Саня, открой! | Саша Сколков

Вчера всё человечество смотрело самое большое шоу на планете — Луна ненадолго перекрыла солнце. Невероятно рад от ощущения, что природа остается для нас способом объединиться, позабыв на минуту о нефти, беспилотниках, чипах, эй-ай, геополитике, курсах валют, выборах и черт знает чем еще и почувствовать что-то общее, что делает нас людьми — мечтающими, влюбчивыми и романтичными. Если вам тоже довелось посмотреть собственными глазами или вы видели картинку в интернете, которая вас поразила, присылайте в комментарии.

Перед любым новым путешествием в коралловые регионы (а я снова собрался на Занзибар) я почему-то представляю себе, как вообще пытались осмыслить увиденное разнообразие животных первые европейские мореплаватели, которые добрались до коралловых атоллов. Невольно представляю себя путешественником, который вообще впервые на это наткнулся и оказался безоружен перед этой красотой. Но недавно я наткнулся на убедительный ответ — перед вами иллюстрации из книги натуралиста Луи Рено «Poissons, Ecrevisses et Crabes». Это буквально первый в истории человек, кто попытался задокументировать жителей кораллового рифа. 1719 год между прочим. Выбираем любимого покемона.

Зачем нам очередная Одиссея в 2026 году? Наконец-то автор канала, который чаще других пишет про морские приключения, сходил-таки в кино. И мне невероятно понравилось — горячо всем вам рекомендую! Но сначала давайте разберёмся, о чём же этот фильм на самом деле. С детских лет мы привыкли думать об «Одиссее» как об античных супергеройских комиксах: тщеславный греческий «сложный человек» странствует, как Синдбад-мореход, по разным островам, где встречает чудные места, таящие и опасность, и загадки. Вау. На самом-то деле и «Илиада», и «Одиссея» — невероятно сложные, трагичные и абсолютно печальные произведения, автор которых увидел в большой ошибочной войне закат некогда прекрасной страны и даже целой цивилизации. Одержав тяжелую победу, эта страна так и не смогла вернуться в прежнее состояние и пережить трагедию, поселившуюся в коллективном бессознательном, — и именно поэтому оказалась забыта под песками, которые Генрих Шлиман раскопает только через 3000 лет. Славная победа! Нолан показывает нам именно такую «Одиссею»: даже победители не могут вернутся с этой войны, потому что оттуда не возвращаются! Вообще-то получается, что с войны не смогла вернуться вся Греция. Лестригоны, циклопы, сирены и остальные пункты маршрута превращаются в фильме в ужасающую метафору войны, которая преследует солдата, куда бы он ни направился. Одиссея мучают погибшие товарищи в Аиде; не отпускает Калипсо как отчаянная попытка обо всём забыть; мучает Афина, выступая совестью, которую пришлось оставить на поле боя. И даже оказавшись единственным, кто смог со всем этим справиться, вечный солдат приносит насилие уже в собственный дом. И тогда, поняв, что в прежней жизни ему нет места, уходит искать новую. Война забирает родной дом не только у побеждённого, но и у победителя. Американский психиатр Джонатан Шэй двадцать лет принимал ветеранов Вьетнама в госпитале в Бостоне и написал книгу «Одиссей в Америке: боевая травма и испытания возвращения». Вывод Шэя: поэма Гомера — буквально клиническое описание вернувшегося солдата. Поиск опасности, взрывное насилие, наркотики, визиты мертвецов, бродяжничество и бездомность — всё это в ней есть. А недоверчивость Одиссея, его враньё и потребность скрывать, что он думает, — ровно то, что Шэй каждый день видел в своём кабинете. Гомер в Одиссее особенно часто использует греческое слово Nostos — возвращение домой, и у Гомера это слово применяется именно к возвращению Одиссея. То есть Nostos — это именно вот такое возвращение. Algos по-гречески — боль. В 1688 году швейцарский медик Иоганн Хофер сложил два слова вместе и получил «ностальгию» — так он назвал болезнь наёмников, служивших вдали от дома. Настоящий диагноз с настоящими симптомами: жар, аритмия, истощение, меланхолия, иногда со смертельным исходом. Ностальгия продержалась в медицинских справочниках следующие двести лет. То есть слово, которым мы сейчас называем тёплое чувство к прошлому, когда-то придумали для солдат. А корень его пришел к нам вместе с мучеником Одиссеем. Весь фильм на Итаке пересказывают страшилки про «людей моря» — мародёров, которые приходят с воды, жгут деревни и никого не щадят. А в последнем акте Одиссей признаётся Пенелопе, что люди моря — это он. Он и его команда. Это не выдумка сценариста. Народами моря историки называют вполне реальных пиратов, которые в XII веке до нашей эры обрушились на средиземноморские берега и стали одной из причин краха бронзового века — катастрофы, после которой греки потеряли даже письменность и вернули себе алфавит только к 800 году до нашей эры. Нолан связывает Гомера с этой историей напрямую, и герой оказывается тем самым чудовищем из чужих легенд: выходит, единственное, что солдат может привести с Троянской войны домой, — это саму войну. Я, признаться, заранее о фильме ничего не читал, пропустил все скандалы, шёл в кино и после афиши с гипертрофированным суперсолдатом-Агамемноном ждал три часа зрелищной жвачки. А попал на самый трагичный, какой-то беспросветный, но очень современный фильм Нолана — который главный режиссёр поколения решил снять для нас с вами именно сейчас.

В Новой Зеландии китам хотят выдать права человека и обязать их представителя ходить в суд. Что? Активисты в Новой Зеландии сейчас яростно сражаются за то, чтобы выдать китам права человека. Звучит как шутка, но это настоящий законопроект: Tohorā Oranga, внесён в феврале 2026 депутатом от Партии зелёных Теану Туионо. Разбираемся, что это значит и зачем китам ходить в суд? В тексте законопроекта стоит термин legal personhood — правосубъектность, самая скучная вещь в юриспруденции. Ею обладает, например, любое ООО: владеет имуществом, судится, отвечает по искам. Никто ведь не считает «Газпром» человеком. Киту предлагают ровно такой же статус, и вся разница — в процедуре. Сегодня кит — объект. Судно его ударило — нарушено правило, и в суд идёт государство, если у того дойдут руки. С правосубъектностью у кита появляется представитель, который судится от его имени. Новая Зеландия так уже не раз поступала. В 2017 юрлицом признали реку Уангануи — тяжбу маори начали в 1873-м, ждать пришлось 140 лет. В итоге река получила 80 миллионов новозеландских долларов и Те Поу Тупуа: двух человек, от племени и от короны, которые действуют только вместе и зовутся «человеческим лицом реки». В январе 2025-го то же сделали с горой Таранаки. Китам в законопроекте пока прописали пять безусловных прав: свобода перемещения и миграции, защита естественного поведения, защита социальных структур, право на здоровую среду и право на восстановление мест обитания. В марте 2024 в Раротонге вожди Островов Кука, Таити, Тонга, Гавайев, Рапануи и покойный король маори Тухейтиа подписали декларацию He Whakaputanga Moana. «Наши тохора — священные предки для многих сообществ Тихого океана, но им угрожают промысел, загрязнение и климат», — говорит Туионо. В заливе Хаураки живут киты Брайда, и суда убивали их по два в год: из двадцати смертей с установленной причиной семнадцать — удар судном. В 2013 порт Окленда договорился с судовладельцами сбрасывать ход на подходе к портам. Средняя скорость упала с 14,2 до 10,5 узла, вероятность гибели кита при столкновении — с 70 до 26 процентов. Последнюю смерть от удара зафиксировали в сентябре 2014. Но тогда это была просьба. Статус превращает просьбу в обязанность, за которую можно засудить. До суда, впрочем, далеко. Законопроекты рядовых депутатов попадают в буквальную жестянку из-под печенья — ящик для жеребьёвки в парламенте. Под сотню бумаг, восемь мест в очереди. Тохора пока не вытянули, впереди выборы, поддержки правительство не обещало. Но люди Уангануи ждали свои 140 лет. А южных гладких китов у берегов Новой Зеландии истредили почти полностью ещё в позапрошлом веке — сегодня их снова около двух тысяч, и прибавляют по 7% в год. Так что киты тоже никуда не торопятся. Тут работает та же логика, что с ИИ: когда киты поумнеют и захватят власть на планете, стоит оказаться в лагере тех, кто их поддерживал заранее.