Хороший текст

Зинаида Гиппиус — Мариэтте Шагинян 24 ноября 1908. СПб.   Милая Мариэтта, ваше письмо было мне очень радостно. Оно такое хорошее, ваше письмо; такое умное и трезвое. Знаете, очень важно, что трезвое. Так это редко теперь. Мне казалось, когда я читала ваше письмо, что вы поняли все, что я... не писала, а думала и чувствовала, когда писала. Иного, ведь, написать не смеешь, да и нельзя, а хочешь, чтобы угадывалось. Вы подслушали мою душу. И как верно то, что вы пишете о простом, «обыкновенном»...   Прежде я все-таки говорила больше, а теперь чувствую, что надо быть еще скрытнее, надо уметь выявлять тайное... почти молчанием. Я думаю, — чувствую сознанием, — что вам близок «Бог», который близок мне и к которому я хочу все больше, еще больше, приблизиться. Я все слова и мысли вашего письма принимаю, говорю им «да» с величайшей радостью. Да, у вас хорошая молитва, да, не фетиш, но надо «сквозь» земные явления... И «символ» вы понимаете не как все, а шире, более реально; как я понимаю и еще некоторые, мне близкие.   Я три года не жила в СПб., — в Париже. Три года не была и в Москве, ровно. Теперь я буду туда на днях. Если хотите увидеть меня существующую — напишите (в редакцию «Русской мысли», я дам тогда свой адрес, день и час). Но, может быть, рано, может быть, для данного момента довольно реализации в письмах. Подумайте об этом и решите сами. Я хочу, чтобы вы мне писали обо всем, и обо всей вашей жизни (да, это очень важно), — и, может быть, вам лучше сначала долго писать мне, а уж потом увидеться?   Все ли книги мои есть у вас? Книга стихов у меня старая, с тех пор я много их написала, печатала в «Весах», но не люблю я печатать стихов... знаю, почему, но с этим надо бороться, потому что ведь вот, если б я их хранила «для себя», не было бы у меня вас. Правда, не было бы и той моей «известности», которую я так ненавижу, но за вас я прощаю судьбе и ее.   Книг рассказов у меня пять, и одна — статей. Ее вы, кажется, знаете. Много бы еще написала вам, мешает чисто внешняя, телесная моя утомленность, я в последнее время очень много работала и сейчас мне просто трудно перо держать в руке. Вы это мне простите, потом не будет так, и сами пишите мне о многом, много. Я всегда буду отвечать.   Целую вас, если можно... И спасибо еще раз.   Ваша Зин. Ник. Гиппиус.

Кот в Твери   В Твери капель. Я вижу сон кота, лишенного любви и интеллекта. Он от ушей до кончика хвоста не человек, не зверь, а просто некто.   Он странная игрушка для детей, для стариков — мурлычущая грелка. А для меня — залётный прохиндей, живущий неразборчиво и мелко.   Он с рук чужих сырую рыбу ест, не зная ни хозяина, ни друга. Не верит в бога он, не носит крест, его наука — это лженаука. Он обмануть сородича не прочь, и тут не надо ахать или охать, что мне он не пытается помочь. Он понимает только страх и похоть.   И сон его, как замкнутая дверь, которую открыть никто не в силах. В окне стоит подтаявшая Тверь. И оживают розы на могилах.     Вадим Месяц (р. 1964 г.)

Письмо   Так писем не ждут, Так ждут — письма. Тряпичный лоскут, Вокруг тесьма Из клея. Внутри — словцо. И счастье. И это — всё.   Так счастья не ждут, Так ждут — конца: Солдатский салют И в грудь — свинца Три дольки. В глазах красно. И только. И это — всё.   Не счастья — стара! Цвет — ветер сдул! Квадрата двора И черных дул. (Квадрата письма: Чернил и чар!) Для смертного сна Никто не стар!   Квадрата письма.   1923 г.   Марина Цветаева (1892 - 1941)

МОНОЛОГ РАНЕВСКОЙ вчера в метро видела лопахина точь-в-точь как у чехова у моего чехова крупный (но не слон) крепкий (но не бык) модный (но в меру) а глаза весёлые с мохнатыми ресницами этого не может быть было а губы мягкие в лёгкой усмешке это нереально реально мой типаж выходите? да ответила я     Вера Липатова (р. 1960 г.)

«И ВЕТЕР ВОЛНУЕТ НАД НИМИ КОВЫЛЬ…»[1]   Когда змея черной лентой снова скрылась в лошадином черепе, князь Олег открыл глаза и встал. Лагерь переполошился. Гридни шумели, тыкали мечами в землю, куда-то бежали. Иные сгрудились у склоненного над чем-то Игоря[2]. Князь приказал им расступиться, двинул широким плечом, расчищая дорогу. Никто не шевельнулся. Олег досадливо встряхнул белыми как снег кудрями, обошел толпу. Заглянув между голов, он безотчетно потер ногу и опустил глаза. – Сбылось предсказанье! – князь нахмурился, сжав кулаки. Он огляделся. С вершины холма широко открывалась степь, внизу катил свои воды могучий Днепр. Пахло полынью и чабрецом, нагретой солнцем землей. Степь дышала покоем. Со склоненной головой Олег медленно пошел прочь, обессилено опустился в траву. Гридни еще шумели, но действовали быстро и слаженно. Лагерь снялся.   …Конь издали увидел хозяина, радостно заржал и поскакал быстрее. Олег резво встал и кинулся навстречу. – Мой верный друг! – князь погладил и потрепал коня по крутой шее. Олег легко, как в молодости, вскочил в седло, едва касаясь позолоченных стремян. Конь затанцевал, потряхивая гривой и двинулся прочь. На вершине холма остались лишь белые лошадиные кости. Ветер волновал над ними ковыль.       Вероника Воронина (р. 1977 г.)   [1] А.С. Пушкин «Песнь о Вещем Олеге». [2] Игорь (ок.878-945) – сын Рюрика (ум.879). Олег (ум.912) был регентом Игоря после смерти отца.

дом обесточен мир не светел подними листочек с полу напиши кому позвонить в случае ночи и положи так чтобы я заметил   я ведь никаких передач не слушаю и не знаю что делать в этом случае говорят что самое лучшее спать лечь – так ли?   извини что я тебя этим мучаю, беспокою и всё такое…       Михаил Гронас (р. 1970 г.)

Вот охлади свою молодость. Ляг на сон. В траву головой на пушистый уютный мох. Пусть ветер протяжен, он просто ни добр ни зол. Ты ухом к земле припади, и слушай вдох Земли, перегноя, тяжелых железных недр. И всякий кулик споет по тебе Кадиш. Располагайся, врастай, приращай к себе. Да что поделаешь, просто ты нынче спишь. Умойся дождями, и припадай к ручью. Мицелий и корень пройдут сквозь тебя любя. Мышиную, волчью, собачью, да мало ль чью Ты жизнь проживаешь. И это лишь часть тебя. Дыши в унисон, со всеми на глубине. Со всеми, кто дышит, со всеми, кто мог дышать. И тянет сосна по вытянутой струне Твое естество из земли, чтобы крепче стать.   Кручинина Ольга (р. 1979 г.)

Последняя любовь   Задрожала машина и стала, Двое вышли в вечерний простор, И на руль опустился устало Истомленный работой шофер. Вдалеке через стекла кабины Трепетали созвездья огней. Пожилой пассажир у куртины Задержался с подругой своей. И водитель сквозь сонные веки Вдруг заметил два странных лица, Обращенных друг к другу навеки И забывших себя до конца. Два туманные легкие света Исходили из них, и вокруг Красота уходящего лета Обнимала их сотнями рук. Были тут огнеликие канны, Как стаканы с кровавым вином, И седых аквилегий султаны, И ромашки в венце золотом. В неизбежном предчувствии горя, В ожиданье осенних минут Кратковременной радости море Окружало любовников тут. И они, наклоняясь друг к другу, Бесприютные дети ночей, Молча шли по цветочному кругу В электрическом блеске лучей. А машина во мраке стояла, И мотор трепетал тяжело, И шофер улыбался устало, Опуская в кабине стекло. Он-то знал, что кончается лето, Что подходят ненастные дни, Что давно уж их песенка спета, - То, что, к счастью, не знали они.   1957 г.   Николай Заболоцкий (1903 - 1958

Квартира гостями полна. На матери платье в горошек. И взрослые делятся на хороших и очень хороших.   Звон рюмок, всеобщий восторг. У папы дымит папироса. Вот этот уедет в Нью-Йорк, а тот попадёт под колёса.   Осенний сгущается мрак, кончаются тосты и шутки. И будет у этого рак, а та повредится в рассудке.   И в комнате гасится свет. И тьмой покрываются лица. И тридцать немыслимых лет в прихожей прощание длится.   Как длится оно и теперь, покуда сутулы, плешивы, вы в нашу выходите дверь, и счастливы все вы, и живы.     Игорь Меламед (1961 - 2014)

Формула   Сутулится на стуле беспалое пальто. Потемки обманули, почудилось не то.   Сквозняк прошел недавно, и душу унесло в раскрывшееся плавно стеклянное число.   Сквозь отсветы пропущен сосудов цифровых, раздут или расплющен в алембиках кривых,   мой дух преображался: на тысячу колец, вращаясь, размножался и замер наконец   в хрустальнейшем застое, в отличнейшем Ничто, а в комнате пустое сутулится пальто.   1931 г.     Владимир Набоков (1899 - 1977)

Элегия   Взгляни, как наша ночь пуста и молчалива: Осенних звезд задумчивая сеть Зовет спокойно жить и мудро умереть, — Легко сойти с последнего обрыва В долину кроткую. Быть может, там ручей, Еще кипя, бежит от водопада, Поет свирель, вдали пестреет стадо, И внятно щелканье пастушеских бичей. Иль, может быть, на берегу пустынном Задумчивый и ветхий рыболов, Едва оборотясь на звук моих шагов, Движением внимательным и чинным Забросит вновь прилежную уду… Страна безмолвия! Безмолвно отойду Туда, откуда дождь, прохладный и привольный, Бежит, шумя, к долине безглагольной… Но может быть — не кроткою весной, Не мирным отдыхом, не сельской тишиной, Но памятью мятежной и живой Дохнет сей мир — и снова предо мной… И снова ты! А! Страшно мысли той! Блистательная ночь пуста и молчалива. Осенних звезд мерцающая сеть Зовет спокойно жить и умереть. Ты по росе ступаешь боязливо.     Владислав Ходасевич (1886 - 1939)

Эта ночь непоправима, А у вас еще светло. У ворот Ерусалима Солнце черное взошло.   Солнце желтое страшнее, — Баю-баюшки-баю, — В светлом храме иудеи Хоронили мать мою.   Благодати не имея И священства лишены, В светлом храме иудеи Отпевали прах жены.   И над матерью звенели Голоса израильтян. Я проснулся в колыбели — Черным солнцем осиян.     1916 г.     Осип Мандельштам (1891 - 1938)

надоело быть одинокой надоело оригинальной надоело строить карьеру покорять мировые пространства   выйти во двор насобирать кошек рыжих палёных палевых в крапинку сизых убогих выпустить их в своей квартире и перейти к новой жизни   ходить между кошачьих плошек подливать молоко и больше ни о чём не думать специфический кошачий запах отбивает всякую память   свою плошку с млеком тоже поставить на пол и если она окажется занята терпеливо ждать пока освободится   потом припасть к ней губами и вместе с другими делать то что делают все   жадно лакать белое прохладное молоко молочные реки кисельные берега   и не надо заводить будильник не надо следить за собою не надо ходить на работу встречаться с друзьями мужьями подругами и любовниками   можно быть ужасающе толстой омерзительно грязной отвратительно пахнущей заросшей густой щетиной   главное   лакать молоко со всеми     Вера Липатова (р. 1960 г.)

Сукин сын   Снова выплыли годы из мрака И шумят, как ромашковый луг. Мне припомнилась нынче собака, Что была моей юности друг.   Нынче юность моя отшумела, Как подгнивший под окнами клен, Но припомнил я девушку в белом, Для которой был пес почтальон.   Не у всякого есть свой близкий, Но она мне как песня была, Потому что мои записки Из ошейника пса не брала.   Никогда она их не читала, И мой почерк ей был незнаком, Но о чем-то подолгу мечтала У калины за желтым прудом.   Я страдал… Я хотел ответа… Не дождался… уехал… И вот Через годы… известным поэтом Снова здесь, у родимых ворот.   Та собака давно околела, Но в ту ж масть, что с отливом в синь, С лаем ливисто ошалелым Меня встрел молодой ее сын.   Мать честная! И как же схожи! Снова выплыла боль души. С этой болью я будто моложе, И хоть снова записки пиши.   Рад послушать я песню былую, Но не лай ты! Не лай! Не лай! Хочешь, пес, я тебя поцелую За пробуженный в сердце май?   Поцелую, прижмусь к тебе телом И, как друга, введу тебя в дом… Да, мне нравилась девушка в белом, Но теперь я люблю в голубом.     Сергей Есенин (1895 - 1925)

Ещё Петербург     В ушах обрывки тёплого бала, а с севера — снега седей — туман, с кровожадным лицом каннибала, жевал невкусных людей.     Часы нависали, как грубая брань, за пятым навис шестой. А с неба смотрела какая-то дрянь величественно, как Лев Толстой.       Владимир Маяковский (1893 - 1930)

Синий вечер, тихий ветер И (целуя руки эти) В небе розовом до края, — Догорая, умирая...   В небе, розовом до муки, Плыли птицы или звезды, И (целуя эти руки) Было рано или поздно —   В небе, розовом до края, Тихо кануть в сумрак томный, Ничего, как жизнь, не зная, Ничего, как смерть, не помня.     Георгий Иванов (1894 – 1958)

Пора вставать... Ресниц не вскинуть сонных. Пора вставать... Будильник сам не свой. В окно глядит и сетует подсолнух, покачивая рыжей головой.   Ерошит ветер зябнущую зелень. Туманами покрыта вся река, как будто это на воду присели спустившиеся с неба облака.   И пусть кругом ещё ночная тишь, заря с отливом розовым, нездешним скользит по непроснувшимся скворешням, по кромкам свежевыкрашенных крыш.   Пора, пора вглодаться и вглядеться в заждавшуюся жизнь. Всё ждёт с утра. Пора вставать... С тобой рассталось детство. Пора вставать... Быть молодым пора...     Евгений Евтушенко (1932 - 2017)

бледные полустёртые линии             краски                         числа мёртвые мои мёртвые оклик лишённый смысла оклик лишённый отзвука  что говорить об этом только над крышей облако вспыхнет нездешним светом только сверкнёт                  (ну кто же ты) сойка пером сапфировым там где душа художницы пришлых встречает с миром там где шаги нетвёрдые мерят поля пустые мёртвые мои мёртвые зимние             золотые     Елена Погорелая (р. 1987 г.)

Есть пешехода с тенью состязанье — то за спиной она то вырвется вперед... петляющей дороги поворот и теплой пыли осязанье   так теплится любовь между двоих: один лишь тень лишь тень у ног другого смешался с пылью полдня полевого в траве пылающей затих   но медленно к закату наклонится полурасплавленное солнце у виска как темная прохладная река тень удлиняясь шевелится   она течет за дальние холмы коснувшись горизонта легким краем... и мы уже друг друга не узнаем неразделимы с наступленьем тьмы     Виктор Кривулин (1944 – 2001)

Июль — и лето пополам. И — тяга день деньской Дороги мерить по полям С собакой и тоской. И, наблюдая даль и ширь, И шоу облаков, Грустить о граде, в коем жил, Каков бы ни таков. Шмыгнула мышь, и тень крыла Как тень от пятерни С нездешней лаской провела По ежику стерни. Овчарка роет, будто клад Учуяв под собой, А клад — закат и весь расклад, Зовущийся судьбой. Взойдешь на холм — куда ни глянь, Призывен белый свет! Но свыше указала длань: «Всё здесь!» — и спору нет.     Алексей Дидуров (1948 – 2006)