Парфюм и люди!

Знаешь, отсюда всё кажется игрушечным, ненастоящим. Крыши, реки, озёра, огромные стеклянные башни — они лишь отражают свет, но не сияют, как настоящее солнце. А горы, прежде такие огромные и недоступные, теперь похожи на небрежно смятую салфетку. Здесь я наконец могу дышать — без страха, без спешки, без боли. Я могу летать. Парить среди миллионов облаков и порывов ветра, хватать птиц на лету. Но мне это больше не нужно. Я ловлю солнечные зайчики и делаю их частью себя, а потом спокойно сплю на перине из твоих тревожных снов. Иногда мне грустно. Но это ничего. Amouage Reflection

Стаутт проснулся и, не открывая глаз, положил руку туда, где, по его расчётам, должно было находиться бедро мисс Попрыгуньи. Ладонь упала на холодную простыню и край откинутого одеяла. Он ещё немного полежал, вслушиваясь в тишину, а затем открыл глаза. Номер отеля был пуст и безмолвен. Такая вязкая тишина бывает только в тех комнатах, из которых ушли, не собираясь возвращаться. Стаутт знал это чувство слишком хорошо. В тонком луче света, пробившемся сквозь щель между шторами, медленно кружилась золотая пыльца — наследие сотен тысяч постояльцев, что спали на этой постели до него. Он поднял руку и начал водить пальцами, закручивая пылинки в ленивый водоворот, играя с ними, как с ручными светлячками. А слёзы текли по его щекам, остывая на коже и засыхая в белые лунные дорожки на висках. Decision Amouage

Лето О, Лето, я люблю твои плечи - белёсые, как молоко, забытое на подоконнике, твою улыбку, растянутую до висков, и мокрые губы-улитки. Я хочу скатиться медовой каплей по желобку твоего позвоночника - вниз, в жаркое нутро, и там раствориться, стать жужжанием, сахарной дрожью. А когда дневной зной уйдёт на цыпочках, я буду пить прохладу из твоих лисьих, бесстыжих глаз - хитрющих фонариков - и смеяться как безумец, как сорванный колокольчик, тыкая пальцем в небо. Я проткну в нём дырочки, и получатся новые глаза-звёзды, чтобы подмигивали мне отовсюду, куда бы я ни забрёл, хоть за ограду сна. Ах, Лето, случится ли всё это снова? И отчего ты такое короткое - словно песенка, которую гном забыл допеть, упав с велосипеда? Crimson Rocks Amouage

*** Дождь всё не прекращался, тарабаня по крыше и капоту. Казалось, что вот она — теперь это наша новая реальность: вечный мрак, холод и стена воды, из-за которой едва виднеются звёздочки неоновых вывесок. Ну ничего, мы привыкнем. Мы всегда привыкаем к любому ужасу, пытаясь найти в нём что-то красивое, правильное, разумное. Это в нашей натуре — мы не желаем ничего менять, просто хотим спокойствия и комфорта. И делаем комфортным даже то, что раньше казалось полным пиздецом. Мисс Попрыгунья заворочалась на заднем сиденье и вырвала Стаутта из размышлений. Он вдруг осознал себя сидящим с напряжённой спиной, крепко схватившимся за руль. В темноте салона засиял экран мобильника: опять оповещение — человек с такой же фамилией, как у него, Стаутта, опять просится в друзья. Он нажал «отклонить». Бросив телефон в бардачок, он достал оттуда маленькую фляжку с виски и сделал горячий, обжигающий горло глоток. «Я бы хотел спасти всех, но попытаюсь спасти только её, — думал он, пока виски катилось по мясному аквапарку в желудок. — Впрочем, кажется, я даже себя спасти не в силах». Он повернулся, мягко потрогал спящую девушку за лодыжку, затем прикрыл её пледом. Становилось прохладно. To My Father Vilhelm Parfumerie

Рассвет закурила сигарету, и дым, запутавшийся в последних лучах заката и её недавно обрезанных волосах, заструился по ним водопадом. Всё это выглядело уже совсем не так сложно, по крайней мере не как в первый раз, когда каждая трудность чудилась непреодолимой стеной, вызывая панические атаки и нервные срывы. Стиснув зубы, она выламывала кирпичи по одному, складывая из них фундамент своего несгибаемого характера, и неприступные преграды рушились, не имея ни единого шанса. Рассвет оглядела новый для себя город, и на мгновение в её глазах заблестели кристаллики сомнения. «А вдруг в этот раз не получится?» — подумала она про себя и тут же, зажмурившись, быстро-быстро завращала глазными яблоками под фиолетовыми занавесками век. Когда же она их вновь открыла, от жалких блестяшек не осталось и следа, только две маленькие слезинки скользили наперегонки по розоватой коже щёк. Встретившись в районе подбородка, они слились в дружеских объятиях и сорвались вниз, затушив забытую в раздумьях сигарету. «Хрена с два», — ухмыльнулась Рассвет, вытолкнув средним пальцем остывающий бычок в сторону обочины, и села за руль. Машина взревела при повороте ключа и двинулась вниз по холму. Dapper Comporta Perfumes

За минуту до того, как всё испортить и признаться в собственной полнейшей беспомощности и ничтожности, я сидел в прихожей и слушал песню Морриси, посвящённую Джеймсу Дину. Апрельское солнце то появлялось, то снова исчезало за тучами. В голове происходило странное. С одной стороны, я понимал всю логичность происходящего, но с другой: «Сука, да какого хрена?!» «I'm so sorryyyy», — протянул сладкоголосый Стивен. «Да нет, мне не жалко! Мне вообще нечего жалеть. Уж если ты стал знаменитым с таким потрясающим подбородком, то мне-то чего жаловаться?» — подумал я и вышел не в окно, но из подъезда. Открыв дверь, я запустил двух подростков, которые, наверное, пошли искать счастья по интернет-трубкам и мусоропроводам. Самокат одного из них я без зазрения совести увёл, мурлыкая припев песенки про Джеймса Дина. Ничего страшного, поедут на одном. Это всегда выглядит круто, смело и мужественно. При условии, что они, конечно, вообще выйдут обратно. Мелкий дождик меня совсем не беспокоил. Он напоминал ту дурную затею «нулевых» — 5D-кинотеатры, где в лицо из мелкодисперсной форсунки периодически брызгает «спецэффект». Но не беспокоил он ровно до того момента, пока не превратился в град, загнавший меня и ещё человек десять в супермаркет, где мы, соединённые общей бедой, стояли мокрые, но почему-то счастливые у аппарата для выдачи посылок. А мелкие ледяные глыбы херачили по машинам, херачили по деревьям, херачили по доставщикам, херачили друг по другу. Если на дальнем краю моего города положить на землю средних размеров металлический шарик, то он тут же покатится и, непременно минуя множество преград и изгибов, упадёт в великую реку. Это к вопросу о рельефе и о том, куда устремилась вся вода, которая мгновенье назад была градом. Бурные бурые потоки, как ответственные водители, неслись по всем дорогам, огибая предусмотрительно люки и сливы, и делая совершенно невозможным проход через проезжую часть без риска вымочить ноги по колено. К моменту, когда водный лабиринт вывел меня на набережную, я и так улыбался во весь рот. А тут, вдруг, вдохнул полной грудью прохладный, какой-то яблочный, воздух, поднял взгляд наверх, да так и замер с пальцем на клавише самоката, которая отвечает за «газ». На горизонте, в импрессионистских всполохах дождя, висела смертоносно красивой радиацией исполинских размеров радуга. Она была такой величественной и как бы говорила: «Вода должна течь, огонь должен жечь... И вообще, вертела я на своём разноцветном бую все ваши грёбаные законы, мелкие, жалкие людишки. Остановитесь просто, улыбнитесь, порадуйтесь, да и будьте счастливы». И я остановился. И порадовался. И на мгновенье сделался лёгким и абсолютно счастливым. Aedes de Venustas Signature

Верите ли вы в сказку? Я — да. Вернее, верил до недавнего времени. Верил, что пришёл в этот мир совершить нечто великое: взорвать тишину, разодрать на куски серое отчаяние и скуку, бежать голышом по ветру и нести людям обжигающее пламя звезды в своих розовых ладонях. Но... Время шло. Костёр, что пылал в груди, колыхался то в одну, то в другую сторону, но с каждым днём становился всё тише и тише. А однажды, проснувшись утром, я понял, что повзрослел. Отражение в зеркале тоже не оставляло сомнений — вряд ли где-то на пыльном чердаке стареет мой портрет, как у Дориана Грея. Эти морщины, эта испещренная следами времени кожа — всё это всегда было со мной. Просто раньше это скрывалось под гермошлемом из вечной улыбки, тёмных очков, наушников и чёрной кепки. Оно было размыто бесконечным движением, но никуда не исчезало. И теперь, когда «панцирь вечной юности» пал, я чувствую себя малюткой-моллюском в открытой раковине, целлофановыми веревочками, развевающимися на ветру, навсегда зацепившись за мёртвую ветку акации. Мне не по себе, мне жутко, но в то же время мне абсолютно ровно. И это что-то новое, и это прикольно.👀 Dorian's Spleen L'Entropiste

Я смотрел в окно, за которым проносились степи, раздутые пузатыми сугробами, и бесконечные «Л»-образные столбы, похожие на нитки с уроков химии, опущенные в соленой раствор. Измотанный и обесчеловеченный лютой бессонницей, я нашёл лишь один способ уцепиться за реальность — поразмышлять о будущем, прошлом и настоящем. Не стану утруждать моего дорогого читателя, не отошедшего ещё от межпраздничных коматозов, своими банальными и, впрочем, ничем не отличающимися от других людей рассуждениями — расскажу лишь об их итоге. Жизнь каждого есть вселенная. Звёзды в ней — моменты счастья, редкие и холодные. Квазары — катастрофы, пожирающие их свет. Всё остальное — пустота, межзвёздная пыль. И вот летишь ты в этой пустоте, долго, мучительно, нацелившись на мерцающую точку, и уже кажется, что вот она, близко… но — хоп! — и ты просто холм, ещё один безымянный холм в бескрайней степи. Мне нравилось, что из-под колёс поезда вырываются белые осколки рельсов, проносясь за двойным окном и собираясь в сугробы. Вагон дышал густым, тёплым воздухом, пропитанным запахом лапши быстрого приготовления, дешёвой косметики и молодой кожи — он был почти целиком занят девушками, ехавшими на экскурсию в Москву. Их смех был высоким и частым, как птичий щебет. Идея пришла мгновенно, точно выстрел. Я встал босыми ногами на две нижние полки и достал из маленького отделения рюкзака, лежавшего под чужим пуховиком, бархатный мешочек. На мгновенье вышло солнце и пронеслось по вагону. И мир вдруг стал таким, каким и должен быть - ярким и чётким, как качественный фотоснимок, но это продлилось недолго и всё быстро окунулось назад в липкое, серое месиво с привкусом таблеток от головы. В мешочке был пузырёк без надписей с прозрачной жидкостью. Я открутил крышечку и капнул себе на тыльную сторону ладони маленькую, но очень маслянистую каплю. Попутчик, засыпавший после съеденного «Доширака», недоверчиво следил за моими действиями. Я улыбнулся и выставил руку с каплей в проход. И почти сразу же с дальней части вагона послышался топот босых ног и задыхающиеся, возбуждённые крики студенток: «Папа! », «Папочка! », «Папусичка! », «Папушенок!». Через секунду они были здесь — все! Они подбежали и, сшибая друг друга, упали к моим ногам. Я посмотрел на остолбеневшего соседа, слегка приподнял брови и плечи. Потом почувствовал укус, затем ещё один, и ещё… Короче, меня съели. Конец.

Город сопел в грязном тумане, укутавшись в ночь. Я выбрался из кокона старого одеяла. На сегодня меня ждал последний контракт. Контракт на чудо. Неон аптек, цветочных ларьков и бесчисленных ломбардов жег слезящиеся глаза. "Спаситель идет", - твердило радио в такси. - Он родился на свет. Избавит мир от грязи, головы от греховных помыслов, а человечество - от зла". Я знал другую правду. Ту, что пахнет гримом и пылью. Я нацепил фальшивую бороду, надел седой парик. Последний раз. Мой заказ был прост: уничтожить сказку. Раздробить хрупкие косточки магии, растворить ее в едкой кислоте серых будней. Чтобы через год она снова могла родиться. И снова была кому-то нужна. Они меня не узнают. Я - чужак, который является перед рассветом, чтобы убить чудо. Работа как работа.

Я давно бросил это дело, но мой теневой аналитик не дремлет и фиксирует всё происходящее. Те, кто читают меня давно, поймут, о чем я. А тем, кто не поймет, да и не надо оно вам, правда. Хорошего настроения, приятного аппетита и удачи во всех начинаниях. А этот текст будем считать моим подведением итогов года. Поехали. Бедный слив💦 Он забился, и нет уже никакой надежды на то, что он пропустит через себя что-то чистое, нежное и журчащее, как весенний ручеёк. Его тело, его полая внутренность стала монолитом, стала частью этой огромной дороги, по которой бесчисленной вереницей едут автобусы, набитые людьми с тяжёлыми, угрюмыми лицами. Но чтобы было красиво и не видно, зима укрыла его курчавым бушлатом из снего-грязи. Запах ртов👄 Так уж сложилось, что я встаю очень рано. А последнее время я подумываю переквалифицироваться в дояра, потому что просыпаюсь слишком рано и первым делом проверяю мобильный на наличие... эм... ну... скажем так, «белых пушистых ласковых аистов», летящих в мою сторону. Психика спасается и твердит, что всё «окей», но спать уже не хочется, и я еду в сонном троллейбусе, вдыхая такой до боли знакомый аромат, выходящий из-под натянутых на нос шапок. Любовь❤️ Ещё до момента, когда выпал снег, я загадал деду Морозу желание. Оно было очень наивное, но такое нужное. Я захотел влюбиться, да так, чтобы «крышу снесло» . Чтобы ерзать, мучиться, чтобы гореть и сгорать. Захотел — получай! Лита — я без ума от тебя, ты сносишь башню, ты — нечто. И, я, если что, не страдаю параротацизмом. Не уверен, что вывезу, да и Чино Морено предупреждающе кричит: «Something's wrong with you...». Но, пффф, когда это мы его слушали, правда? Поздравление✨ Однажды, когда всё плохое и жестокое в этом мире закончится, когда горизонт станет бесконечным и необъятным, мы соберёмся огромной толпой на зелёном лугу, обнимимся и заплачем от счастья. И слёзы наши будут слаще рахат-лукума. Увидимся в новом году🎄

Покажи эти рычаги, эти кнопки, которые опять сделают меня счастливым. Заставят не думать о том, что серая вуаль грусти уже спадает со лба. Мёртвая сырая пыль покрывает давно не шаганые ступеньки. И я тоже не шагну, а сяду чистыми джинсами, не думая о последствиях. Ненастоящий дым оседает в лёгких, отвлекая от чего-то действительно важного. И шаги не смолкают над головой... Tom Ford - Tobacco oud

''Far away💜" Тяжёлый, практически медицинский туман, дремавший в тучах, что висели так долго на горизонте, наконец решается опуститься на наши головы. Он забирает мягко, вызывает доверие. Он сладок. Я пробую пошевелить пальцами, но ни один из них не отзывается. Впрочем, я уже и не надеялся. Пора бросить эти жалкие попытки что-то изменить. Я не герой, не звёздный посланник, не мессия, а просто мальчик, который в какой-то момент свернул не туда заблудившись. И теперь, опутанный острыми ветвями терновника, яростно вращает глазами, пытаясь разогнать подступающую тьму. Размокшая упаковка от картошки "ростикса" прилипает к башмаку и я трачу время, чтобы её снять, наступая носком второго ботинка на краешек сырой бумаги. А слева от меня, в тумане, что-то гудит над водой... Serge Lutens De profundis

💿🧢 Молодость дышит беззаботностью и вседозволенностью. Миллионы дорог, бесчисленные варианты будущего — и ни один из этих вариантов не удовлетворяет на 100%. Дыши глубже. Радостный смех отскакивает от прохладных, наполненных цветочной пыльцой внутренностей подъезда, в котором, кажется, ещё остался вкус поцелуев. Их можно поймать, если сложить губы трубочкой и попытаться обнять медовую пустоту. Призраки ушедшей любви невидимыми языками ласкают усталую душу. Но от этого только хуже. Дело в том, что на этой лестнице 220 ступеней, и я пройду каждую только для того, чтобы в тот момент, когда моя масса станет критической и я превращусь в подобие чёрной дыры, тебя не было рядом. Закат сегодня волшебный. Tom Ford - Moss breches

🎂3⃣5⃣ Недавно меня спросили: «Чего ты боишься?». И я не задумываясь ответил: «Всего». Да, потому что так и есть. Страх и тревога— мои верные спутники — мои закадычные друзья, питающиеся энергией, направленной на их подавление. Я боюсь самой жизни— всего в ней. Порой мне страшно выйти из дома или перейти дорогу на нерегулируемом пешеходном переходе. Иногда самое мелкое и безобидное дело, не несущее никакой опасности, становится непреодолимой преградой. Я разгоняю эту тревогу и изматываю себя настолько, что могу даже заболеть. И я уже даже не заикаюсь о нормальном сне. Я боюсь людей. По одному, вместе, знакомых и незнакомых. Мне страшно вступать в диалог и вести его «в ровную». Я немедленно хочу превратить всё вокруг в буффонаду и цирк-шапито. Только для того, чтобы вы не увидели, что я практически в истерике. Я ненавижу, когда всем вдруг становится весело. В эти моменты на меня накатывает такая чёрная тоска и бессилие, что я готов исчезнуть. Я боюсь будущего, поэтому держусь за прошлое — как за бабушкин подол — потому что оно-то уж никак не может мне навредить. Я создаю новые личности, соответствующие новому дню - у них свой тембр голоса, своя манера, запах и музыка. На это уходит львиная доля сил, поэтому, часто, к полудню я уже ничего не хочу. Вообще. А вечером, закрывая глаза, я пытаюсь разглядеть что-то по ту сторону темноты... Сегодня мне исполнилось 35 лет. И я до сих пор не знаю, кем хочу быть, когда вырасту.

🐍 Во снах я увидел золото летнего дня. И тебя — всю в этом золоте. И только в нём. Я нарочито выгибаю шею, чтобы взглянуть на огромную железобетонную конструкцию, что рассекает небо на «до» и «после». Это я оставлю себе. Мне жаль, но ты больше не будешь чувствовать музыку. По крайней мере, так, как раньше. Но однажды, оседлав своего верного скакуна, ты услышишь: «The waves suck you...» Реальность вокруг на мгновение станет прежней, и ты, с наслаждением кончив поездку, содрогнёшься. Затем, утирая слёзы, спустишься вниз, чтобы напиться. Если мы встретимся в следующий раз, ты меня не узнаешь. Я буду бесшумно скользить в высокой траве. Но когда ты встанешь на колени, то снова учуешь моё ледяное дыхание. И это будет последнее, что ты почувствуешь.. Geranium Pour Monsieur Frederic Malle

💁‍♂🐲 «Согреем руки и приятным теплом ладоней укроем глазные яблоки», — произнесла коротко стриженая блондинка из окошка видеохостинга. Обычно после этой фразы я наблюдал лишь темноту, освещённую теми редкими звёздочками, которые рождаются, если слишком сильно надавить на глаза. Но сегодня всё было по-другому. Темнота вспыхнула и стала невыносимо белой, а посередине засияла алая точка. Когда глаза привыкли к яркому свету, я понял, что это было — перекрестие прицела, как в компьютерной игре. Более того, я видел свои руки, облачённые в тяжёлую, металлическую, покрытую подтёками масла броню. Руки двигались и держали гигантских размеров«пушку» — бластер, я даже не знаю... Да, это был бластер. Осознание пришло в тот момент, когда из-за огромной сосны на меня выкатилось нечто среднее между танком и роботом Boston Dynamics. Бластер загудел и... Нет, нет, нет!!! Стоп! Расходимся! Monstre noire — это смесь бритвенной остроты и колкости Purpose Amouage и дыма из их же Search. Всё, я больше ничего не слышу. Только так. И это Биг Мак! Monstre Noir Voskanian Parfums

По линиям судьбы, будто по струнам, перебираю усталыми чувствами. Мотив этой песни знаком, прост и понятен. И так мил — как звонок в дверь, не сулящий ничего хорошего. Опять верхушки деревьев обожжены затухающей горелкой солнца, и скоро всё умрёт, чтобы начаться заново — холодное, промёрзшее насквозь. Но, наверное, это и есть любовь. Любовь, которая не горит и не сеет. Она — вакуум, высасывающий последнее, что осталось от космоса, где миллиард лет сияли самые тёплые звёзды. Я наблюдаю, как ты удаляешься в сторону алого неона вывески. Поворот. Удар дальнего света фар прямо в сердце... Темнота. И снова эта музыка:«Мне некуда бежать, и, в принципе, я согласился бы на ножевое, пока мои губы всё ещё пахнут тобой» Tom Ford London

🎂🎂🎂 Небо в рамке окна было чистым зеркалом. И лишь по краям, как тёмные пятна старины, проявлялись маленькие облака. День намечался неплохой — с учётом того, что сегодня исполнялось три года одной затянувшейся шутке, которую я затеял, стоя на травке в цветочек. Пожалуй, это одно из самых долгих и необязательных действий в моей жизни. Решив отметить праздничную дату, я отправился в торговый центр за мостом, чтобы просто пофланировать между полупустых полок с отвратительно выглядящими флаконами духов. И вот как раз в середине ряда, между «Бандеросами» и «Сочи-что-то-там», меня накрыл такой страшный приступ тошноты, что я поспешил выскочить из-за магнитных рамок и присесть на лавочку у лифта и магазина, недавно сменившего название на похожее. Я закрыл глаза, пытаясь представить что-то хорошее. И вдруг как пуля через голову в сознании пронеслась фраза:«Ура, с праздником!». Поначалу она была оглушительной, и я схватился за голову, чтобы ту не разорвало, но быстро понял, что с каждым повтором поздравление звучало всё тише и тише — эхом, которое забирало, при этом, с собой часть невыносимой тошноты. Когда мутить перестало настолько, что можно было открыть глаза, я увидел, что держу в левой руке маленькую фотокарточку. На ней был как две капли воды похожий на меня человек, но немного другой — будто искусственно приукрашенный и находящийся в странной, телевизионной локации. «Я» выглядел как диктор новостей, который вот-вот расскажет о проблемах андроидов, новых моделях космолётов и популярнейшем спрее, останавливающем старение («Спрей “Ибис”! Теперь банановый!»). На обороте карточки было написано несколько строчек корявым, но очень знакомым почерком: «букв мало. дорого и незаконно. люблю.поздравляю.не трать время,побеждая страх. лишнее.отдайся безумию полностью— сделает тебя счастливым и свободным». Под текстом было нарисовано сердечко. Я огляделся по сторонам, убрав карточку в кошелёк. Всё было как прежде: сонные продавцы сидели в своих «островках», не обращая на меня никакого внимания; охранники хмурили брови, сканируя вход. И только кругленькая продавщица бижутерии смотрела на меня и думала с завистью: «Меньше пить надо было вчера, мужчинааа…» Клянусь, я даже слышал эту интонацию. Я надел наушники и направился к вращающимся дверям выхода. Проходя мимо продавщицы, я повернулся и скорчил страшную гримасу, высоко подняв брови и оскалив все зубы. Она улыбнулась, а затем, покачав головой, подумала, что я, наверное, ещё и наркоман. Я чувствую себя невероятно счастливым. В груди будто разжался сомкнутый годами кулак. С праздником! Кто не понял — каналу «Парфюм и люди!" 3 годика!». Я вас очень при очень Люблю❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️

«Музон из тачки, музон из тачки Долбит музон из тачки В этом салоне я заложник Музон из тачки, долбит музон из тачки Музон из тачки, в этом содоме я садовник» Детка, давай руку и держись крепче. Мы полетим высоко. Когда я слушал, как горит сентябрь, тебя ещё не было на свете, а это значит — мне можно доверять. Я должен сказать, что я в нужде, ведь у меня есть лишь бескрайний кров небес, бездонные моря-океаны да зелёные стены лесов... совсем как у тех ребят из Бремена. Сегодня я могу стать кем угодно: ослом или котом, трубадуром или принцессой, яйцом всмятку или пушечным ядром. Я буду тем, кого пожелаешь. Не сопротивляйся этому мерцанию: оно скоро угаснет, и останется лишь тишина. Да такая, что можно будет услышать единственно верный ответ на любой вопрос. И тогда мы присядем на милый складной стульчик, который я предусмотрительно захватил с собой. Слушай и, не стесняясь, ëрзай по моей мантии алого бархата. Знаешь, я так часто говорю "я, я, я" Ну а как же иначе? Ведь ещё мгновение — и что-то, что было мной, будет скучать по этому "я". Underground Vibes Laboratorio Olfattivo

Помнишь ту старую песню про парня, который считал вагоны? Раз, два, три... Твои глаза выглядят усталыми. Что случилось прошлой ночью? ...девятнадцать, двадцать, двадцать один. Солнце освещает ровно половину твоей головы, разделённой пробором. Ты похожа на измождённую луну. Но луна – древняя, а ты – нет. Сколько тебе? Около тысячи лет? Шестьдесят восемь, шестьдесят девять... Твоя гладкая прядь – золотая волна – подныривает под другую, длинную, ниспадающую. Ты — водопад, бурное море, ты — космос. Сто один, сто два, сто три... Наушник, изогнутой жемчужиной, покоится в розовой раковине. Над ней то вздымается, то с беззвучным ревом распадается солнечно-золотой шторм. "Dance to the radio!" – кричит в моих огромных амбушюрах Йен Кёртис. Я бы даже потанцевал, но чувствую, как плотно петля затягивается у горла. Дэнс, дэнс, ту зэ рэдио! Нечем дышать. Сто пятьдесят, сто пятьдесят один... Я парю как остывающий капот автомобиля: горячей краской и маслом. А ты, наверное, пахнешь бессмертием. Или бессмертником. Сто восемьдесят, сто восемьдесят один, сто восемьдесят два... Взгляни, в небе нарисованы облака. Всё несётся в пропасть, но только не они. ~, sv_gravity 0, Enter — и мы летим над "картой", осознав, что мир – коробка без крыши. А вокруг – бескрайнее пространство, нескончаемое, как воспоминания о сгоревшей осенней листве. Когда вагоны кончатся, я подойду к тебе и скажу... и скажу... Я искажу пространство и скажу, что солнце выжгло твои брови. Сто девяносто четыре, сто девяносто пять... В поле, застывшем в солнечном мареве, играют дворняги. ... Раз, два, три, четыре, пять... 1740 Marquis de Sade, Histoires de Parfum.