согласно Лео Штраусу, два столпа Западной цивилизации — библейская традиция (Иерусалим) и греческая философская традиция (Афины) — находятся в непримиримом противоречии, однако в них есть то, что их роднит в контексте нашего времени, а именно — неприятие того синтеза, того примирительного смешения, к которому пришла современная Западная цивилизация, то есть, по сути, современный мир в том виде, в котором мы его знаем, поскольку современная массовая культура — явление именно западное. Вот как об этом рассуждает Штраус: The West, it seems to me, owes its glory and its dignity to the antagonism of its constituent elements. It owes to this antagonism its vitality. The basic antagonism prevents, as long as it is effective, spiritual dormancy. One could make this objection: Is it not true that the whole intellectual history of the West is proof of the possibility of a harmonization or a synthesis between these two opposed elements? I do not think so. The whole history of the West shows us one attempt after another to achieve a synthesis, but all these syntheses, as far as they could claim to be so, have broken down. The harmony is impossible, because each of the two constituents, Jerusalem as well as Athens, preach each one thing as “the one thing needful” [Luke 10:42]. And “the one thing needful” preached or praised by Jerusalem is the opposite of “the one thing needful” preached or praised by Athens. To use one word, Athens says insight, understanding, philosophy is “the one thing needful,” and Jerusalem says obedient love. You can reconcile the two things but only by subordinating one to the other. Athens can, as it were, use obedient love as a means and Jerusalem can use philosophy as a handmaid. But neither obedient love nor philosophy are meant to be a handmaid but are meant to be the queen. Now, every disagreement presupposes some agreement, because people disagree about something. If the disagreement is fundamental, they agree regarding the importance of that something about which they disagree. We have to turn first to the area of agreement between Jerusalem and Athens. I will try to describe it by a few examples. To describe that agreement between Jerusalem and Athens provisionally – I will have to return to the subject – they agree in regard to modern civilization, or to modern culture. If we turn immediately from the modern world to Jerusalem and Athens, we are struck by the identity of their judgment on the modern world. With one voice they condemn the modern world, the modern venture: modern man’s attempt to erect by his own effort alone the city of man which would be free from want, war, and worry. The tacit or explicit assumption of modern man as far as he is merely modern man is the view that there is nothing higher than man and his culture, or that our salvation depends on our faith in man. The Bible tells us that only the man who puts his trust in God is blessed and that the man who puts his faith in man is cursed [cf. Jeremiah 17:5–8]. And Greek philosophy tells us that the human things, which include almost everything we call culture, are trifles as compared with what they call the divine things, or that man is something inferior, despicable almost, that not man but God is the measure of all things [cf. Plato, Laws, 716c]. The backbone of the modern concept of culture is the view that art is equal to the highest things, if not superior to anything else. The Bible forbids the making of any likeness [cf. Exodus 20:4] and asserts that art is the invention of the progeny of the first murderer [cf. Genesis 4:22]. And Greek philosophy tells us that what we call art is thrice remote from the truth [cf. Plato, Republic, 597e], that art is merely an imitation of nature, that the poets tell many lies [cf. Aristotle, Metaphysics, 983a3].

Заметки и мысли (Максим Взоров) pinned Deleted message

Лео Штраус, "Иерусалим и Афины": три лекции о фундаментальном конфликте (или же — не конфликте?) двух культурных и духовных истоков западной цивилизации: библейской традиции (Иерусалим) и греческой философской мысли (Афины). Буду знакомиться с текстом.

Заметки и мысли (Максим Взоров) pinned «Избегай многословия, старайся это делать во всех случаях жизни. Всегда знай, зачем ты вступил в разговор, какова цель твоей речи. Говори не только кратко, но говори просто, понятно и по возможности точно. Избегай речевого однообразия; выбирая речевые средства…»

We defy augury; there's a special providence in the fall of a sparrow. If it be now, 'tis not to come', if it be not to come, it will be now; if it be not now, yet it will come: the readiness is all. Shakespeare. The Tragedy Of Hamlet, Prince Of Denmark. Нас не страшат предвестия, и в гибели воробья есть особый промысел. Если теперь, так, значит, не потом; если не потом, так, значит, теперь; если не теперь, то все равно когда-нибудь; готовность - это все. Шекспир. Гамлет, принц Датский. Пер. М. Лозинского. Царствие Небесное дорогому Сергею, с которым мы были знакомы заочно через мою подругу и коллегу, его родную сестру Катю. Сергей был настоящим рыцарем без страха и упрёка.

Отче, я отталкивался от этой цитаты из свят. Феофана: «Священник не монархист не достоин стоять у Святого Престола, священник республиканец - всегда маловер. Монарх посвящается на власть Богом - президент получает власть от гордыни народной; монарх силен исполнением заповедей Божиих - президент держится у власти угождением толпе; монарх ведет верноподданных к Богу - президент отводит избравших его от Бога». Но сейчас я подумал о том, что владыка Феофан был, пожалуй, действительно единственным из святых, кто использовал такое слово: монархизм. И в то же время мне показалось, что, раз слово существует, и его применяют к нам, обвиняя нас в том, что мы - идеологи монархизма, то важно дать ему правильное, не идеологическое толкование, в котором монархизм — принцип, так же, как антимодернизм — метод.

Монархизм (несмотря на окончание -изм) — не идеология, а принцип верности конкретному монарху. Поразительно, но этого не понимали февралисты, многие из которых называли себя монархистами (Алексеев, Рузский, Шульгин и тд). Отношение подданных к монарху — отношение детей к отцу. Так что монархизм — очень простая и ясная идея. А сегодня, в эпоху отсутствия монархии, монархизм — это просто любовь к личности последнего царя, Николая Александровича Романова, ни больше и ни меньше (и это именно политическая позиция). Это не оценка его деятельности как главы Государства с рассмотрением под лупой его достижений и его ошибок, а преклонение перед его подвигом и красотой его души. И, конечно, молитва ему о судьбе нашей Родины, над которой, в очередной раз в истории, сгустились очень чёрные тучи.

Нашел еще интересное у Леонтьева. С одной стороны, кажется, будто он противоречит самому себе, с другой, думаю, обе эти мысли, дополняя друг друга, дают более сложную и глубокую картину при восприятии вселенского смешения современной европейской цивилизации: «Что такое племя без системы своих религиозных и государственных идей? ... Кровь? Но кровь ни у кого не чиста. И что такое чистая кровь? Духовное бесплодие. Все великие нации очень смешанной крови» (из работы "Византизм и славянство"). и «Романцы выселяются и смешиваются с неграми... германцы... смешиваясь теснее прежнего с остатками романского племени... Неужели это одно, уже само по себе взятое, не есть именно то, что называется разрушением прежних государств и падением прежней культуры?» (из работы "Средний европеец как идеал и оружие всемирного разрушения"). То есть, наш философ одним махом выбивает стул из-под теории расового превосходства, в то же время, осуждая любое смешение, которое приводит к утрате сложности, разнообразия и иерархичности, будь то в культуре, политике или общественном устройстве. Подобную утрату цивилизационной сложности и культуры можно видеть, к примеру, даже в таких явлениях массовой культуры, как футбол: сборная Франции представлена футболистами африканского происхождения на 90 процентов, при этом, сами эти футболисты считают себя как французами, так и африканцами, что и есть смешение. При этом значительная их часть, к тому же, исповедует ислам. Но что есть Франция (цивилизационно)? Что делает Францию Францией? Католицизм, Жанна д'Арк, Жоскен Депре, Паскаль, антиклерикализм, Рабле, французский классицизм, революционность французов, изящество и пышность, революция и реставрация, Наполеон I, Бальзак и многое, многое другое (этот ряд можно продолжить). Конечно, не всё, что указано выше, достойно похвалы. Многое из этого прямо неприятно - но именно подобные вещи делают Францию цивилизацией.

Кроме шуток, конечно, эта мысль требует, на мой взгляд дополнения. Необходимо учитывать, что мы живём в таком обществе, цивилизационные рамки в котором размываются принципиально и идеологически. Лично я не думаю, что в прямом общении с чернокожими людьми или азиатами есть проявление нецеломудрия: возможно, сказывается то, что по роду педагогической деятельности мне приходилось преподавать как обрусевшим чернокожим/мулатам, так и азиатам (не только в Университете, но даже и в школе). Был в моей жизни и период обучения с африканцами, и даже подработка курьером, где моими «коллегами» были граждане среднеазиатских республик. Однако, строго говоря, по-леонтьевски, цивилизационно, — смешение рас — это кирпичик в здании общественного беспорядка, который из себя представляет современное глобализованное массовое общество. При этом любопытно то, что сами нацменьшинства, конечно, чаще подчёркивают свою идентичность, в противовес большим европейским цивилизациям, часто буквально запрещая своим детям вступать в брак с представителями других народов (не религий, а именно народов). PS Если же говорить о Пушкине, то, конечно, он был не чернокожим писателем, коим, в отличие от него, был Дюма (на четверть), а потомком старинного русского дворянского рода (достаточно прочесть его стихотворение «Моя родословная»). Потомком же негров безобразным он называет в себя в шутку, потому, что в принципе любил посмеяться над особенностями своей не самой привлекательной внешности.

Немного литературы. Не мираж в дымящейся синеве, И не вымысел, и не сон,— Старый негр На Октябрьском параде, В Москве, Солнцем северным озарен. или По Москве брожу я с негром, А вокруг белым-бело. или: ...потомок негров безобразный.

Зигзаги судьбы.

Свинья под Дубом вековым Наелась желудей до-сыта, до-отвала; Наевшись, выспалась под ним; Потом, глаза продравши, встала И рылом подрывать у Дуба корни стала. «Ведь это дереву вредит», Ей с Дубу ворон говорит: «Коль корни обнажишь, оно засохнуть может».– «Пусть сохнет», говорит Свинья: «Ничуть меня то не тревожит; В нем проку мало вижу я; Хоть век его не будь, ничуть не пожалею; Лишь были б желуди: ведь я от них жирею».– «Неблагодарная!» примолвил Дуб ей тут: «Когда бы вверх могла поднять ты рыло, Тебе бы видно было, Что эти желуди на мне растут». Невежда также в ослепленье Бранит науки и ученье, И все ученые труды, Не чувствуя, что он вкушает их плоды.

Конечно, эти процессы (быстрое чтение для обозрения всего океана мировой литературы, знакомство с тем, что проф. Гарольд Блум называет каноном (то, чем должны заниматься филологи по нескольку часов в день с карандашом в руках) и медленное чтение с глубоким проникновением в источник, когда месяцами «живёшь с ним» в уме, исследуешь его) идут у филолога рука об руку и немыслимы один без другого. И всё это венчается главным условием — интеллектуальной честностью исследователя.

Если быть более конкретным, то компетентно высказаться о русской литературе может лишь тот, кто прочел минимум: 1. «Слово о полку Игореве» в оригинале (а перед этим — «Илиаду» и «Одиссею», для понимания того, что такое эпос). 2. Всего Пушкина и всего Гоголя. 3. Всего Достоевского. 4. Всего Толстого. 5. Всего Гончарова. 5. Главное у Ломоносова, Фонвизина, Грибоедова, Батюшкова, Тургенева, Фета, Тютчева, Чехова, Хлебникова и др 6. Все то из европейской и американской литературы, что входит «в резонанс» с русской литературой, как то античную трагедию, Шекспира, Данте, Расина и Мольера, избранное у Гёте, Бальзака, Стендаля, Жорж Санд, европейских поэтов и прочая, и прочая. Повторюсь, если нет «начитки» (того, чем занимаются в бакалавриате филфака и необходимость чего, как аксиому, принимает любой филолог), все подобные наукообразные выкладки лишь смешны, не более.

Некоторые технари (физики, математики, программисты), имеющие даже хорошее, качественное образование в своей области, лезут в калашный ряд гуманитарных наук и даже выносят суждение о предметах, изучению которых другие посвятили всю свою сознательную жизнь и всю профессиональную карьеру. Они пишут большие и, как им кажется, связные и логичные тексты и статьи, создают даже свои платформы на базе Википедии, — и удивляются, когда указываешь им на интеллектуальную несостоятельность, несвязность, обрывочность их текстов, или, напротив, алгоритмичную, механическую логику, которая неприменима в области филологии. Этим я, разумеется, не хочу сказать, что в филологии, а, тем более, таком строгом её разделе как лингвистика, нет логики и причинно-следственных связей. Однако, логика филологического исследования, определяемая предметом науки, очень отличается от логики программирования, чему, вероятно, очень удивились бы (не желая принимать и понимать) многие технари, столь часто превозносящие сами себя над филологами. Объем имплицитного знания в гуманитарных науках огромен, огромна и его роль. В частности, на это «играет» такая обязательная черта филолога как начитанность: недостаточно почитать Пушкина, Паунда или Беккета два вечера после ужина и, вооружившись помощью дипсика, вынести по ним свое суждение: надо прочитать ВСЕГО Пушкина, всего Паунда, всего Беккета, а потом — всё значимое О них, и только после этого — писать, вынося свое суждение так, чтобы не быть посмешищем. Всем вышесказанным я лишь я хочу подчеркнуть, насколько фатальным является отсутствие качественного гуманитарного образования и воспитания в современной России, отсутствие даже понимания в людях, казалось бы, образованных, зачем оно нужно в принципе.

Может, во мне проснулся синестет, но, когда я читаю или слышу высказывания тех, кто считает себя "гражданами Неба, стоящими над схваткой", то почти физически ощущаю отсутствие цвета, запаха и вкуса. Die Menschen ohne Eigenschaften.

Из аннотации к книге историка Иэна Хьюза о Флавии Аэции "Аэций: Возмездие Аттилы": В 453 году Аттила с несметной ордой гуннов, союзников и вассалов обрушился на Галлию — последний оплот западного Рима. Осадив Орлеан, он стоял в шаге от того, чтобы соединить евразийские степи с Атлантикой. Но на Каталаунских полях его непобедимая доселе армия была разбита. Кто же дерзнул бросить вызов «Бичу Божьему»? Это был Флавий Аэций — человек, чья верность Риму оказалась крепче, чем сами римские устои. Его имя незаслуженно забыто, тогда как имя его врага знает каждый. А между тем Аэций — последний великий римлянин, полководец, который спас Запад, когда Империя уже "дышала на ладан" -- убитый лично императором Валентинианом, которому он служил. Он рос заложником — сперва у вестготов Алариха, затем у гуннов Ругилы. Эта горькая школа выковала в нём стратега, досконально постигшего душу и тактику варваров. Удивительно, но спаситель Вечного города сам был наполовину скифом, — и этот парадокс лучше любых хроник говорит о том, каким пестрым и шатким был мир поздней античности. И всё же, пока Рим разлагался изнутри, предавая сам себя, Аэций оставался несгибаемым. Он не искал короны, не предал отечества — он защищал его с доблестью, достойной республиканских героев, хотя вокруг уже никто не верил в Республику. Хьюз прослеживает поразительную военную карьеру Аэция. Эта биография — давно заслуженная дань человеку, чья личная преданность и воинская честь сияют тем ярче, чем глубже был мрак упадка, в котором он жил.

Для приобретения искусства чтения необходимы два условия: а) нравственность (отказ от вчитывания в текст своих мнений); б) интеллектуальный навык чтения, который зиждется на практике регулярного чтения.

Хорошо сказано: конвейер по выдаче дипломов истощенным людям! Да, такая опасность есть, и она немалая. Отчасти вижу решение проблемы в практике медленного чтения.