Мы всходим на корабль

Эдвард Хоппер. Автомат. 1927 г.

Странно… Мы живем, точно в сне неразгаданном, На одной из удобных планет… Много есть, чего вовсе не надо нам, А того, что нам хочется, нет… Игорь Северянин. 1909 г.

Эдгар Бертрам Макенналь. Скульптура Цирцея. 1893 г.

Цирцея Я - Цирцея, царица; мне заклятья знакомы; Я владычица духов и воды и огня. Их восторгом упиться я могу до истомы, Я могу приказать им обессилить меня. В полусне сладострастья ослабляю я чары: Разрастаются дико силы вод и огней. Словно шум водопадов, словно встали пожары,- И туманят, и ранят, всё больней, всё страшней. И так сладко в бессильи неземных содроганий, Испивая до капли исступленную страсть, Сохранять свою волю на отмеченной грани И над дерзостной силой сохранять свою власть. Валерий Брюсов. 1899 г.

Эрхард Лёблайн. Любовники (Влюбленные). 2002 г.

Твой локон не свивается в кольцо, и пальца для него не подобрать в стремлении очерчивать лицо, как ранее очерчивала прядь, в надежде, что нарвался на растяп, чьим помыслам стараясь угодить, хрусталик на уменьшенный масштаб вниманья не успеет обратить. Со всей неумолимостью тоски, с действительностью грустной на ножах, подобье подбородка и виски большим и указательным зажав, я быстро погружаюсь в глубину, особенно устами, как фрегат, идущий неожиданно ко дну в наперстке, чтоб не плавать наугад. По горло или все-таки по грудь, хрусталик погружается во тьму. Но дальше переносицы нырнуть еще не удавалось никому. Какой бы не почувствовал рывок надежды, но (подальше от беды) всегда серо-зеленый поплавок выскакивает к небу из воды. Ведь каждый, кто в изгнаньи тосковал, рад муку, чем придется, утолить и первый подвернувшийся овал любимыми чертами заселить. И то уже удваивает пыл, что в локонах покинутых слились то место, где их Бог остановил, с тем краешком, где ножницы прошлись. Ирония на почве естества, надежда в ироническом ключе, колеблема разлукой, как листва, как бабочка (не так ли?) на плече: живое или мертвое, оно, - хоть собственными пальцами творим, - связующее легкое звено меж образом и призраком твоим. Иосиф Бродский. 1964 г.

Карлос Швабе. Сплин и идеал. 1907 г.

Парагон Я пропал я отравлен – И хохот и стон – Я наверное даже влюблён:   Я был им поражён Я был им отражён Изнурен, обезвожен, сожжён.   Он украл моё зеркало Спрятался в нём Я трусливо бросился вон.   Он понёсся за мной Он пошёл на обгон Он меня поставил на кон,   Проиграл, проворонил, Ссыпал в ладонь – Совершенный как парагон. Евгений Головин. 1980-2000 гг.

Адольф Готлиб. Без названия (серия Взрывы) 1967 г.

Когда читала ты мучительные строки, Где сердца звучный пыл сиянье льёт кругом И страсти роковой вздымаются потоки, — Не вспомнила ль о чём? Я верить не хочу! Когда в степи, как диво, В полночной темноте безвременно горя, Вдали перед тобой прозрачно и красиво Вставала вдруг заря. И в эту красоту невольно взор тянуло, В тот величавый блеск за тёмный весь предел, — Ужель ничто тебе в то время не шепнуло: «Там человек сгорел!» Афанасий Фет. 1887 г.

Марианна Верёвкина. В приватной комнате. 1939 г.

Весь дом был розовый, а ставни голубые, Я видел в темноте тебя, твое лицо, Я нервно ждал зари, как будто бы впервые; Луна скользила вниз, в туманное кольцо. Чертила ты рукой в пространстве круг незримый, Где мог я двигаться и жизнь вершить свою; Я шел, я полз к тебе, такой недостижимой, Как умирающий ползет к небытию. Внезапный белый взрыв все изменил в мгновенье, Над новым царством встал диск солнца, спáла тьма; Повеяло теплом, а день был воскресенье, И в воздухе плыла гармония псалма. Был странно ласковым твой взгляд, в ответ на это От счастья в конуре я завилял хвостом. Какой чудесный сон, и вправду полный света: Хозяйкой ты была, а я послушным псом. Мишель Уэльбек. 1992 г.

Густав Климт. 1899-1907 гг.

Silentium! Молчи, скрывайся и таи И чувства и мечты свои — Пускай в душевной глубине Встают и заходят оне Безмолвно, как звезды в ночи, — Любуйся ими — и молчи. Как сердцу высказать себя? Другому как понять тебя? Поймет ли он, чем ты живешь? Мысль изреченная есть ложь — Взрывая, возмутишь ключи, Питайся ими — и молчи… Лишь жить в себе самом умей — Есть целый мир в душе твоей Таинственно-волшебных дум — Их оглушит наружный шум, Дневные разгонят лучи — Внимай их пенью — и молчи… Федор Тютчев. 1830 г.

Джон Эверетт Милле. Вершина любви. 1875 г.

Любимая, - жуть! Когда любит поэт, Влюбляется бог неприкаянный. И хаос опять выползает на свет, Как во времена ископаемых. Глаза ему тонны туманов слезят. Он застлан. Он кажется мамонтом. Он вышел из моды. Он знает - нельзя: Прошли времена и - безграмотно. Он видит, как свадьбы справляют вокруг. Как спаивают, просыпаются. Как общелягушечью эту икру Зовут, обрядив ее, - паюсной. Как жизнь, как жемчужную шутку Ватто, Умеют обнять табакеркою. И мстят ему, может быть, только за то, Что там, где кривят и коверкают, Где лжет и кадит, ухмыляясь, комфорт И трутнями трутся и ползают, Он вашу сестру, как вакханку с амфор, Подымет с земли и использует. И таянье Андов вольет в поцелуй, И утро в степи, под владычеством Пылящихся звезд, когда ночь по селу Белеющим блеяньем тычется. И всем, чем дышалось оврагам века, Всей тьмой ботанической ризницы Пахнет по тифозной тоске тюфяка, И хаосом зарослей брызнется. Борис Пастернак. 1917 г.

Антон Пик. Портрет кружевницы. 1926 г.

Кружево I Знак: счастье человека; но едва ли кто сможет разгадать его секрет: бесчеловечно разве, если стали лишь кружевом на склоне долгих лет твои глаза? – Тебе не жалко, нет? Ты, прошлая и наконец слепая, твое ли счастье в безделушке сей, которую, как ствол кору, питая, сплела ты из клубка судьбы своей? По узелкам, сплетениям и разрывам твоя душа теряла с миром связь, поныне в кружеве неприхотливом, а может быть, в моих глазах светясь. II И если то, в чем мнилась благодать, покажется потом безделкой малой, столь чуждой, что не стоило, пожалуй, из-за нее так трудно вырастать из детских туфелек, - то разве он, путь стертой спицы, сотканный страданьем узорный путь, - не станет оправданьем всей жизни? - Погляди, он завершен! А может, жизнь прошла, но стороной, и счастье стало черным, как измена? Творилась вещь, как жизнь, любой ценой, - и столь она прекрасна, что смиренно ты воспарить готова в мир иной и улыбнуться наконец блаженно. Райнер Мария Рильке. 1907 г. Перевод Владимира Летучего

Жоан Миро. Влюблённые в женщину, шифры и созвездия. 1941 г.

Гласные А — черно, бело — Е, У — зелено, О — сине, И — красно… Я хочу открыть рождение гласных. А — траурный корсет под стаей мух ужасных, Роящихся вокруг как в падали иль в тине, Мир мрака; Е — покой тумана над пустыней, Дрожание цветов, взлет ледников опасных. И — пурпур, сгустком кровь, улыбка губ прекрасных В их ярости иль в их безумье пред святыней. У — дивные круги морей зеленоватых, Луг, пестрый от зверья, покой морщин, измятых Алхимией на лбах задумчивых людей. О — звона медного глухое окончанье, Кометой, ангелом пронзенное молчанье, Омега, луч Ее сиреневых очей. Артюр Рембо. 1871 г. Перевод Николай Гумилёв.