звучащая тварь

В Ad Marginem в этом году вышли лекции Штокхаузена, прочитанные в Британии в начале 1970-х годов. Шток много и с удовольствием писал о себе сам. Есть, например, огромный томина, труд его жизни, с совершенно невыразительным названием «Тексты о музыке» — есть надежда, что его издадут к столетию композитора в 2028 году, но пока новостей не было. Между тем, лекции замечательно разнообразные: он рассуждает про акустическое загрязнение мира, телевидение и возможности звукозаписи, которые меняют отношения между слуховым и визуальным, алеаторику («Открытость музыкального процесса — это одна сторона, другая — это открытость самого материала»)... словом, про создание новой слуховой традиции. Материал лекций в принципе неплохо известен, но он составляет, может быть, чуть больше трети книги. Остальное — голос редактора-составителя, бывшего ученика и последовательного пропагандиста творчества Штокхаузена Робина Макони, тоже, кстати, композитора и пианиста. О музыке своего учителя он написал едва ли не больше, чем он сам. И это параллельное повествование уж точно не менее любопытное. Макони расширяет мысль Штокхаузена, поясняет и контекстуализирует, что особенно важно, когда речь идет о париферийных сюжетах, вроде внимания композитора к музыкальным аспектам языка и звуковой поэзии (оно вылилось в удивительную композицию для пленки «Невидимые хоры» 1979 года из оперы «Четверг») или теории коммуникации (ее он сопрягал с искусством шумов). В результате лекции вновь приобрели открытость и процессуальность, собственно, то, что сам Штокхаузен больше всего ценил в музыке.

Павел Витальевич о Владимире Алексеевиче и жанре нереализованного, на котором построена и наша выставка-инспекция.

Это мы читаем! (и отпишемся по итогам)

Виктор Пивоваров / Владимир Ковенацкий …в общем потоке гротеска и трагизма. Первый — иллюстрирует «Бесов» Достоевского, пытаясь уловить темный, неясный, болезненный мир русских неврозов. Второй — живописует мир подворотен и экзистенциально заряженного хулиганства. В период работы над «Темной Оттепелью» писала, что Ковен одновременно близок и к офортам Франциско Гойи, и к журналу «Крокодил». А вот — нате — и Пивоваров, зараженный достоевщиной, туда же.

Еще немного про женские голоса в русской культуре: «Соня, уйди» Павла Басинского, байопик на подступах к Софье Андреевне Толстой. Осуждаем / согласны?!

Вот такая премьера грядет в моем книжном клубе, заглядывайте! Будем инспектировать современность.

Премьера! В эту субботу обсуждаем новый, никогда прежде не публиковавшийся рассказ Павла Пепперштейна — вместе с самим автором ⚡️ Кажется, эта встреча станет одной из самых необычных в истории клуба. Во-первых, впервые к нам придет сам автор текста — Павел Пепперштейн, писатель, художник и один из основателей арт-группы «Инспекция „Медицинская герменевтика“». Во-вторых, он прочитает для наших гостей свой новый рассказ, который до сих пор нигде не публиковался. Это будет первое публичное чтение текста — и сразу встреча с автором. Поговорим о рассказе вместе с Пепперштейном: о том, как он появился, как устроен и куда ведет читателя. А затем попробуем посмотреть на новый текст шире и связать его с выставкой «Инспекция современности. Дело Федота». Ее герой, художник Владимир Фёдоров, был частью того же художественного круга, что и Пепперштейн. Поговорим об этом сообществе и попробуем найти переклички между его историей и новым рассказом. → 15 августа, 14:00, вход по билетам.

Еще зимой читала сборник «Женщина-автор: писательские стратегии и практики в эпоху модерна» от НЛО, и мощно возгорела на тему подходов к гендеру, телу, женскому голосу и прочим проявлениям в литературе и визуальном искусстве.  Сейчас гендерная история по понятным причинам схлынула из повестки, вернув нас к избитой риторике «женского вопроса». «Женское искусство» и его понимание новыми поколениями художниц и кураторов вообще чрезвычайно деградировало, растворившись в магической жиже псевдоэмансипации через мистику и балаган. И речь не только про любимый когда-то активизм и стратегии «Медиаудара» и «Феминистского карандаша», сколько про опрощение, превращение манифеста в этикетку: схлопнулась сложность, исчез язык, которым вообще можно было о гендере говорить не плакатно, не на уровне няшного масскульта и медийного ширпотреба, вроде рилсов. «Ведьмы» и «богини» не говорят о теле как о пространстве власти, не изучают механизмы репрезентации и исключения, их не волнует труд, забота, невидимость… В литературе — даже массовой и популярной — женский голос все же не терял исторический нерв так активно, несмотря на, может быть, несколько архаичную лексику.  А книжка замечательная. Она как раз-таки показывает, как иллюстративная, опереточная женственность, женственноть как мифологема разоблачалась и вымывалась, превращась из жанра в позицию. Наверное, наиболее важная мысль, которую формулирует филолог Екатерина Кузнецова в предисловии, заключается в том, что «фемининность не априорна, а изменчива». Это ключевая проблема в ситуации, когда все женское в очередной раз маргинализуется, только теперь уже самими женщинами в том числе.

Вам — библиотекари! Такие пассажи, конечно, на вес золота, очень нравится.

Капитан Лебядкин или грустный дачник? Дочитав новую биографию Николая Заболоцкого, я, признаться, решила, что Сергей Беляков, с порога записавший себя в «разрушители мифа», намеренно выстрелил себе в коленку. Он сходу набрасывается на клише, до зубовного скрежета надоевшее — о раздвоенности Заболоцкого, и это довольно примечательный и жесткий образ: новатор, модернист, обэриут, что с укором глядит на собственное отражение образца 1940-1950-х годов. Плоды трудов последнего, кстати, злые языки нередко посылали «на страницы девичьего песенника», а то и куда подальше. Но разрушение мифа начинается с его повторения (а потом — и с пережевывания повторенного). «Искусство похоже на монастырь, где людей любят абстрактно», — так писал сам Заболоцкий в одном из писем. С жанром биографии происходит примерно то же самое. Идея разъять автора, как труп, ударившись таким образом в филологический сальеризм, — наиболее простой путь. Преодолеть его — значит, пойти дорогой конкурирующей мемуарной и исследовательской традиции. В промежутке между «Столбцами» и условной «Некрасивой девочкой» некогда новаторские строки автора ведь и правда скукурузило временем, изогнуло в понятный и не очень приятный любителям изящной словесности официальный советский канон. Между тем в погоне за «мифами» упускается то, что это автор, которого мучил не столько язык в состоянии полураспада или маячащая на горизонте вечность, сколько беспорядочный облик мира. Поздний Заболоцкий сохранил зрение автора «Столбцов». Обнаружить его — через идею ли непрерывности судьбы или интонационное единство — кажется куда более нетривиальной задачей, чем пытаться примирить бывшего авангардиста с советским сочинителем дачного пошиба. В конечном счете речь всегда идет об ускользании, которое проступает в любом биографическом нарративе. А капитаном Лебядкиным — персонажем Достоевского, сочиняющим вирши про «стакан, полный мухоедства», — Заболоцкого широким жестом окрестила актриса Зоя Бажанова.

После вечера Hauntology в ДК Рассвет переслушиваю Джея Шварца — удивительный опыт, когда минималистские примы структурно обслуживают эмоциональные аффекты невиданного масштаба. С точки зрения организации звукового ряда это довольно ясный товарищ, инсталляции и композиции которого обращены к архаике звука, катарсическим состояниям на грани мистерий. Для сдержанного звучания чувственный накал невероятный — через резонанс и акустические свойства материалов, пытку глиссандо он приходит, в общем, к античной строгости и полноте. А художественные работы Шварца очень созвучны Сергею Филатову, особенно проектам в области физически осязаемого звука. Вот была бы парная выставка мечты. https://m.youtube.com/watch?v=vUD5COrfPlc&ra=m

Большой компанией гуляем по выставке «Инспекция современности. Дело Федота» вместе с куратором Татьяной Сохаревой! Посмотреть проект о суперзвезде московского концептуализма Владимире Фёдорове можете и вы — выставка работает ежедневно с 13:00 до 21:00.

Банщица тянет за собой купальщицу, или неожиданные рифмы, подкинутые Вселенной, — Паша Гришин в «Шифте». Ассамбляж такого рода очень близок мне после общего наркоза, фрагментировавшего мозг, что те ватные или хрустящие керамические детали изображения. Они силятся проявиться, но распухают аж до мутации в иной медиум.

На мероприятии в Центре Вознесенского художественный и литературный критик Татьяна Сохарева дала совет поэтам Кириллу Вакуловскому и Михаилу Зелянину: "Сядьте друг напротив друга в одной комнате и читайте свои тексты, пока кого-нибудь не стошнит". Они согласны! На восемь часов они займут одну из комнат в Библиотеке Лермонтова и будут непрерывно читать. Каждый желающий может узнать, стошнит ли его, офлайн в библиотеке (ул Барболина, 6), остальные могут подключиться онлайн - ссылка появится в каналах авторов. Начало 1 августа в 13.00

Месяц назад развеселилась и посоветовала молодым поэтам из нашей студии в ЦВ выдавливать из себя чужую речь посредством низменных физиологических процессов — время должно говорить через автора, не Вс., прости господи, Некрасов и прочая любимая нами пыльная рухлядь (но мы-то филологи, сами, знаете ли, руинируемся день ото дня)! В итоге ребятки воспользовались советом и затеяли перфоманс на истязание — себя, языка и, видимо, зрителей. Придется идти!

Нежнейшего извода бабы Александра Арефьева из банной серии — пример двойного вуайеризма, подсматривания за женщиной и за историей искусства. Цикл ранний, конца 1940-х годов, когда только осознавшие себя нищенствующие рыцари откровенно «французили» и с трудом прорывались к своему более жесткому и бескомпромиссному художественному языку. И все же заглядывание в окна общественных бань четко встраивалось в стратегию бегства как от официалки позднего сталинизма, так и от замозоливших глаза слепков в СХШ. Наблюдение, риск быть застигнутым (в том числе — на фальши художественной) и разоблаченным, будучи субъектом, вытесненным на городские задворки — в этом и есть ранний Арефьев. Позже он уже никогда не вернется к этой влажной прозрачности и полутонам, так что материал поистине уникальный. Сегодня его бы мощно просклоняли с точки зрения гендерной теории искусства, но, к счастью, он так и остается автором пограничья, ускользающим от взгляда всех империй. «Мы не знали Дега, который знал замочную скважину, а в ней раздевающуюся балерину, а если бы знали, это бы нас только снизило», — признавался художник, хотя кто его знает!

Мальчик: «Вид имба» Мужчина: