Поэтом можешь...

Дмитрий Мережковский В сияньи бледных звезд, как в мертвенных очах - Неумолимое, холодное бесстрастье; Последний луч зари чуть брезжат в облаках, Как память о минувшем счастьи. Безмолвным сумраком полна душа моя: Ни страсти, ни любви с их сладостною мукой, - Все замерло в груди... лишь чувство бытия Томит безжизненною скукой. 1887

«Лодки» 2020 Холст, масло Алексей Савченко (род. 1975)

Валерий Брюсов «Всё кончено…» Всё кончено, меж нами связи нет… А. Пушкин Эта светлая ночь, эта тихая ночь, Эти улицы, узкие, длинные! Я спешу, я бегу, убегаю я прочь, Прохожу тротуары пустынные. Я не в силах восторга мечты превозмочь, Повторяю напевы старинные, И спешу, и бегу, – а прозрачная ночь Стелет тени, манящие, длинные. Мы с тобой разошлись навсегда, навсегда! Что за мысль, несказанная, странная! Без тебя и наступят и минут года, Вереница неясно туманная. Не сойдёмся мы вновь никогда, никогда, О любимая, вечно желанная! Мы расстались с тобой навсегда, навсегда… Навсегда? Что за мысль несказанная! Сколько сладости есть в тайной муке мечты. Этой мукой я сердце баюкаю, В этой муке нашёл я родник красоты, Упиваюсь изысканной мукою. «Никогда мы не будем вдвоём, – я и ты…» И на грани пред вечной разлукою Я восторгов ищу в тайной муке мечты, Я восторгами сердце баюкаю. 14 ноября 1895 г.

И такая мечта наяву. Совершенно сказочное место: огромная арка, расположенная на реке Гету, в которую пробивается мощный луч света.

Доброго воскресного утра, друзья! Что-то в башке с утра пораньше зазвучало - ну, значит, надо "выпустить" это в мир:) Начинаю новый поэтический день на канале с утреннего экспромта. Вот, утро к осени стремится, А я на лезвии ножа, Не успокоена душа, И всё, что было, всё, что мнится На самом деле - личный трип, Нагромождение иллюзий, И в них с тобой я не в союзе, Но на тебя я здесь залип, И то, что ты, наверно, чья-то, И очарована не мной, Тому никто уже виной, А просто здесь ничто не свято... Ничто не зиждется, не внемлет, Но там, в подкорке знаю я, На самом деле, ты - моя, Как в снах моих мечтаний земли...

Ну, вот; как и обещал, появился ваш админ:))) Надеюсь, День поэта августа вам понравился. Как всегда, в ходе подготовки материала опять так много узнал о поэте, в данном случае, о Фете. А то когда-то был стереотип, дескать, какой-то бородатый дядечка из учебника 5 класса, который сочинял про природу и птичек. Это о том, как нас учат в школе)

Сияла ночь. Луной был полон сад. Лежали Лучи у наших ног в гостиной без огней. Рояль был весь раскрыт, и струны в нем дрожали, Как и сердца у нас за песнию твоей. Ты пела до зари, в слезах изнемогая, Что ты одна — любовь, что нет любви иной, И так хотелось жить, чтоб, звука не роняя, Тебя любить, обнять и плакать над тобой. И много лет прошло, томительных и скучных, И вот в тиши ночной твой голос слышу вновь, И веет, как тогда, во вздохах этих звучных, Что ты одна — вся жизнь, что ты одна — любовь. Что нет обид судьбы и сердца жгучей муки, А жизни нет конца, и цели нет иной, Как только веровать в рыдающие звуки, Тебя любить, обнять и плакать над тобой!

Финал жизни Афанасия Фета (Шеншина) напоминает мрачный и закрученный детектив. К ноябрю 1892 года 71-летний поэт был тяжело болен: мучительная одышка, почти полная слепота и невыносимые боли терзали его каждый день. Он устал бороться.3 декабря 1892 года в своем московском доме Фет решается на отчаянный шаг. Он отсылает жену Марию Боткину из дома под благовидным предлогом, а сам зовет секретаршу и диктует странную, пугающую записку: «Не понимаю сознательного преумножения неизбежных страданий. Добровольно иду к неизбежному». Сразу после этого он хватает старинный стилет, служивший ножом для разрезания бумаг. Секретарша в ужасе бросается к нему, вырывает оружие и сильно ранит руку. Фет, тяжело дыша, бежит через анфиладу комнат в столовую — возможно, за другим ножом — но внезапно падает на стул. Сердце, не выдержав колоссального напряжения, останавливается.Официально причиной смерти назвали грудную жабу (сердечный приступ), но эта предсмертная записка и попытка самоубийства навсегда остались роковой тайной патриарха. Он ушел так же, как и жил — гордо, жестко, не желая подчиняться даже собственной немощи. Но последнее слово в его судьбе осталось не за предсмертным криком, а за величайшим, бессмертным гимном любви, который он оставил этому миру.

Ну, что друзья, буду завершать я День поэта августа, поскольку надо отъехать по делам. Постараюсь ближе к полуночи выйти на связь, подбить итоги, и возможно, поставить новую голосовалку об определении поэта сентября. Спасибо всем вам и жду ваших реакций как всегда:)

Ты отстрадала, я ещё страдаю, Сомнением мне суждено дышать, И трепещу, и сердцем избегаю Искать того, чего нельзя понять. А был рассвет! Я помню, вспоминаю Язык любви, цветов, ночных лучей. — Как не цвести всевидящему маю При отблеске родном таких очей! Очей тех нет — и мне не страшны гробы, Завидно мне безмолвие твоё, И, не судя ни тупости, ни злобы, Скорей, скорей в твоё небытиё! 4 ноября 1878

Странное дело, богатому, глубоко уважаемому поэтическому патриарху Фету- Шеншину уже далеко за 60. Он живет в абсолютном комфорте, рядом с ним преданная жена Мария Боткина. Но все его шедевры о безумной, разрывной страсти по-прежнему обращены к одной женщине. К Марии Лазич.Она сгорела заживо тридцать лет назад в херсонских степях, но её тень ни на день не покидала поэта. С годами это чувство вины и тоски не угасло, а превратилось в какой-то мистический, непрерывный диалог сквозь время и пространство.Фет словно жил в двух параллельных реальностях. Днем он был солидным барином, обсуждавшим урожаи, а ночью закрывался в кабинете и улетал туда, где молодая Мария Лазич играла ему на рояле. Это была невероятная, пугающая и прекрасная верность первой любви, пронесенная через всю жизнь. Его стихи этого периода — не просто воспоминания, это оголенный нерв, крик души человека, который понял, что главную ценность своей жизни он когда-то принес в жертву земному статусу.

Ну, что, друзья, я приближаюсь к финалу. Пока посты последние в голове не сложились, беру небольшую паузу и жду ваших реакций. Спасибо!

Какая ночь! На всем какая нега!Благодарю, родной полночный край! Из царства льдов, из царства вьюг и снега Как свеж и чист твой вылетает май! Какая ночь! Все звезды до единой Тепло и кротко в душу смотрят вновь, И в воздухе за песнью соловьиной Разносится тревога и любовь. Березы ждут. Их лист полупрозрачный Застенчиво манит и тешит взор. Они дрожат. Так деве новобрачной И радостен и чужд ее убор. Нет, никогда нежней и бестелесней Твой лик, о ночь, не мог меня томить! Опять к тебе иду с невольной песней, Невольной — и последней, может быть. 1857

Обретя респектабельное имя, Шеншин продает Степановку и покупает роскошное, старинное имение Воробьевка в Курской губернии. Это был уже не просто хутор для зарабатывания денег, а настоящая дворянская вилла: огромный каменный дом, вековые парки, пруды с лебедями и великолепные оранжереи. Фет превращается в настоящего сибарита и живого классика. Именно здесь начинается его потрясающая золотая осень. После двадцати лет молчания Фет начинает писать стихи как безумный, один за другим выпуская сборники под общим названием «Вечерние огни». К нему в Воробьевку тянутся паломники со всей России: молодые поэты, музыканты, критики. Все ожидали увидеть дряхлого, угасающего старца, а перед ними представал бодрый, ироничный хозяин усадьбы, который лично варил изысканное варенье, угощал гостей дорогими винами и читал стихи, от которых у молодежи бежали мурашки по коже. В его поздней лирике не было ни капли стариковской немощи — Фет писал о любви и природе с такой страстью, свежестью и музыкальностью, словно ему снова было двадцать лет.

И ни одной реакции на посты...😢

Одним толчком согнать ладью живую С наглаженных отливами песков, Одной волной подняться в жизнь иную, Учуять ветр с цветущих берегов, Тоскливый сон прервать единым звуком, Упиться вдруг неведомым, родным, Дать жизни вздох, дать сладость тайным мукам, Чужое вмиг почувствовать своим, Шепнуть о том, пред чем язык немеет, Усилить бой бестрепетных сердец — Вот чем певец лишь избранный владеет, Вот в чем его и признак и венец! 28 октября 1887 Москва

В 1873 году случилось то, ради чего Фет тридцать лет грыз землю, тянул армейскую лямку и экономил каждую копейку. Высочайшим указом императора Александра II Афанасию Афанасьевичу наконец-то вернули потомственное дворянство и родовую фамилию Шеншин. Справедливость восторжествовала. Поэту на тот момент исполнилось 53 года.Казалось бы, нужно прыгать от счастья. Но Фет отреагировал на этот триумф с глубокой, горькой иронией. Он заявил, что Фет — это лишь его поэтический псевдоним, маска, под которой он страдал, а Шеншин — это его настоящая сущность. Доходило до абсурда: он требовал, чтобы в быту его именовали исключительно Шеншиным, а за упоминание фамилии Фет на его половине дома мог не шутя рассердиться.Для него возвращение имени было не просто закрытием гештальта. Это была полная победа над системой, которая когда-то выкинула его на обочину жизни. Вернув статус, Фет словно сбросил с плеч тяжелый панцирь. Отрезанный от поэзии долгими годами сурового агробизнеса, он внезапно ощутил невероятный прилив творческих сил. Сдерживаемый десятилетиями фонтан лирики был готов забить с новой, невиданной доселе силой.

Ночью как-то вольнее дышать мне, Как-то просторней... Даже в столице не тесно! Окна растворишь: Тихо и чутко Плывет прохладительный воздух. А небо? А месяц? О, этот месяц-волшебник! Как будто бы кровли Покрыты зеркальным стеклом, Шпили и кресты - бриллианты; А там, за луной, небосклон Чем дальше - светлей и прозрачней. Смотришь - и дышишь, И слышишь дыханье свое, И бой отдаленных часов, Да крик часового, Да изредка стук колеса Или пение вестника утра. Вместе с зарею и сон налетает на вежды, Светел, как призрак. Голову клонит, - а жаль от окна оторваться! 1842

Пока весь литературный мир считал Фета угрюмым затворником и сумасшедшим агрономом, у него появился неожиданный союзник. Лев Толстой, который сам в это время сбежал в Ясную Поляну, нашел в Фете единственного человека, способного понять его внутренние кризисы. Их дружба длилась десятилетиями.Фет был единственным, кого Толстой беспрепятственно пускал к себе в усадьбу в периоды жесточайших депрессий. Они могли часами молча сидеть на веранде или уходить на охоту, не произнося ни слова.Они переписывались тоннами писем, споря о Боге, смысле жизни и философии Шопенгауэра, которой оба тогда бредили. Толстой искренне восхищался практическим умом Фета и его способностью оставаться великим поэтом в душе, занимаясь приземленными делами. «Вы — редкий человек», — писал Толстой Фету. Это был уникальный союз двух гениев-одиночек, которые отгородились от суеты Петербурга своим собственным, глубоким миром русской усадьбы.