(Не)критично

Автор «Лунной ночи на Днепре» Архип Куинджи очень (очень!) любил птиц – настолько, что величал себя «птичьим избранником» и был убежден, что пернатые понимают его речь. Свидетельства современников звучат примерно так: каждый день ровно в полдень, когда над Петропавловской крепостью гремела пушка, художник выходил на крышу своего петербургского дома с зерном – и вся городская орнитофауна слеталась туда. Куинджи, впрочем, был не столько орнитологом-любителем, сколько практикующим «птичьим доктором». В квартире держали настоящий лазарет для подранков – воробьев, галок, ворон, голубей с отмороженными и переломанными лапками. Одна галка со сломанным крылом прожила у него целых два года – и трагически закончила свои дни в зубах домашней кошки. Но подлинной гордостью мастера оставался случай с голубем: птица задыхалась, и Куинджи сделал ей трахеотомию, вставив в горло трубочку, – пациент благополучно дожил свой век в статусе домашнего любимца. Не менее изящна история с бабочкой-крапивницей, разбившей крыло о стекло мастерской: художник аккуратно «протезировал» его кусочком тонкого шелка – и насекомое, по рассказам, действительно поднялось в воздух. Содержание этого пансиона обходилось недешево: ежемесячно уходило до семидесяти булок, около десяти килограммов мяса и порядка полутонны овса. Публика реагировала на подвижничество живописца по-разному: карикатурист Павел Щербов однажды опубликовал карикатуру, где Куинджи ставит птице клизму, – художник, лишенный чувства юмора в собственный адрес, обиделся всерьез. Иллюстрация: Щербов П.Е. Пернатые пациенты (А.И.Куинджи на крыше своего дома). Карикатура. 1900 👁️ (Не)критично | Искусство и культура тг | вк | дзен | макс

Есть у меня привычки, от которых не лечит даже отпуск, – например, желание увидеть на одну экспозицию больше, чем позволяет здравый смысл и расписание. С этим чувством я отправилась в «КУБ», где разом открылось 15 новых выставок. Опыт получился похожим на быстрое свидание сразу с пятнадцатью версиями современного искусства: кто-то сразу понравился, кто-то долго держал дистанцию, а один проект настойчиво звал за собой в лес. Если смотреть на всю программу не по отдельности, а как единый организм, вырисовываются три больших семьи смыслов: ⚫️Первая – про архив и восстановленную память. Постригай возвращает имена женщин-художниц, десятилетиями стоявших в тени мужей-шестидесятников, а фонд «Второе дыхание» превращает частное горе в общий язык ткани и шва. ⚫️Вторая группа – заблудившиеся по собственному желанию. «Ча-ща», «Круговое движение», «Путешествие к горизонту» и «Следуй за мной» дружно отказываются вести зрителя к финалу: лес без выхода, память без хронологии, горизонт, до которого нельзя дойти. Похоже, кураторский тренд августа – это признание, что определенность вышла из моды раньше, чем мы успели к ней привыкнуть. ⚫️Третья семья – ироничные наблюдатели цифрового шума. Резницкий превращает поп-арт в интеллектуальную ловушку про «не забудь запостить», а «Союз невозможных» представляет почти дадаистский портрет мира, где все работает, но ничего не отвечает. Спорят же эти «семьи» ровно там, где расходятся в диагнозе тревоги: одни художницы (Ани Ману, Афонина) предлагают эскапизм – вечную любовь и тропическую пастораль, – а «Вторжение в пейзаж» с разбитым мегаполисом «Вторчермета» настаивает, что прятаться уже некуда, реальность и так протекает внутрь холста. Отдельного упоминания заслуживает партнерство с Cosmoscow – городская тема Розанова и Кипяткова явно метит не только в вечность, но и в ярмарочный сезон, а это значит, что искусство про Москву снова становится удачной инвестицией не только смысловой, но и коммерческой. Если искать во всем этом сюжет для будущего материала – вот он: российская арт-сцена августа явно перестала бояться незавершенности и охотно признается, что путь интереснее пункта назначения. Осталось только уговорить зрителя не искать выход из «Ча-щи» слишком быстро. #культурная_инспекция_не_критично 👁️ (Не)критично | Искусство и культура тг | вк | дзен | макс

Надежда Петровна Ламанова – удивительный случай в истории моды, когда одна и та же пара рук успела обшить и последнюю русскую императрицу, и советскую работницу, не растеряв при этом ни вкуса, ни самоуважения. Связующее звено между бархатом империи и ситцем первых пятилеток – звучит как оксюморон, но именно так выглядела ее карьера. Начиналось все скромно: дочь обедневшей дворянской семьи, в шестнадцать лет она уезжает в Москву учиться кроить и шить, а к двадцати четырем уже держит собственный модный дом на Большой Дмитровке. Дальше – стремительный взлет: звание поставщицы императорского двора, платья для Александры Фёдоровны, обмороки клиенток на многочасовых примерках – но никто, конечно, не жаловался, ведь платье от Ламановой стоило любых неудобств. Особенно занятно, что рисовать она толком не умела – зато обладала почти скульптурным чутьем к фигуре и создавала форму прямо на теле, драпируя ткань булавками. Станиславский звал ее в МХАТ работать над костюмами к «Вишневому саду» и «Женитьбе Фигаро» – и, кажется, был в нее немного влюблен (профессионально), называя ее работы гениальными. После революции Ламанову ненадолго арестовали как «слишком приближенную к двору», но она не эмигрировала и не спряталась в страхе – вместо этого невозмутимо переключилась на теорию массового советского костюма, будто перемена режима была просто новым заказом. В 1925 году в Париже она вместе с Верой Мухиной получила Гран-при за коллекцию в русском стиле. Часто ее называют «русской Коко Шанель» – но сама Ламанова, подозреваю, восприняла бы это сравнение со сдержанной иронией: у нее была своя, вполне самостоятельная траектория – от императорского двора до легпрома, без единого шага назад. 👁️ (Не)критично | Искусство и культура тг | вк | дзен | макс

Музей ≠ сувенирная лавка После полутора лет переписки с Роспатентом и подачи архива из 2,5 тыс. страниц слова «Государственный Эрмитаж» признаны общеизвестным товарным знаком. Теперь воспроизводить имя Эрмитажа в названиях гостиниц, ресторанов и подозрительных «виртуальных музеев» станет значительно сложнее. Но история интереснее одной регистрации. Пиотровский предложил следующий шаг – законодательно решить, кто вообще вправе называться музеем. Смешно и грустно одновременно: слово «музей» сегодня может украсить вывеску любого заведения, где есть витрина и немного «музейной пыли». Формально закон определяет музей как некоммерческое учреждение с фондами и коллекциями, но никакой процедуры, отделяющей институцию от бойкой сувенирной лавки, не существует. Дальше начинается поиск баланса. Один полюс: жесткий запрет, музеем можно называться только с подтвержденным фондом. Другой полюс: мягкая аккредитация, где музейный статус нужно периодически подтверждать делом, а не вывеской. Есть и французский пример – Musée de France, где статус присваивают после экспертизы, но вместе с ним дают и поддержку, и обязательства. Довольно по-взрослому, не находите? Идеальный вариант, кажется, где-то посередине: не отбирать слово у частных инициатив и небольших коллекций, а научиться отличать музей от красиво оформленной торговой точки. Быстрого решения ждать не стоит – пока это скорее направление мысли, чем законопроект. Но кейс Эрмитажа уже стал образцом: если хочешь защитить имя, придется доказать, что ты институция с историей, ответственностью и, чего уж там, характером. 👁 (Не)критично | Искусство и культура тг | вк | дзен | макс

Я всегда спокойнее отношусь к правкам по своим рабочим проектам, когда вспоминаю, что даже великий «Ночной дозор» Рембрандта вызвал скандал среди заказчиков. Если уж Рембрандту «прилетело» за то, что он посмел иначе увидеть парадный портрет стрелковой роты, то и любой мой набросок переживет критику коллег (с гораздо меньшими потерями для репутации). Эта история начинается так: амстердамская стрелковая рота заказала себе групповой портрет – жанр, в котором каждый портретируемый ожидал равного места на холсте и равной доли внимания зрителя. Рембрандт решил иначе. Вместо ряда лиц, выстроенных как на ежегодной фотографии школьного класса, он написал момент движения – свет, тени, диагонали и драматургия почти театрального уровня. Проблема была не в качестве живописи, а в том, что часть заказчиков, честно оплативших свое присутствие на полотне, обнаружила себя в глубокой тени или частично перекрытыми соседями. По сути, перед нами конфликт двух логик: заказчик хотел витрину статуса, художник – художественное высказывание. Свет у Рембрандта выхватывает капитана Франса Баннинга Кока и загадочную девочку с курицей на поясе, отодвигая остальных в полумрак – причем куриная лапка здесь читается как эмблема отряда, а сама девочка отчасти напоминает покойную жену художника Саскию. Получается визуальная метафора голландского единства протестантов и католиков, куда затесался тонкий личный сюжет. Заказчики оценили результат творческого эксперимента прохладно, и последствия оказались для художника вполне ощутимыми: поток крупных заказов начал иссякать, репутация Рембрандта как «удобного» портретиста дала трещину, и на фоне более «гладких» коллег вроде Бартоломеуса ван дер Хелста художник постепенно скатился в долги и бедность. Ирония истории в том, что спустя время картина, которую современники сочли почти провалом, стала главным сокровищем голландского барокко и визитной карточкой Амстердама. Отдельного упоминания заслуживает название: «Ночным» дозор стал только спустя век: благодаря потемневшему лаку и восторженным французам – на деле рота выходит на свет средь бела дня. А еще полотно однажды безжалостно обрезали по краям, чтобы оно поместилось в новый зал – что тоже неплохая аналогия для тех, кому приходилось ужимать хороший текст или проект под требования формата. 👁️ (Не)критично | Искусство и культура тг | вк | дзен | макс

Бустаните пожалуйста, чтобы я «истории» могла выкладывать