Vladimir Kartavtsev

Что ни говори, а книжки для детей немцы делают как никто другой. Мои любимые разделы: кот в разрезе, рекорды, происхождение, измерения черепа, особенности характера, естественные противники и претенденты на лебенсраум. Заветам прошлого верны, как говорится. Удовольствие как от чтения хорошего досье. В общем, это вам не Фиксики с лицом Гарика Харламова. Спасибо дорогим друзьям за подарок!

Моя любимая рубрика: "Хорошие книжные новости"

Ниже будут спойлеры, они заблюрены (Дмитрий Александрович, не открывайте их!). Хочу вкратце написать о том, почему йети лучше нацистов. Тут дело какое: вот уже довольно много лет я читаю художественную литературу спустя рукава — без дисциплины и от случая к случаю. Нет времени, по большей части мне ничего не нравится, миллион других книг еще не читан. Но! Но есть же канал восхитительной Алины Владимировны, а наши с ней литературные вкусы совпадают часто. Ну и я просто следую ее указаниям — это читай, это не читай. И вот я увидел очередную ее лапидарную рецензию на очередную книжку. Речь шла о Дэне Симмонсе и его романе "Мерзость". Симмонс (до этого я ничего не читал у него) вроде как знаменитый писатель, книжка об альпинистах, на обложке снежный человек — что может быть лучше, подумал я. Перевод названия, правда, звучит по-дурацки: "мерзость" — так, вроде, по-русски сказать неловко. Но что тут делать переводчику я не знаю: дело в том, что в оригинале ("abominable") перед нами очевидная отсылка к очень известному черно-белому хоррору 1957 года "The Abominable Snowman", но слово "abominable" переводится плохо. В общем, кто знает — тот поймет. А я знаю, потому что очень ценю криптозоологические сюжеты из середины ХХ века. Для меня это важное свидетельство того, что люди небезнадежны: когда-то их интересовали настоящие загадки и они были готовы рисковать всем, чтобы их разгадать. Так что йети — это прекрасно. Вот, например, Райнхольд Месснер, величайший альпинист современности. Он не дурак, он не Эрнст Мулдашев, он очень прагматичный и рациональный человек — и он написал книгу о снежном человеке. Все дело в том, что его это беспокоило: однажды столкнувшись с чем-то непонятным в гималайской глуши, он положил кучу времени и сил, чтобы разобраться с загадкой. На него набросились все, в том числе мерзкие писаки из тогдашних газет, которые приставали с рассказами о том, какой Месснер дурак, к его детям. Месснер разбивал им морды и двигался дальше — ему необходимо было разгадать загадку снежного человека; и он это сделал, признав, что йети — это миф, а все случаи столкновения с ним в Гималаях — это про каких-то там особенных медведей, не очень больших и страшных. Текст Симмонса поначалу читается как художественное приложение к великой (на самом деле великой) книге Уэйда Дэвиса о британских экспедициях к Эвересту в начале 1920-х годов. Но довольно скоро вылезают первые странности: жумары в 1925 году? налобные фонари? динамические веревки? кошки с 12 зубьями? Оооокей, ладно, допустим, что перед нами что-то типа попаданческого жанра. Но потом там начинается совсем завиральная чушь, и книжка плавно превращается в фильм "Скалолаз" со Стильвестром Сталлоне: полуголые люди в "тонких шелковых перчатках" на высоте 8600 метров преодолевают свободным лазаньем "вторую ступень" на северной стороне Эвереста; потом на той же высоте устраивают перестрелку с нацистами... Короче, бред. Кстати, о нацистах. Именно они прикидывались йети, для чего использовали какие-то идиотские костюмы, а также грабли с заостренными зубьями (!), чтобы НИКТО НЕ ДОГАДАЛСЯ. Правда, на всякий случай нацисты, будучи людьми педантичными, все равно не оставляли никаких свидетелей в живых, а трупы для надежности сбрасывали в бездонные ледовые расселины. То есть, они там в горах сначала всех-всех расстреливали из огнестрельного оружия, потом тяпкой имитировали удары когтей йети, а потом все сжигали и избавлялись от тел. К чему весь этот тупой маскарад в таком случае? В общем, что я хочу сказать. Я хочу сказать, что в 2013 году (год выхода романа) загадки больше никого не интересуют. Хотите про йети — вот вам Мулдашев; хотите книжки читать — вот вам чушь про шелковые перчатки и нацистов. Начну теперь читать Симмонса про Хемингуэя.

Столкнулся лицом к лицу со своей электронной трудовой книжкой. Просто чтобы вы знали: начиная с 01.01.2006 и заканчивая 31.12.2006, моим работодателем числилась организация с названием МЕСТНАЯ ОБЩЕСТВЕННАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ ПЕРВИЧНАЯ ПРОФСОЮЗНАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ РАБОТНИКОВ ОАМО "ЗАВОД ИМ. И.А.ЛИХАЧЕВА" - ПРОФСОЮЗА РАБОТНИКОВ АВТОМОБИЛЬНОГО И СЕЛЬСКОХОЗЯЙСТВЕННОГО МАШИНОСТРОЕНИЯ Г. МОСКВЫ И я даже помню, как это произошло. Рабочая кость!

Почти доделано.

Ну, первый пошел.

Спешу сообщить, что только что мною было совершено прорывное открытие в области химии и, возможно, материаловедения. Оказывается, в природе существует нечто, что невозможно склеить суперклеем — это материал, из которого теперь делают застывающий пластилин. ТВ создала вот этого потрясающего, не побоюсь этого слова, осьминога (не без помощи художественно одаренных взрослых, конечно). Он застыл. А потом по неясным причинам у него отпали две лапы, они же щупальца. Сегодня утром, путем издавания истошных воплей, ТВ приказала мне немедленно починить осьминога. Но ничего не вышло! Клей ВООБЩЕ не берет, то есть материал с ним никак не взаимодействует. Удивительно. Обычно, стоит открыть тюбик, и пальцы сразу прилипают к кошке. А тут — ноль, зеро, никакого эффекта. Придется на зубочистки сажать.

На фото — Леонард Джимми Сэвидж (фанфакт: фамилия при рождении у него была Огашевиц, имя "Джимми" дала медсестра в роддоме, имя Леонард — родители дома, а новую фамилию "Сэвидж" этот человек взял во взрослом возрасте, вслед за отцом, который сменил свою. В общем, человек на фото стал Леонардом Джимми Севиджем далеко не сразу, а когда вместе с другими математиками работал над военными проектами для МО США в годы Второй мировой войны; военным бюрократам надо было что-то на пропусках писать, видимо). В 1954 он опубликовал книжку под названием "The Foundations of Statistics" (расширенное и дополненное переиздание вышло в 1972-м). В ней он сформулировал различение "малых" (small) миров и "мира большого" (grand). Это различение потребовалось ему, чтобы разработать математически просчитываемую теорию принятия решений в условиях неопределенности. Базовая аксиоматика там такая: в большом мире мы пребываем в ситуации фундаментальной растерянности, т.к. сам по себе этот мир — это исчерпывающая модель всей ситуации человеческого выбора, включающая максимально подробное множество возможных состояний мира, все доступные действия и все окончательные последствия этих действий. В таком мире нельзя просчитать риски, модель слишком сложна. Что мы делаем, чтобы редуцировать эту сложность? Правильно — мы аналитически конструируем изолированную ситуацию, где действие становится возможным, потому что вариантов развития событий становится меньше. Например, пишет Сэвидж, вы хотите приготовить омлет. Вот вы разбили в сковородку 5 яиц и занесли руку, чтобы разбить шестое. Вы рискуете, т.к. оно может оказаться тухлым. В этой ситуации у вас есть несколько понятных действий на выбор: а) разбить шестое яйцо сразу в общую миску, б) разбить его сначала в отдельное блюдце, в) выбросить, не проверяя. В зависимости от исхода малый мир приобретет одно из двух состояний: good|rotten. Важные уточнения: 1) Сэвидж является сторонником концепции рационального действия, приводящего к максимизации полезности. 2) Максимизация полезности и рациональный выбор в малом мире должны приводить к благоприятным изменениям в большом мире. 3) Хорошо сконструированный малый мир в терминологии Сэвиджа — "микрокосм". Малый мир является микрокосмом, когда решения, вероятности и полезности, полученные внутри упрощённой модели, согласуются с предпочтениями человека в полном большом мире. Сэвидж утверждал, что малые миры — действительно достаточно малые; удовлетворительно смоделировать даже ситуацию поездки на пикник уже не представляется возможным. Поэтому, чтобы не оказаться лицом к лицу с дилеммой сороконожки и хоть что-то делать, нужно постоянно дробить переживание большого мира на отдельные микрокосмы и надеяться, что решения, принятые в их рамках, положительно срезультируют в большом мире, где человек работает по сути только с одним решением — постоянно выясняет, как прожить всю свою жизнь. Все отдельные практические решения являются фрагментами этой единой «большой» задачи. Рассуждения Сэвиджа выглядят довольно убедительными для калькулирующего ума, однако, как довольно скоро выяснилось, нормальные люди не ведут себя так, как он описал. Ситуация радикальной неопределенности, с которой мы действительно имеем дело в большом мире, преодолевается иными средствами — за границами идеи о максимизации полезности. #неопределенность

Я уже писал о книжке Джона Кея и Мервина Кинга "Радикальная неопределенность" и говорил, что, несмотря на некоторую жанровую специфику, она хороша. Что сделали авторы? Авторы заново прочитали Кейнса и вывели из некоторого забвения его мысль о разнице между риском и неопределенностью. Говоря коротко, риск — это ситуация, в которой мы знаем возможные исходы, хотя не знаем, какой из них реализуется. А радикальная неопределённость это ситуация, в рамках которой перечень возможных исходов неизвестен вовсе. В ХХ веке экономика (как наука) убедила себя, что научилась работать с рисками, потому что оказалось, что их можно просчитать, построить модельки, сделать прогнозы и т.п. Это все действительно так, однако, как пишут Кей и Кинг, только в том случае, если мы нечувствительно переносим законы работы "малых миров" на "миры большие". Концепцию малых и больших миров придумал Леонард Сэвидж. Там все относительно просто: представьте себе разницу между карточной игрой, которая происходит за столом с ограниченным количеством участников и по фиксированным правилам, и жизненным миром человека (допустим, его фамилия Кеннеди), которому нужно принять решение о том, как действовать, когда на Кубе некоторые люди (допустим, по фамилии Хрущев) разместили что-то, что, если смотреть на снимки аэрофоторазведки, напоминает пусковые установки баллистических ракет. В первом случае вы можете просчитать риски и построить оптимальную стратегию игры; во втором случае — нет, вы просто не знаете, чем все это может закончиться. Кей и Кинг разворачивают свой текст, анализируя "кейнсианское состояние незнания"; Кейнс так и сформулировал — мол, есть класс ситуаций о возможных путях развития которых мы просто ничего не знаем ("We simply do not know"). Такое незнание не сводится к недостатку информации. Недостаток информации предполагает, что объект уже существует в определённом виде и нам остаётся узнать о нём больше. Можно расширить выборку, провести дополнительные измерения, добавить переменные — и постепенно приблизиться к ответу. При радикальной неопределённости неизвестность связана с другим: будущий объект знания ещё не сложился. И в этом смысле можно утверждать, что причины — это один из самых поздних продуктов события. Штука заключается в том, что, если работа с рисками опирается на математическое моделирование и вероятностный подход, то работа с радикальной неопределенностью "больших миров" — на работу с нарративами, т.к. именно нарративы определяют оптимальный способ действовать и принимать решения в условиях такой неопределенности. Говорят, что пресловутый Джефф Бэзос, глава "Амазона", сделал такое наблюдение — если нарративы о развитии компании, которые разрабатывают его подчиненные (а у него там какая-то своя манера проведения регулярных встреч топ-менеджмента, связанная с разработкой подробных — чисто нарративных — "меморандумов") не бьются с "цифрами" и "статистикой", то скорее всего проблема именно в цифрах и способах их получения. * * * Это были какие-то предварительные базовые заметки про неопределенность. Продолжим позднее, там масса интересного еще. #неопределенность

Я, бывает, иногда ругаюсь на то, как мои друзья издают книги — вёрстка, мол, не такая, редакторские сноски хаотичные и не о том, зачем оглавление в конце книги сделали, а не в начале, как у нормальных людей и т.п. Но сегодня я чуть успокоился, когда вот так оформленную библиографию увидел. Все у моих друзей хорошо! Пусть все будет хорошо и у вас.

Рональд Коуз, экономист, однажды так публично пошутил над другими экономистами: "Эли Девонс однажды сказал: «Если бы экономисты захотели изучить лошадь, они не пошли бы смотреть на лошадей. Они сидели бы в своих кабинетах и размышляли: „Что бы я делал, будь я лошадью?“» И вскоре они обнаружили бы, что лошади максимизируют свою полезность". Многому учит нас эта мудрая мысль, озвученная на соседней кафедре! Но не всех.

Наше расторопное издательство отправило в печать еще одну книгу «Драмы, поля и метафоры: символическое действие в человеческом обществе» — книга британского антрополога Виктора Тёрнера, опубликованная в 1974 году. В ней автор развивает концепцию социальной драмы как модели анализа общественных конфликтов, проходящих через стадии нарушения нормы, кризиса, попытки урегулирования и последующей реинтеграции или раскола. Тёрнер рассматривает ритуалы и символические практики как способы, которыми общества осмысляют и упорядочивают собственный опыт. Книга стала одной из основополагающих работ в социальной и символической антропологии.