новая папка

по резным наличникам, по наличке с теми городами, где не был лично, по монетам с чеканой витой лозой по страху перед грозой, по сокращающимся ночам, обожжённым временем кирпичам, по расползающимся лучам, по текучим хмельным речам, по автобусу до Козлищева, по бульвару, где ляпнул лишнего, пока солнце сменяло луну; по железу и чугуну.

тень покрывает гладь твоего лица, длинной полоской белый ложится свет. долго ли могут дети жить без отца? где тот рассказ которому нет конца? лунная дымка падает на паркет. могут ли две души не касаться тел? что делать, если ты её захотел? и всколыхнёт ли меня воробьиный снег? месяц на небе вершит свой неспешный бег, тихо роняя луч на твою постель. можно ли дать урок, не накинув цепь, вечно глядеть в тебя и не сбить прицел? вот за стеной четырежды щёлкнул газ, вкруг беспощадной махиною спит Кавказ, нет никаких больше нас. где бы присесть, где бы лечь, чтоб не слышать птиц, тех, что глушили ночью кошмарный вздох мой и неслышный шорох твоих ресниц? ты налегке ступаешь через порог я остаюсь и качусь по ступеньками вниз. 11 марта 2023

какие фары светят на меня? какую участь выберет изгнанник? такую ль, как у птицы-воробья? такую ли, как у приморских чаек? дорога полоснула по глазам своей пунктирной саблей, и погасли деревья, горы, степи, небеса, и только тень гуляет по пространству. 26 ноября 2022

луна хуярит так, что свет её лучей, пронзив вечерний мрак, разбился о ручей и отскочил назад, ушибся о траву, метнулся наугад и врезался в листву. и заглянул ко мне, упал на гладь стекла — луна в холодной мгле дорожку рассекла; и кружевом теней подёрнулось…

нежно хлещет ветвями кирпичные стены ольха, забирается в окна, скрипит по стеклу очень тихо. и не ведает дерево доблести и греха, и не знает, что есть правильно, а что — лихо. мимо трещины длинной огромная муха ползёт, по древесным волокнам белёной облупленной рамы; она рада была бы продолжить свой кроткий полёт, но мешает невидимая охрана. рокот поезда проще простого принять за раскат истребителя. так же легко невзначай перепутать грохот жести ночной, доносящийся издалека, с метким выстрелом в тёмном углу. я хотел бы укутать себя в тёплое, дряхлое, серое, русское сено, задремать на стогу, а проснуться на чёрной реке, и она будет течь и сиять, как разбухшая вена на Твоей чернозёмной, благородной руке.

луна хуярит так, что свет её лучей, пронзив вечерний мрак, разбился о ручей и отскочил назад, ушибся о траву, метнулся наугад и врезался в листву. и заглянул ко мне, упал на гладь стекла — луна в холодной мгле дорожку рассекла; и кружевом теней подёрнулось окно, и контуры ветвей усеяли стекло: как чёрная фата, смешная занавеска, заснеженная ветка, колечко изо рта.

сколько же этого снега выпало? меньше ведра, больше чайной ложечки. машет с небес кто-то белым вымпелом, дескать, сдаюсь, подожди немножко. выше проспекта, пониже крыши я за окном, а во тьме качается мерно, в стекле умножаясь трижды, пламя свечи. я гляжу печально: свой отпечаток в снегу оставили лапы, подошвы, колёс покрышки я здесь хотя и немножко пришлый, с этим законом знаком. исправно чертят колёса узоры разные; странно: машины уже проехали, след же остался, как будто красное пятнышко, что лебезит под веками, если на солнце взглянуть нечаянно, после, обжёгшись, отпрянуть быстро, веки зажмурить и на окраине тьмы обнаружить кружок от выстрела.

холодный обруч снова стягивает горло стальным шарфом — глядишь: и он уже разорван, и я закончу этот путь на мостовой и попрощаюсь очень вежливо с тобой. над ней висит такая яркая звезда, над этой маленькой потерянной луной, лежащей в небе, как на мокрой мостовой в прозрачной слякоти, ведь близится весна. она крадётся ближе-ближе с каждым днём, она накрапывает розовым дождём, пока оранжевые крошки фонарей летят над улицей быстрее и быстрей. фонарь достал из узких ножен острый меч, разрезал землю наподобие бумаги и перенёс меня в туманное Заречье и наградил меня судьбою бедолаги. рассеян редкий цокот призрачных часов в морозном воздухе, наполнившем карманы хорошей куртки; дверь, щеколда, скрип, засов, и ничего уже как будто и не надо.

Дмитро и друг его Петро запрыгнули в метро и вынули добро из порванных карманов. Мерло, а, может быть, Мавро откупорить шустро решили, чтоб нутро согреть согласно плану. но вот, подземный их полёт окончился, и лёд растаял, переплёт расцвёл, и капитаны на снег ступили. сколько лет не видели друг друга и не видали снега? следы, как тонкие хвосты комет, как те мосты, что жаждут простоты, но избегают света.

сердца полны равнины, жизни полны холмы. только на половину или на четверть мы; выложены умы. праздничный переплёт, горсть молодой зимы, тонкий дневной полёт. крохотный коридор, громосогласный вальс, шерсти червоный влас, куцый дверей затвор. выглажены, забыты гладкие времена. было весло — корыто стало вместо весла. чисто и неуёмно будет, и вместо нас четыре водоёма хлынут из наших глаз дунул железный ветер и затряслось окно; гордое междуречье зелено как сукно. (конопляная элегия.)

солнце разгонит тучи, январь — это наш попутчик. тучи закрыли небо — едва ли это проблема.

ход теней на обочине взгляда замедляется, шёпот колёс утихает. второго разряда человек свои ноги унёс. в отражении сгустка осенней влаги — маленький жёлтый фонарь и кусочек моста и последний нетревожный холодный январь. из степи вырастают гиганты, крутят воздух над синей рекой; солнце бешеной розовой лампой рвёт лучами вечерний покой. посекундно едва различимы волны лысых пустынных холмов сквозь бойницы несущихся мимо непростительно злых поездов. небо шире, чем вид с тучереза; коридор — уже жерла змеи. в этом сила и слабость железа, в этом горе и радость земли.

всё кругом такое жёлтое и зелёное, и люди перемещаются чуть украдкой. а я сижу меж двумя дубами и тремя клёнами, осенённый прекрасной кирпичной кладкой. кто-то с утра решил покончить с собой, кто-то свежие листья гребёт граблями, кто на этапе по тяжёлой статье «разбой», кто в отсутствии докторской довольствуется салями. у кого-то руки дрожат по причине тайной любви, у кого-то за неимением сигареты. я обращаюсь к прохожим людям на вы, чтоб приблизить осень, сократив лето. над дворами тихонько летит пароходный гудок; но — чу! — это всего лишь вороньи крики. я босыми ногами ступаю через порог и ладонью сметаю крошки, уничтожая улики.

Картакан, Чаны, Кабаклы, Каяк Нацигун, Каргат Урульга, Холбон Куэнга, Кундуй Тарышта, Архар Улетуй, Шурга Укурей, Джатва Каменный карьер Верхние ключи посиди, попой помолчи в ночи

сегодня утром приснились строчки: и злободневный пялится на площадь и нервно кроет матом всё подряд.

Я строю вавилонскую башню в пепельнице, Чтобы Господь мог докурить бычки, Я строю лестницу в небо из пепельниц, Чтобы спастись от своей тоски. Просыпанный чай в мыльнице, Я говорил: «мой чай», вот и время его помыть, помять, забыть, свои листки, их в землю загрести, и слёзы лить, что бы взошли стихов ростки, в местах, где мы, в местах, где мы.

Вы знаете, небо такое низкое. Знаете, В общем-то, можно попробовать Пальцем дотронуться, Знаете, Диском строительным вырезать Дырочку, Знаете. Ножичком наскрести Извести — Небо теперь толстое, Знаете. Птицы по небу ползают, Люди в него не молятся. Знаете, Места всё меньше и меньше, Знаете, У́же житьё становится. Горбики по́ миру тащатся, В гробики падают, Знаете.

дни недели совсем не зря называются днями недели. вот — бессмысленная заря; новый день проведу в постели. вот, бывало, выходишь с крыльца и вдыхаешь прозрачный воздух, и невидимая пыльца незаметно щекочет ноздри. утро светлою простынёй обнимает тебя за плечи, обращает внимание на вещи, и ты мирно шагаешь домой. и сейчас я шагаю домой мимо кошек с шальными усами, мимо граждан с большими носами под чужими совсем небесами по расплавленной мостовой. из-за гор, из-за мутной реки веет гарью едва заметно, за три тысячи километров, где шаги мои были легки. там, где были кирпич и листва, где мы пили из рюмок настойку, — только щепки и горы песка, только точечная застройка.

пресвятые волхвы, не ища похвалы, принесли пахлавы и немного халвы.

зло встало на крыло над городом взошло сквозь ветви тополей сквозь пальцы сыновей по солнцу сапогом по лицам утюгом по тёплому песку по матери соску лежит велосипед верти́тся колесо очередной рассвет закопанный в лесу над городом луна и над другим луна и здесь, и там — одна висит, удивлена потухший уголёк холодная роса стрекочет вертолёт летает стрекоза