стихотворение не реже раза в неделю

метки присутствия: жар, тростники, и скопиная вышка. воздух душно-солёный. стоячая мутная плёнка — брезжит, поддерживается водой в спутанных промежутках. неспешная война галофитов. – отражение — не совсем света, не совсем массы. корпус сходит на дно. остаточные значения — вмешиваются в стебли, в листья. опровергают круг. – цапля вспыхивает над лодками. бледный титан. ⠀ Глеб Симонов.

ВОЗВРАЩЕНИЕ Можно вернуться в страну взглядов или жестов И случайно там умереть, вместо птицы или лошади Люди не заметят исчезновения, смерть лишь картинка, которая иллюстрирует движение, причем часть движения. Ведь жесты и осколки взглядов, как письма, ложатся у дверей, на ступенях, где солнце и вечер длятся столетие. Это возможно представить, как мы, освещенные уходящим солнцем, сидим у стола, спиной к дверям и каменным статуям. На картине Брейгеля «Слепцы» я видел такие же напряжение и тишину охватившие фигуры нелепого падения. Сейчас мы встанем и спустимся вниз, где висят лоскутки в ветвях инжира. Бывает время, когда нет сил встрепенуться, ожить. А музыка – скальпель, срезает цветы под корень. Я взял свою ладонь и словно на диске телефона набрал номера лилий и ирисов. Григорий Капцан.

Раем яблочным казался блеск, коснувшийся из крон нас скоропостижным краем (ветер полуотворен). Мешкай знать о вкусе, август, света, схваченного за черенок, где перебежкой оказалась стрекоза. Налило, что хоть дыханье как способность исключи, словно и совсем не знали, чем колеблемы лучи. Словно яблоки поспели не от времени, а от места этого, где слово неживо – мертво – живет. Алексей Порвин.

тепло и темнота и нежности телячьи всей нашей милой пошлости капслок вся эта чушь собачья-барабачья всей этой шерсти вылинявший клок всей этой пошлой милости увечье нам нанесенное в наследство отродясь вся эта чушь собачья человечья вся эта нежная сияющая грязь всё это рай земной полунебесный за шторкой низких серых облаков рай тесных выдохов и входов тесных мужских и женских дураков Игорь Булатовский.

однажды, стоя дома и раздеваясь, почему-то стала наблюдать искры от всей этой синтетики. уже всё снято, а я стою и мну, мну эти тряпочки, и мне, мне – так красиво стало. разряды послушно сверкали под пальцами, а потом всё кончилось. мне так нужна была разрядка, и вот я села на пол (а до этого шёл фильм «Сабрина» с Одри Хепбёрн) и просунула за пояс ладони. эти джинсы были великоваты, когда мы брали их у вьетнамки на вьетнамском рынке. я вдруг заметила (или мне показалось), что мой зад, пожалуй, будет побольше, чем у Одри Хепбёрн. то есть, если поставить нас рядом, то ещё как сказать, но в пропорциях, по-моему, всё таки больше. я подумала, ну вот, мой зад уже больше, чем у Одри Хепбёрн. а может, и вслух сказала, вполне может быть, но было приятно ощущать это мягкое у себя в руках. может сложиться впечатление, что я очень долго стояла и мяла свою задницу; это не так – я совсем недолго стояла, потому что мне вдруг пришла более тревожная мысль про чудеса и трепет, что я уже давно не думаю о крошечных феях, которые считают корабли и живут под пристанью, а им там страшно; что я уже не помню слова, которые надо сказать, чтобы обратиться из кузнечика опять в человека, и что я уже не думаю ни о кошках, ни о собаках, а вот цвет ручки для меня уже важен (например, всё это я хотела писать красным, и пишу красным, хотя ничего красного в этих словах нет, кошмар, я начинаю предпочитать цвет ручки!), а что если я больше никогда не буду думать про крошечных фей. так постояла немного и решила прилечь на диван и написать об этом красной гелевой ручкой, а вместо этого начала писать про свою задницу да вот ещё Одри Хепбёрн. я, кстати, так и не досмотрела тот фильм – слишком уж там нечего понимать, да и ночь на дворе. но всё-таки, какой зад у этой Одри Хепбёрн! ⠀ Дина Гатина.

валяй поспевай с откоса пусть скажут навеселе туда повело колёса где зорь в голубой золе потрескивают рубины посматривает куда из яблочной сердцевины отозванная звезда Евгения Изварина.

* Папа в кибитке стоит деревянный, Ракушки-зубы молочного моря, Звездочки, звездочки, будет ли дождик? * Один женился на пурпурной кобыле, Два повесился на механическом пальце, Три ушел в горы. * Они тянули провод через колючие кусты, Они играли в искры мертвыми пальцами, Чтобы нас стало видно. * Они танцевали сиртаки во тьме, Я, стоя на голове, играл прожектором, Вместе крикнули: «Получилось!» * Солнечный всадник в кирпичных воротах, Над короткими пальцами ублюдочных башен Живые птицы и рисованные демоны. Джотто. * Осенней мельницей заброшенный в кусты, Лежит ребенок в ожиданье плуга, Оранжевые пальцы, теплый день. * Спи, моя родная ветка, Не ходи на их костер, Я тебе отвечу тем же. * У обезьян неровная спина, На их мозолях гнездятся клещи, Из обезьян не сделаешь отвертки. * Как сложны отношения между, Как сложны отношения через, А корни дерева чем глубже, тем белей. * Круги руин и тополиный пух, На пятках девочки дорожная смола, В руках игрушка: «Слоник мелодичный». * В костел железный заплывает Бог, Подобный круглой ядовитой рыбе. Игла и шестицветное окно. * Ответь мне тем же, я прошу! В собачье маслице тумана Ответь мне тем же в мегафон! * Весна с утра как ягодицы, И велика, да не откусишь, Я прятался, она везде. * Их изымают иногда случайно, Там, где они хранятся, ставят свечи., На эти ранки сядет саранча. * Сороконожка опускает жало, С колец вощеных капает вода, Я жду события, как теплого ножа. * Коричневая ярмарка бумаг, Смерть пащенка внутри одной из женщин, Все где-нибудь случается впервые. * Толпа вегетативных малолеток, Тяжелые духи, веселый пот, Я вижу сквозь одежду, как живой. * Моллюск как подобие Божье, Столбики нас по всему побережью, Вовсе не вкусный палец. * Переверни страницу, Переверни еще, Ты ничего не должен бояться. Вадим Калинин.

этим летом насекомые наполнены злорадным светом их можно хватать и пить точнее — брать из воздуха, как с полки осы висели, а продавщица чая смеясь, объясняла: теперь они залетают замедленным криком и не ищут сахар, а смотрят полосатой точкой в них можно просовывать пальцы это полосатые чёрные дыры но если так сделаешь будут жалобно преследовать куда бы ты ни шёл и можно их либо убить либо нырнуть от них поглубже под воду мои уши напились осами а глаза видят червей точнее — тёплый дождь похож на шум внутри червя, ведь не бывает иначе внутри таких тел вовсе не храм а грохот в самом разгаре изгиба слизь как движение, как ползок именно так я оглохла и искала яд а пила всяческий чай с крыльями неясного происхождения их обломки, как обрывки разговоров на палец приземлялось жёлто-чёрное брюшко роняло жало и жадно раздвигалось обхватывало теснотой и влагой и двигалось оно зачинало моими пальцами и родит потом новый портал где лето существует без людей поскольку из человеческой кожи там сотканы все предметы и осы собирают нектар из-под ногтей тянущихся рук которые в этом мире заменяют растения мне сказали, что надо съесть кусок червя чтобы потерянная кровь восстановилась и из ушей вылилась тишина — её вытолкнет пульс мне не хватает крови чтобы пульс расшатывал и срывал ненужные элементы моего тела — например, тишину мне сказали, как ты можешь быть глухой когда вокруг извивается грохот я продолжаю смотреть на пальцы на которых остывает осиный сахар я всё ещё помню завет что в стенках червя разбежится новый мир может, ещё более злой но новый тишина во мне закисает, сворачивается она похожа на молоко до её сахара не добраться насекомым потому что он спрятан в белковом лабиринте матерей немыслимом для хитиновой жизни тишина охраняет и ожидает яда который разобьёт её на волокна из них я сплету себе руку а потом и другую я всё ещё буду глуха к червю но в руках внутри меня зародится кровь полосатая красное с красным скрипучая, острая слизывая ярость с твоих губ моя гарпия я знаю, что ты растерзаешь меня за связь с осами но надорван кокон и я прижимаю тебя к себе шестью конечностями моя тишина охватывает нас обеих как пятерня сомкнутая и сквозь решётку пальцев мы видим, как по стенке червя идёт мелкая дрожь моя полосатая кровь хрипит рябь происходит во мне но я всё ещё не кричу моё тело пахнет взрывом пока я люблю тебя пока осы рожают другой мир пережёвывают червя и лепят желанную катастрофу как гнездо пока мы наполняемся злорадным светом в другом мире у нас будут крылья в другом мире мы сбросим кожу в другом мире будет сахар обломками прежней земли и вместо воздуха будет крик — такой медленный что в нём можно будет молчать и молчанием отравлять всё новые и новые живые стены будет нежный улей многоярусный разрываться и строиться вновь — это вечные наши объятия это они, моя гарпия и ничего, кроме этого и ничего, кроме этого Анна Гринка.

небог в цветах усыхает из небога возникают объекты рака; высохнув от утробной жидкости, небог одевается соколом и глотает пыль цветов; в нём растут горячие колючие апельсины и влия ния со вкусом заранее известным гиб ким вкусом ничего,.. обязанного крыть каждый квадрат, растягивая удовольствие... Полина Андрукович.

после дождя пахнет робостью, нескáзанным и сквозным. деревья сплелись шелестом. Постиранные простыни твёрдые, как нарисованный дым. Кроны в тумане, словно капли на вате: ободранные локти, колени… Старый велосипед, опустив усы, грустит на балконе. Я знаю, время живое, и тут же – его шкала – бельевая верёвка, прищепки сидят, как птенцы. Пока не опустится солнечная игла, будет молчать пластинка (звоны посуды, скрипы дверей, ранцы и леденцы). Шипящих полон бокал – это чтоб не болеть. Ночью видел сон, шарил во тьме наугад: ободранные локти, колени… лето, лето, лететь… Денис Крюков.

брошенная повязка, поддельный стол скелет хирурга, позвонки на завязках в руку хоть плюй хоть не плюй: я такая перчатка, что как в губке присоски искать — ни дна, ни покрышки, а только рука. только рука знает, где поливать, а где резать. а ей бы всё резать и резать! о унылый садовник, ты только думал, что ты вышивальщик по плоти. то, что ты резал, был полый и звонкий бамбук, а роза росла в сердцевине подводного крана, ты не видел, как роза росла. можно только руке твоей гулкие трубы как чашу увить Анна Глазова.

смотри, как мы заглючили и стали не рыба и не птица, а физлица а мы ведь лучших в лучшие их времена знавали всему – как молча плыли мы как радостно в полёте щебетали – нам повезло у лучших разучиться ⠀ Кира Фрегер.

за мной не пойдут ни туда ни сюда из рек поднялась большая вода и пара резиновых дачных сапог ничто не спасёт на уровне крыши речная вода сидим на антенне в четыре ряда акулы и аквалангисты смеясь косятся на нас за мной не пойдут ни туда ни сюда и лево и право вобрала вода злой призрак старухи лени рифеншталь цедит — ах как жаль Настя Денисова.

Люблю я кроткий миг… А ты? И я Получается, мы оба Любим кроткий миг? Ну, мы ж друзья Так поклянемся ж, что до гроба До школьной гробовой доски Мы будем в скалах ласточки Над пеною незрячей Чертить условие сверкающей задачи Лучи, зигзаги, хорды и круги ⠀ Андрей Гришаев.

АВГУСТ ты опять появляешься, вуаля. как свидание, боль и число «миллиард». ты кончаешься выдохом с холодком и губами с жарой грибными шляпками и заклепками рюкзака мутными головами, расчётливой музыкой неживой провалами в памяти и озарениями ты кончаешься медленно и остервенело ты кончаешься серебром и следами хлеба высокими сапогами и фильмами про июль и зиму запахом головы и зрачками из океанического топаза закатом над метромостом и памятью про хиросиму ты заканчиваешься, но не сразу каждый год на тебя ниспадает радуга радуг пастельный цвет карамели «раковые шейки» большое созвездие и белый карлик каждый год улетаешь как бадминтонный волан в тонкую нить невозможного нюха ищейки ты опять появляешься, вуаля. ⠀ Дмитрий Волковой.

I. Да пребудем отныне невидимые друг другу, как пара тех ловкачей – золотые руки ошую и одесную удалой кирки, не то штыковой лопаты и на шаг воды от землечерпалки. Правый заперт в пропажи, в черные стаи пауз, левый – то ли из шестикрылых, то ли из шестипалых, вкруг него плодится и ширится старое время… Но в одну достойнейшую минуту, возможно, приняв стопарик, размахнулись добавить подземных брешей, проторить еще одну ходкую галерею. И, пока грядущее увязано в парус, вкопались в большой рукопашный – с затверделой, неподдающейся, каменистой, с черствой, упорствующей, нечистой, обольщаясь веселой встречей, какой заповедано случиться. И в ускоренье вонзились с разных концов-начал. В удачливую минуту – но, видимо, в обреченный час, потому что трагически разминулись… II. Вот и мы, похоже, не лучше сих сынов насмешки с горьким похмельем, но, как Боговы шелковые слуги, не смеем перебороть разлуку. Посему кое-кто удержится в незаметных, а другой – в безземельных. Станем ли близки, как альфа и бета, как две этих белых бабочки меж бедствий и сплином – с па, расписанными по лицам над кустом полыни, что серебрян или неравнобедрен… Загадаем, если бабочки – целестины, а не брошенные лохмотнику сантимы, то и мы когда-то сойдемся или слетимся. Юлия Кокошко.

Мерцает запах розы Жакмино, Который любит Михаил Кузмин. Огнём углей приветен мой камин. Благоухает роза Жакмино. В углах уютных тихо и темно. На россыпь роз ковра пролит кармин. Как томен запах розы Жакмино, Который любит Михаил Кузмин! Фёдор Сологуб.

на пляже тени влажные ложатся кружат стрижи и не хотят снижаться сто шестьдесят девятый день в году скрипят ворота и орфей в аду река на букву с и бессловесны птицеподобья в тучах муляжи животных на притворном водопое над всеми кипарисовые свечи пылают черным правильным огнем и бабочки как проруби в сетчатке стократ черней чем допускает глаз не шелохнуть ушей бесшумной лирой вот жители умершие из нас и страшен всем ротвейлер троерылый он здесь повторно раньше он имел спецпропуск на какую-то одну из этих нас но слабо в мелкий шрифт вчитался и ротвейлер на контроле вмиг завернул которую привел тот даже с горя спел по-итальянски стеная вслед упущенной добыче в окошко тыча справку и печать мол дескать que faró senza euridice что дескать делать и с чего начать нас нет никак мы созданы из вздохов из допущений и негодований из слез и всхлипов тех кто нами был на елисейских выселках отныне где так черны стрижи и кипарисы и метит камни оловом река там наверху зачем кадите богу не возвратится с музыкой жених из этой бездны где ротвейлер ногу вздымает над надеждами живых Алексей Цветков.

На улицах летнего света Пить воду и яблочный сок Шататься без толку, шататься Забыться, не слышать стараться Как дышит развязанный где-то Смертей и рождений мешок Как страшен бывает ребенок Для жалких, никчемных отцов Так время сквозь боль и спросонок Пугает и прячешь лицо На улицах сорного лета Экскурсии, игры детей И боль от животного света Грядущей любви и смертей Сергей Стратановский.

самураи молчат, немы, не мы их рожали, не нам осуждать-лечить, горевать только, и то — с какой это стати, нету будто для горя другой темы. самураи молчат, набирают воды, ездят, у бабушек покупают чистую, из колодца, на ранки льют перекись водорода, у бабушек успевают занозить, уколоться. самураи не боятся, не плачут, перевяжут ранки — пишут стихи, строят свою вавилонскую башенку, но не так, как прежде, иначе. Мария Ботева.