Миндальное пространство Татьяны Смирновой

ПАТРОГОНИЯ Моё имя — Нерияху. Одно на всю улицу. В нём — Бог, чей дом сожгли. Остальные — Мардуки. Час вечерней жертвы. Ягнёнок жив. Блеет над могилой матери. Некуда его принести: мы не на святой земле. Отец не оплакал её — Бог запретил ему плач: твоё немое горе будет знаком. Ревёт рог. Иду к толпе на поклон. Мардука везут по городу. Его вынесли из храма. Его сделал плотник. Его кормят — он не ест. Все упали лицом в землю. Я побежал. Бегу вдоль канала, спотыкаюсь. Слёзы падают в пыль вместе со мной. Поднимаю глаза — верба. На ней висит арфа. Висит с тех пор, как спросили отцов: спойте нам песни Сиона — и они не смогли. Я снял арфу с вербы. Встал лицом туда, где был город. Города нет. Сторона света — осталась. И в час жертвы, вместо жертвы, я запел: «При реках Вавилона, там сидели мы и плакали…» Плач поднимался, как дым. Слова — вместо крови. У меня отняли землю, царя и дом. Отца — отнять не смогли. В этот вечер пленник без храма посмел назвать своего Бога единственным Отцом. ﹎ ﹎ ﹎  Дата написания: 2026 @tatianapoem #стихотворение@tatianapoem

Час о том, где брать внутренние опоры. В интервью рассказываю, какие роднички силы нашла сама — от русского космизма до христианских образов — и как они помогают продолжать жить вместо того, чтобы залипать в ленту новостей. А ещё: пять сфер жизни поэта под увеличительным стеклом, национальная идея без лозунгов и стихотворение «Психогония» в конце. Смотреть → https://rutube.ru/video/62646289c589649d88be9a5ddf9c7a4b/

ПСИХОГОНИЯ 1. Опять опали листья. Мор забрал треть деревни. Весной новые вырастут. Опаду листом — сын новым вырастет. Так поле не знает своих колосьев, и ветер не различает зёрен. Так опадали рабы. И вырастали новые. ​2. Дал имя сыну втайне. Он болен. Отец так тоже уходил — безымянным, в землю, в тишину. Там некого окликнуть. Но пели: «Асклепий исцелил Филоктета». Дал имя сыну: Филоктет. Раб без имени теперь отец Филоктета. Сгущался воздух. Тяжелело тело отца и сына. ​3. В ночь смерти сына безымянный раб разрезал ладонь кинжалом. Оставил на двери дома красный след. ​Кривой, немой знак. Крик: «Я был здесь, и мне было больно». В эту ночь я дала имя своей боли. В эту ночь у раба душа посмела назвать себя бессмертной. ﹎ ﹎ ﹎  Дата написания: 2026 @tatianapoem #стихотворение@tatianapoem

Как я искала момент рождения бессмертной души Всё началось с вопроса: когда человек впервые сказал о себе — «во мне есть что-то, что не умрёт»? Не когда возникла вера в загробный мир — она стара как сами погребения. А именно момент, когда нечто внутри человека было осознано как настолько ценное, что его захотелось вынести за пределы тела и материального мира — в вечность. Исследование привело меня в Египет — и там обнаружилась странность. Египет опередил всех. Уже в третьем тысячелетии до нашей эры у египтян есть тройная архитектура бессмертия. Тело — мумификация. Имя — рен: его высекали в камне, стереть имя значило убить человека второй, окончательной смертью. И незримые сущности — ка, ба, ах: двойник, птица-душа, просветлённый дух. Триада: тело, имя, душа. Три ответа на смерть. Тело — сохранить материю. Имя — сохраниться в памяти живых, то есть всё ещё в материальном мире, только в чужих головах. И лишь душа — выход за пределы материального вообще. Первые два ответа — консервация. Третий — трансценденция. Но у египетской вечности было одно свойство: она продавалась. Сначала — только фараону. Потом заклинания спустились на саркофаги вельмож. Ещё через века «Книгу мёртвых» продавали свитком любому, кто мог заплатить писцу. Египтологи называют это демократизацией загробной жизни. Но, дешевея, бессмертие не меняло природы: гробница, свиток, жрец, наследники. У самого дна вечности не было никогда — раб не мог купить даже самой дешёвой. А дальше — провал. Египетское открытие не разошлось по миру. У греков времён Гомера психе — жалкая тень: Ахилл говорит, что лучше быть подёнщиком на земле, чем царём среди мёртвых. У древних евреев нефеш — просто дыхание, умирающее с телом. И только в середине первого тысячелетия до нашей эры идея бессмертной души вспыхивает заново — сразу в нескольких местах, независимо: орфики и Пифагор в Греции, упанишады в Индии, Китай. Осевое время: человечество, не сговариваясь, повернулось внутрь себя. Лучшее доказательство, что это был новый акт, — этимология. Греческое психе — от «дышать». Санскритский атман — родня немецкому atmen, «дышать». Латинская анима — «дуновение». Наше «душа» — от «дышать». Везде душу назвали по последнему, что покидает тело, — по выдоху. Люди стояли над умирающим, видели, как с последним дыханием уходит что-то невидимое, — и этому почти ничему доверили всё самое ценное в себе. Душа — это выдох, который отказались считать концом. И вот главный нерв. Бессмертие души — единственная вечность, которая не стоит ничего. Ни пирамиды, ни свитка, ни могилы. Единственная вечность, доступная последнему рабу. Она была открыта снизу — теми, у кого не было ничего. Человек, потерявший самое дорогое и не способный удержать это дорогое в материальном мире — ни забальзамировать, ни высечь имя в камне, — стоит перед выбором: утратить это навсегда или найти то, что сильнее. Бессмертная душа рождается как опора — акт такой силы, что он удерживает человека на земле. Позволяет наутро встать и жить дальше. Именно такие моменты я хочу собирать: когда у человека, лишённого всего, рождается сила, на которой потом тысячелетиями стоят другие. Оставался вопрос формы. Эпос слишком длинен — момент растворяется в пути героя. Чистая лирика слишком коротка — вспышка без события. Мне нужно было соединить лирическое мгновение с драматическим сюжетом: действие с необратимым поворотом, сжатое до одной ночи, увиденное изнутри одним человека. Уникальность момента рождения души, который, как оказалось, ещё не описан ни в литературе, ни в других видах искусства. Так родилось стихотворение, которое называется «Психогония» — рождение души. Скоро выложу.

​Есть строки, которые окатывают мягкой внутренней силой. Волна поднимается из груди, заставляя расправить плечи, поднять голову и разомкнуть тяжёлые веки. Будто в клетках тела просыпается древняя память, и мелкие электрические разряды начинают пробегать по спине, стопам, подушечкам пальцев. ​Такие строки для меня звучат в стихотворении Владислава Ходасевича «Путём зерна». Оно датировано 23 декабря 1917 года. Поэту тогда было тридцать два. Он ещё в Москве, до эмиграции далеко. Обострение туберкулеза, изматывающий кашель. За окном только-только отгремели ноябрьские уличные бои. ​Я живо представляю, как он сидит в ледяной квартире — тепла от печи едва хватает, чтобы не окоченеть. Тусклый свет раннего зимнего заката проникает в комнату, делая её серые тени ещё гуще и контрастнее. Пахнет стылым уличным и едким домашним дымом. У булочной по соседству с самого утра стоит очередь за хлебом, покорно огибая артиллерийскую воронку, а со стен медленно осыпается штукатурка вокруг пулевых отверстий. ​Живот сводит от голода. Два дня до Рождества. Идёт пост, на грядущий Сочельник полагается кутья — пшеничная каша с медом. Но где теперь взять ту пшеницу? ​В красном углу висит икона. Память ещё хранит знание о том, чей это образ, но взгляд скользит поверх доски — от усталости и бессилия уже не разобрать лика. И вдруг всплывают Его слова. Евангелие от Иоанна: «Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, пав в землю, не умрёт, то останется одно; а если умрёт, то принесёт много плода». ​Пусть это лишь моя фантазия, но историческая и эмоциональная правда звучит именно так. В этот невыносимо тяжёлый момент, на сломе эпох и собственной судьбы, поэт не ломается. Он отказывается примерять такую понятную роль жертвы. В своём слабом, измученном болезнью теле он находит абсолютную опору на дух — и пишет стихи, которым суждено пережить империю. ПУТЁМ ЗЕРНА Проходит сеятель по ровным бороздам. Отец его и дед по тем же шли путям. Сверкает золотом в его руке зерно, Но в землю чёрную оно упасть должно. И там, где червь слепой прокладывает ход, Оно в заветный срок умрёт и прорастёт. Так и душа моя идёт путём зерна: Сойдя во мрак, умрёт — и оживёт она. И ты, моя страна, и ты, её народ, Умрёшь и оживёшь, пройдя сквозь этот год, — Затем, что мудрость нам единая дана: Всему живущему идти путём зерна.

Нашла у себя в старом стихотворении строфу хорошую. *** Душа — стремительный поток, Не может течь без берегов. Ты русло прокопать готов, Но позовут ей вырыть ров. ﹎ ﹎ ﹎  Дата написания: 25-26/01/2022 @tatianapoem #стихотворение@tatianapoem

Новое *** Храня дагестанскую кровь От деда, что вовсе не знала, Я русскую чувствую новь И триединство начала. Во мне дух Смоленска, Восток Слились, вопреки расстояниям. Я в память вплетаю венок Земле, журавлям и преданиям. Сквозь судьбы и сквозь времена В нас крепнет общины опора. Идём мы путём зерна, Под небом Отцовского взора. ﹎ ﹎ ﹎  Дата написания: июнь 2026 @tatianapoem  #стихотворение #стихотворение@tatianapoem

ДАЙ НАМ РУКУ В НЕПОГОДУ! Стихотворение, написанное, когда поэту не исполнилось и 20 лет, возможно, наиболее полно объясняет загадку личности Пушкина: Любовь и тайная свобода Внушали сердцу гимн простой… С этой «тайной свободой» носились как с писаной торбой сонмы пушкиноведов и иже с ними. Пушкин, как ни колобродил по молодости, был изначально человеком христианского мира. И Евангелие читал внимательно. В Послании к Галатам писано: Свободою, еюже Христос нас свободи, стойте, не паки под игом работы держитеся. «Работа» здесь равнозначна рабству. Блаженный Феофилакт Болгарский толкует слова апостола так: «Не вы ведь... освободили себя, но Тот, Который дал за вас выкуп». Свобода во Христе – это благодать. Одно из значений прилагательного «тайный» - никому не ведомый, таинственный. Таинственнее и неведомее благодати - что в человеке? Быть «несколько секунд тем, кем я хочу» дано только художнику и только в творческом акте. Об этом пушкинское: Дорогою свободной Иди, куда влечет тебя свободный ум... «Свобода не бывает тайной», - полагает персонаж Пелевина. Свобода не бывает явной – тогда она по-другому называется, - говорит нам Пушкин всем весом своего гения и всей легкостью своего полета. Это понял только Блок – и только описав «явную» в поэме «Двенадцать» и присовокупив к пушкинской свободе, единственно возможной человеку не разрушающему: Пушкин! Тайную свободу Пели мы вослед тебе! Дай нам руку в непогоду, Помоги в немой борьбе! С днем рождения, Пушкин! Здравствуй, свободная стихия!

Дорогие читатели! Рады представить вам 5 номер!🩵 На обложке рисунок Екатерины Горбачёвой «Одуванчик». Электронная и печатная версии уже в продаже на сайте.

В новом номере Юности вышел мой рассказ 😍 А ещё там есть чудесная поэзия Евгения Кужелева, с которым мы вместе учились у Дмитрия Воденникова. А если вам и этого мало, то в номере вы найдёте поэтическую подборку Алексея Улюкаева, того самого бывшего министр экономического развития.

Арт-группа «ПОСТ» представляет: премьера поэмы-концерта «Огород» Если поле — культурное, то огород — поэтический. Весь в цвету и старых вёдрах. Слова рождаются и возвращаются в землю, барабанят дождём по кабачковым листьям, склоняются темнолицыми подсолнухами, звенят раскаленными кузнечиками. Какие плоды и смыслы способны сегодня вызреть на шести метафизических сотках? Приходите на Огород — слушать, как растут стихи *** Где: Москва, ул. Амурская, 31, культурный центр академика Лихачёва (библиотека №73) Когда: 5 июня (пятница), 19-00 Вход — свободный Регистрация по ссылке https://forms.gle/6TuZVwKjoLwQwEvi8 #выступленияартгруппыпост #огороднаяпоэма

*** ​Я видела закатный цвет сирени. Казался он далёким, неземным. Сквозь взгляд отца смотрела я из тени На небо, что пришло за ним. ​И взгляд угас. Сквозь череду обряда Растаяла защитная стена. Шаг в первый ряд. Учусь не прятать взгляда. Стою со Смертью и Творцом одна. ​Уходит страх. Ответственность на плечи Ложится твердью. Глядя в небеса, Я замираю в поминальный вечер — Кто смотрит в небо сквозь мои глаза? ﹎ ﹎ ﹎  Дата написания: май 2026 @tatianapoem  #стихотворение #стихотворение@tatianapoem

Лицо его расслабилось, и из глубины естества проявились младенческие черты. Этот чрезвычайно деловой человек вмиг преобразился в некоего античного амура, разморившегося на солнце после успешно выполненного выстрела и отдавшегося сладостной дрёме. Оказалось, что когда глаза его закрыты, а напряжение на лице уходит вместе с деловыми мыслями, именно в эти секунды можно увидеть его настоящим. В вагоне стало тише. Пропали басистые наставления молодой мамы — телефон зарядился, дочка погрузила своё внимание в экран, а мама уснула. Мне было любопытно, проявились ли у неё тоже младенческие черты на лице, но она спала боком, и виден мне был лишь затылок. Поезд продолжал свой путь, слегка покачиваясь, и в сон потянуло уже меня. #заметка@tatianapoem ли #эссе@tatianapoem ли 😁

Ласточка Сажусь в поезд. Дорога не предвещала удивлений. Сказать, какое это по счёту путешествие на «Ласточке» до родного города, я не возьмусь. Счёт идёт на десятки, а может, и сотни. И каждый раз я сижу четыре часа, тут без сюрпризов: обычно читаю или слушаю что-то в наушниках (видео в дороге отчего-то смотреть перестала пару лет назад). Но речь не о моей персоне. По диагонали, за соседней ячейкой из кресел, моё внимание привлекает выражение лица яркой женщины в розовом костюме с белыми широкими лацканами на пиджаке. Вижу, как глаза её наполняются неподдельным ужасом, так что по моим рукам бегут мурашки. Неожиданно строгим и слегка басистым тембром на резком выдохе она произносит: «Телефон сел». На соседнем с ней кресле милое дитя с розовыми бантиками, в светлой курточке и белых штанишках с принтом из розовых цветов смотрит на неё своими по-детски большими, не обременёнными тяжестью житейского опыта глазами и тревожным тоненьким голосом спрашивает: «А чем же мы в дороге будем заниматься?» А ведь и правда, чем? Раньше, если мы ехали куда-то с мамой, то брали с собой комиксы (очень я любила тот, что про мишку, но решительно не помню ни имён персонажей, ни сюжета), раскраски, карандаши, точилку, порой карты — игральные, а было дело, и контурные — и обязательно мешочек с «киндриками». Но в наши дни всё это заменяет телефон. Хотя в моём случае в эту поездку я прихватила ещё и томик Достоевского «Идиот». Поезд тронулся. Краем глаза, отрывая внимание от страниц с князем и грядущей сценой гневного монолога Лизаветы Прокофьевны Епанчиной, вижу, как молодая мама ставит телефон на зарядку, возвращается на место рядом с дочерью, и обе замирают. Это позволяет мне углубиться обратно в книгу. Но через пару минут голос Лизаветы Прокофьевны начинает басить в моей голове — и я понимаю, что звучит он не из книги, а прямо в вагоне, голосом молодой мамы. Неудивительно: Достоевский и сам наделил свою генеральшу натурой совершенно детской — она вспыхивает и гаснет, негодует и страдает с такой непосредственностью, что весь её генеральский чин кажется просто мундиром, натянутым поверх. Эта мама в розовом — с ней та же история. Стоило телефону сесть, как она выскользнула из роли взрослого человека так легко, будто та держалась на одном заряде батареи. На дочь обрушилась лавина комичной, генеральской гиперопеки: она бурно и искренне возмущалась тем, как несправедливо поступила с девочкой школьная учительница, гневно отчитывала невидимых обидчиков и кудахтала с таким почти детским, театральным отчаянием, что я невольно вжималась в кресло. Малышка же, напротив, принимала этот шквал совершенно спокойно. Она бойко отвечала матери, не соглашалась, но порой снисходительно тянула: «Ну, может, и тааак...» От этого диалога, как в лучших сериалах с запараллеленными сюжетами, моё внимание периодически отвлекал другой герой. Передо мной сидел парень. Вид его был бесконечно деловой. Деловой портфель, деловой телефон, второй деловой телефон, деловой планшет и даже беспроводные наушники казались деловыми. Он одновременно что-то изучал на планшете и телефоне, периодически доставая второй телефон. Пыхтел, хмурился и пытался выщипать себе бровь одной рукой, когда та высвобождалась от гаджетов. На пассажиров рядом он смотрел слегка свысока, и в этот момент брови его опускались ещё ниже, напряжение между ними нарастало. Потом он переводил взгляд в окно, и казалось, что он думает какую-то великую мысль, и масштаб её, туманя взор, всем своим весом давит на его веки и сутулые плечи. В этот момент он тяжело вздыхал. А диалог мамы и дочки продолжался, и я продолжала отвлекаться то на них, то на моего попутчика напротив, периодически силясь дочитать главу в «Идиоте». И вот очередная смена кадра: я вижу, что деловой сосед заснул. За чтением я не заметила, как он плавно обмяк на своём кресле. Руками заботливо обхватил себя, будто пытаясь удержать тело от распада. Голова склонилась к окошку, и в какой-то момент она уже покоилась на его локте, а тот — на выступе окна.

С днём С праздником День памяти о трагедии и подвиге... Двадцать лет назад эта память ощущалась легче. Сегодня вспоминать о тех четырёх годах тяжело как никогда. Но как никогда важно. ​Я хочу поделиться своей памятью. Её частица сейчас у меня в ладонях, на экране телефона. Смотрю на эти строки. Молюсь. «Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной...» ​Сегодня в Москве пасмурное небо. Быть может, мне не предстоит пройти всё то, через что прошли наши бабушки и дедушки. Наши родные. Отрывок из поэмы «РУСЛО ПАМЯТИ» «Моя бабушка — река, что текла тяжело и терпеливо.  С места на место, за мужем-директором, из школы в школу.  Омывая новые берега, неся на себе быт, как вечную, беспрекословную воду. Но вода помнит не школы и не мужа-директора. Вода помнит чёрную топь. Двое суток лежать подростком на дне болота, чтобы немцы не угнали в плен. Мир сузился до полой тростинки камыша, в которую нужно втягивать стылый воздух, пока наверху, по чавкающей земле, тяжело дышат собаки, вынюхивая смерть. Время тогда было косным, голодным зверем. В пустых котлах «крупи́на за крупи́ной гонялися с дубиной». Лишь бы накормить,  лишь бы удержать дыхание в ближних. Ты знала нутро лесных кореньев и трав, как знают вкус собственной крови. Но как дышать через камыш, когда земля забирает своих так жадно?»