Sobor2000

Митрополит Сурожский Антоний (Блум): "Есть еще один масштаб, который нам очень хорошо известен, но на который мы не обращаем достаточно внимания: как бы мы ни смотрели на историю, в самой широкой перспекти­ве или в средней мышино-газетной перспективе, есть еще более мелкая перспектива, где вещи снова делаются реальными. Мне вспоминается вот что. Я помню, во время войны, ну — кто-то в нас стрелял, и мы как можно площе лежали, — это естественное дело. Сначала было неприятно, что стреляли, но потом — нель­зя же постоянно напрягаться, наконец само напряжение застав­ляет отпустить. Я помню, я лежал на животе, был май месяц, стреляли над головой, я делался как можно более плоским и стал смотреть перед собой на единственное что было: трава бы­ла; и вдруг меня поразило, какая сочная, зеленая трава, и два муравья ползли, тащили какое-то маленькое зернышко. И я загляделся, и вот на этом уровне вдруг оказывается жизнь, нормальная, цельная жизнь. Для муравьев пулеметов не было, стрельбы не было, войны не было, не было немцев, ничего не было, была крупица чего-то, что составляло всю жизнь этих двух муравьев и их семейств. И вот если бы мы умели быть бо­лее внимательны, то заметили бы, что при самых тяжелых обсто­ятельствах можно сойти на уровень — ну, не мыши теперь, а му­равья, посмотреть и увидеть, что жизнь всё равно есть: да, все эти трудности есть, но я дышу, я живу, и тысячи вещей происходят, которые как бы вне досягаемости среднего уровня жизни. И вот это видение истории или моей личной жизни, или семейной, или коллективной жизни на уровне Божием, или нао­борот, на таком простом, скромном, человеческом уровне, ку­да не достигает многое — это тоже начало созерцательного на­строения, потому что это заставляет нас оторваться (или предполагает, что мы оторвались) от напряжения и от суеты, от взволнованно­сти, от того, что вся проблема сводится ко мне: я - в центре. Вокруг целый мир, бесконечно расширяющаяся вселенная, а я в центре, — крупица, малюсенькая крупица, но все-таки центр. В момент, когда мы оторвались, мы можем смотреть и видеть сначала муравьев и мураву, а потом можно увидеть, что все-таки и небо есть, и не всё время стреляют, и стреляли-то полчаса и не попали, и масса вещей вдруг оказы­вается есть, живые, простые — потому что мы не каждую минуту умираем. И вот в этой созерцательной настроенности слушания, видения, чувствования себя, вдумчивости все сводится к тому, чтобы научиться смотреть в ткань жизни, всматриваться в жизнь: свою, чужую, нашу коллек­тивную, и учиться действовать только вовремя". Из беседы владыки Антония в Москве 1971 года.

Понятное дело: раз мы живём (пока что, но это «пока что» - пока что общее для всех умозрительно нас, беседующих за этим виртуальным столом, за которым вечереет, сад за пределами круга света становится набрякшим, глухим и незнакомым, звякает носик чайника о чашку, кто-то, напряжённо вслушиваясь в собеседника, вертит в пальцах сушку, надевает на палец, снимает, пытается ставить на ребро, кто-то тщательно/тщетно вылавливает из розетки с медом пчелиное крылышко, мотыльки тычутся в лампу) – в падшем мире, то рано или поздно, взобравшись на гору счастья, на любую из них, на самую вершину, неизбежно, так ли, иначе, но приходится спускаться снова. Молодой («да старый», добавим мы) Бродский в одном из своих пронзительнейших стихотворений делегировал этот спуск в долину умозрительному ребенку, типа «завещал» («слышу, батько, слышу!»), но, думаю, в глубине сердца понимал: увы, нет, сколь ни тешь себя картинкой мирного отхода в поля асфоделей, абстрактного – читай «безболезненного» - вычитания/из/пейзажа, но возвращаться с вершины счастья в земной дол придётся всё-таки самому… Я об этом стихотворении:   Пророчество                                     М. Б.   Мы будем жить с тобой на берегу, отгородившись высоченной дамбой от континента, в небольшом кругу, сооруженном самодельной лампой. Мы будем в карты воевать с тобой и слушать, как безумствует прибой, покашливать, вздыхая неприметно, при слишком сильных дуновеньях ветра.   Я буду стар, а ты — ты молода. Но выйдет так, как учат пионеры, что счет пойдет на дни — не на года, — оставшиеся нам до новой эры. В Голландии своей наоборот мы разведем с тобою огород и будем устриц жарить за порогом и солнечным питаться осьминогом.   Пускай шумит над огурцами дождь, мы загорим с тобой по-эскимосски, и с нежностью ты пальцем проведешь по девственной, нетронутой полоске. Я на ключицу в зеркало взгляну и обнаружу за спиной волну и старый гейгер в оловянной рамке на выцветшей и пропотевшей лямке.   Придет зима, безжалостно крутя осоку нашей кровли деревянной. И если мы произведем дитя, то назовем Андреем или Анной. Чтоб, к сморщенному личику привит, не позабыт был русский алфавит, чей первый звук от выдоха продлится и, стало быть, в грядущем утвердится.   Мы будем в карты воевать, и вот нас вместе с козырями отнесет от берега извилистость отлива. И наш ребенок будет молчаливо смотреть, не понимая ничего, как мотылек колотится о лампу, когда настанет время для него обратно перебраться через дамбу.   1 мая 1965   Вот это возвращение, этот спуск с осиянной, пронизанной светом горы, для меня в последние годы – самый важный, болезненно задевающий нечто в самой глубине, момент в истории Преображения. «Петр сказал на это Иисусу: — Господи, как же нам здесь хорошо! Если Тебе угодно, поставим тут три шалаша: один Тебе, один Моисею и один Илии. Пока он говорил, их накрыло сияющее облако, и из этого облака прозвучал голос: — Это мой возлюбленный Сын, слушайте Его! Ученики, услышав это, пали ниц в сильном страхе. А Иисус подошел и коснулся их со словами: — Вставайте и не бойтесь! Они подняли глаза и увидели, что никого больше нет, кроме Иисуса. А когда они спускались с горы, Иисус повелел им: — Никому не говорите об этом видении, пока Сын Человеческий не воскреснет из мертвых». Приходится спускаться с Фавора, чтобы идти, идти, еще идти, и потом подняться на Голгофу. И Ему, и любому из нас (разумею тех из сидящих за столом, кто разумеет – и принимает разумлённое). «Увидели, что никого больше нет, кроме Иисуса»… Никого, это так; но Он-то зато – есть, всегда есть. И снова скажет то же самое: «Вставайте, не бойтесь!», и скажет - чистую правду. И ТАК скажет, что не поверить невозможно.

https://www.youtube.com/watch?v=76QsWwBAXpk

Сергей Есенин   Песнь о собаке   Утром в ржаном закуте, Где златятся рогожи в ряд, Семерых ощенила сука, Рыжих семерых щенят.   До вечера она их ласкала, Причесывая языком, И струился снежок подталый Под теплым ее животом.   А вечером, когда куры Обсиживают шесток, Вышел хозяин хмурый, Семерых всех поклал в мешок.   По сугробам она бежала, Поспевая за ним бежать... И так долго, долго дрожала Воды незамерзшей гладь.   А когда чуть плелась обратно, Слизывая пот с боков, Показался ей месяц над хатой Одним из ее щенков.   В синюю высь звонко Глядела она, скуля, А месяц скользил тонкий И скрылся за холм в полях.   И глухо, как от подачки, Когда бросят ей камень в смех, Покатились глаза собачьи Золотыми звездами в снег.   [1915]

Отче Небесный, заступничеством Слуги Твоего Фёдора Петровича Гааза, святого доктора и заступника заключённых, даруй исцеление тяжелобольным, справедливость невинным, милосердие виновным, мудрость и мужество судящим, человечность наказывающим, память о Христе пастырям, всем – усердие делать добро. Через Христа, Господа нашего. —— (из блога Сергея Сабсая)

"Материал жизни избыточнее соображений насчёт него и хуже, казалось бы, организован - он сложнее и путанее в своих взаимосвязях. В нем хитросплетения частей подчас с первого раза не прочитываются. И со второго тоже". (Павел Крусанов, "Железный пар")

ЖЕСТОКИЙ РОМАНС ездили за город жадно смотреть на комету издали со стороны монастырской луки дымом дохнуло — и пляшущие огоньки рваной построясь цепочкой пошли побежали по следу Кого-то невидимого кто к ним поднимался дыша задыхаясь ломая кустарник... небо над ними казалось расшитым крестами, дыбом стояло. неверно-светящийся нимб окружал трепетавшую дырку — и все это было похоже на полет осьминога над разоренным гнездом кукушачьим... но лишь за границей, потом обнаружатся родинки россыпь созвездий по коже, состоящий из точек спаленный родительский дом и тамбовского космоса черный источник в изножьи ⠀ Виктор Кривулин.

Пушкин-педагог оставил нам прекрасный в своей лаконичности образец воспитательной поэзии. Вот что он посоветовал маленькому Павлу, сыну Вяземского: Душа моя Павел, Держись моих правил: Люби то-то, то-то, Не делай того-то. Кажись, это ясно. Прощай, мой прекрасный.

старое: ИКОНА ПРЕОБРАЖЕНИЯ РАБОТЫ ПАСТЕРНАКА "обыкновенно свет без пламени" у изножия горки трое смотрят в напряжении неестественно вывернув шеи на меня который смотрит на них взывают: а нас а нас не забудьте! нам еще спускаться следовать за Ним вниз мы - три пламени без света 20.08.2016

Создательница любимых мною "Черного принца", "Дитя слова" и "Море, море" еще и картины писала: https://godliteratury.ru/articles/2026/08/17/kartiny-pisatelnicy-ajris-myordok-obnaruzheny-na-cherdake-ee-byvshego-doma

В целом понятно. Но непонятно: - почему Садок(ф)у Персидскому поручено предохранять от беспокаянной смерти, - а Конону Саврийскому - от ветрянки? Я просмотрела несколько старообрядческих сайтов, все честно пересказывают эти тезисы без указания на источник или причину. Но при этом жития того и другого будто бы не дают повода. #житиятожечитай

Обитель 2020 г. Виктор Харлов 🎨 русский арт | Мы в MAX

И точно: утро вечера мудренее! Нечу́вственно пе́рвее, о́бщею уме́рше на земли́ сме́ртию,/ па́че естества́ воскресну́сте а́бие,/ уверя́юще я́ве, Ефе́сстии о́троцы, ме́ртвых воскресе́ние.

Григорий Стариковский: "Гомер на Пятой Авеню, возле Нью-Йоркской публички. Читаю Одиссею 22 под воркование манхеттенских голубей." https://www.youtube.com/watch?v=8FZTScQkojA

Всё, всё, последний раз, больше не буду. Афина как галлюцинация в ПТСРе и воплощение страдающей совести — это, конечно, богохульство хорошо, но зачем останавливаться в творческом поиске!.. Например, даже дети знают, что у Афины есть сова. Можно, конечно, долго рассуждать, кто из них у кого есть, атрибут ли сова, или архаичный, доолимпийский образ богини, черты которого она сохранила, о чём далее, но примем в качестве базового положения, что у Афины есть сова, и она вылетает в сумерки. Более того, это не просто сова, это сыч, достаточно посмотреть на античные афинские монеты, с которых при всей условности изображения смотрит собой несомненный сыч. Да и родовое название сычей — Athene. Athene noctua — Сыч домовый, Athene brama — Сыч браминский, Athene cunicularia — Сыч кроличий и т.д. Стоп, начинается путаница. В видовом названии самого привычного нам сыча, домового, Athene noctua, Athene — вовсе не сыч, но сама Афина, а noctua — собственно сова, от nox, ночь; то есть, в официальной науке домовый сыч именуется торжественным кеннингом, "ночная (птица) Афины". Но как-то же эта сова называлась у греков, не "ночной птицей Афины" же? Сычи на Пелопоннесе, в конце концов, водились задолго до того, как сложился олимпийский пантеон, и Афина обзавелась личной совой. А назывался сыч у греков γλαῦξ, традиционно считается, что это производное от γλαυκός, "яркий, светлый", потому что у совы глаза горят. И как раз это роднит сыча и богиню, Афина у Гомера γλαυκῶπις, что романтический Жуковский переводит как "светлоокая" — Зевсова дочь Афинея Паллада, Вересаев же ближе к тексту, у него Афина "совоокая". То есть, Афина смотрит сычом. Примерно как приведённый выше сыч, заснятый орнитологами-любителями на одном из греческих островов. Вы только представьте, как бы это роскошно было в кино: выползает Одиссей на берег, измочаленный гневом Посейдона, а на ближайшей скале — сидит. Богоподобен сычу, Введенский знал.

Ирина Кадочникова *** В этом году зима  Жила у нас долго.  Съела рябину, камыш, осоку,  Бочку, теплицу, крыльцо и лестницу,  Два сарая и три поленницы. А нам и не жаль, мы зиме отдавали всё без разбора —  Сами кормились хворью из угольного горшочка тьмы.  И когда не осталось ни дерева, ни забора,  Стало совсем светло от зимы. Утром выйдешь — светло.  Ночью выйдешь — светло.  Жизнь до неба теперь белела, Ничем не болела. https://khizha.tilda.ws/irina_kadochnikova

14 августа 1941 монах-францисканец Максимиллиан Кольбе был убит в Аушвице после того как добровольно вызвался быть смертником вместо другого заключенного. « Подлинный конфликт происходит внутри нас. Два непримиримых врага — более важные, чем армии оккупантов, массовые убийства и лагеря смерти, — сражаются в глубине каждой души: добро и зло, грех и любовь. Что пользы от побед на поле боя, если внутри себя мы потерпели поражение?»

и к другим новостям, - с просторов сети:

Борис Херсонский   *** Он задерживает дыхание и ныряет. Песчаное дно, ребристое, среди песка заметны обломки раковин, небольшие камни, покрытые водорослями. А это что такое? Какие-то мелкие существа, похожие на мокриц, разделенные на три части, снуют, что твои муравьи. Зеленоватый панцирь. Так это же трилобиты! Ископаемые созданья, считается, что они навсегда исчезли, но вот же они, кишмя кишат, хватай, сколько хочешь!   * Открытие. Мировая слава. Мальчик, зажав трилобита в руке, выходит на берег.   Боже, как все изменилось! Пляж пустынен. ни мамы, ни бабушки. Ни домов, ни деревьев. Скалы, песок, невиданные растенья, коленчатые, розоватые стебли, стоящие вертикально. Листьев нет. Понятно. Мальчик как-то попал в доисторическую эпоху, где завались трилобитов, медуз, аммонитов, но ни мыши, ни кошки, ни, тем более, человека.   Мальчик, рыдая, бросает в море свою находку. Она никому не нужна, он никому не нужен.   Никому не нужен, совсем никому не нужен, Боже, как темнеет перед глазами.   * Но вот свет возвращается. Он видит небо, нескольких чаек. Его голова седая лежит на коленях жены. Над ними склонился парень в оранжевой куртке. Ясное дело.   Парень спрашивает: сир, ну как вы? Он улыбается и отвечает: уэлл, кол беседер.   Жена говорит: с ним это бывает, скоро все пройдет. Парень отходит.   Но если состояние будет критическим, нужно позвать его, он вызовет эмбюленс. Впрочем, какая там скорая? Нет страховки, а с врачами в этой стране, должно быть, за всю жизнь не расплатишься. Суки.   * Взявшись за руки, двое уходят. Песок обжигает ноги. Теперь тебе лучше милый? Да. полегчало.   * Мальчик, сжав кулачок, бежит по пляжу. Мама! Я поймал трилобита! Я поймал трилобита!