Метажурнал

Стихотворение Ники Третьяк оказывается не исправлением себя или мира, а рождением новой онтологии. Будучи третьим в цикле, где сначала письмо выгорало, оставляя после себя пепел смысла и невозможность номинаци, а после пепел этот пили, как горький кофе, над урной, в режиме утраты, стихотворение показывает, как пепел, наконец, перестает быть тем, что нужно допить или оплакать. Субъект «ныряет», сидя в траве, — то есть уходит не вверх, к закатным потолкам и трансценденции, а вниз, в густую имманентность живого. Теряя очки, субъект перестает различать (в картезианском смысле), но начинает ощущать. Здесь появляется воля к ошибке и к новому синтаксису существования. Субъект перестает воспринимать «Дело» (цель, путь, линейную логику, долг) как императив. Если нет Дела, то нет и «ошибки» в экзистенциальном смысле. Ошибка ног становится методом движения. Тело («ноги») само производит маршрут, отменяя диктат сознания и памяти («я не в долгу... за пройденный поворот»). Жест положить что-то в полиэтиленовый пакет — это симуляция дара. Но субъект больше не участвует в этом спектакле. Он признает: «он не захочет (или не сможет)». Это снятие иллюзии взаимности. «Он» (Другой, Бог, Социум, Смысл) не даст ничего взамен, но может лишь упаковать пустоту в пластик. Осознав это, субъект обретает новую онтологию: онтологию не-долга. Он больше не кредитор и не должник бытия. Таково состояние радикальной свободы от «Дела». #комментарий_Александра_Маркова

Ника Третьяк А ДЕЛО — НЕТ. ВАРИАНТ ДВА только пыль заменяет мне кофе, как ветер — из белой чашки; он гуляет на поле и надувает барашки высшая мера горящего человека на ходу над урной её допивать, стараясь библиотеку движений насобирать ни спросить, ни дать ничего взамен он не захочет (или не сможет) при этом в полиэтилен, разумеется, что-то положит но я не в долгу перед  дальней дорогой за пройденный поворот ошибутся ноги и выходит наоборот мой живот — коромысло вещей, и ночью осколки наощупь находятся через щель, короче и проще потому выхожу без очков, так меня не увидят, точно всё размывается, я ныряю сидя в траве и снова очки теряю Источник: ТГ-канал автора #выбор_Александра_Маркова

Уплотняя сюжет, Михайлик использует его как вертикаль, вокруг которой собирается стихотворение. Предположение о развитии сюжета работает как ожидание рифмы. Как и с рифмой, это требует небольшого промежутка между предположением и событием, угаданным или нет. Именно сжатие сюжета кристаллизует эту вертикальную структуру. Вставки создают контраст — в них есть рифма, но нет развития сюжета, только суперпозиция возможностей: ворон доберется или не доберется, Кэрнс существует или нет, кукушка на кусте или в зеркале (не одновременно, о чем ниже). Предсказание, совпадающее точно или неточно с событием, подобно рифме. Сюжет о конце света — это сюжет об отмене всех сюжетов. Для кукушки-прорицательницы, традиционно предсказывающей продолжительность жизни, это не просто катастрофа, это отмена и обесценивание ее предсказаний, утрата языка. Фантастика, особенно русскоязычная, часто рассматривает моральные коллизии в экстремальных условиях. Жертв войны, конечно, невозможно вернуть, но есть много других ситуаций, когда “почти поздно”, но можно взглянуть в зеркало и постараться “вернуть все как было”. #комментарий_Дмитрия_Гуревича

Елена Михайлик * * * До того, как упало небо, фазанья кукушка жила обычной цыганкой, то есть кукушкой — вернее, она уже тогда была воплощением «ар деко»: острые перья, геометрическая окраска в черно-бело-коричневый зигзаг, хищные привычки. Но во всем остальном – куковала, подбрасывала детей в чужие гнезда, предсказывала судьбу. А в тот день она проспала — и только выбралась на любимую ветку в рассуждении поохотиться… а вокруг ничего. То есть, вообще ничего. Дождь. Мир пуст и безвиден. Ветка висит над мертвой водой, море зашло на тридцать километров вглубь суши и явно не собирается останавливаться. То ли метеорит упал, то ли Тиамат проснулась, то ли эти, как их, люди опять какой-то рычаг перепутали. То ли не перепутали. *Если технику безопасности беззаветно нарушить, И последовательно обрушить берег, ливень и свет, то возможно потом к вам доберется ворон с доставкой суши. Но возможно и нет.* Но фазаньей кукушке не было дела до причин. Она оглядела пейзаж, окончательно возмутилась и рявкнула: — А ну вернул как было! Конечно просторечие, но кукушка и есть простая птица, а Австралия и тогда была жуткой провинцией. Сами понимаете: предсказание, сделанное в окончательном прошедшем времени, всей силой… Конечно — жара, рыжая пыль, пыльная листва, громовой раскат цикад, коршун свистит наверху, заметил ящерицу сквозь слюдяные листья, дальний соленый гул в тридцати километрах — все вернулось, как было. Наводнение перестало. Вместе с причиной. Никто не знает, во что это обошлось кукушке. Известно только, что теперь она почти не летает. То есть, может, но предпочитает ходить пешком. Что глаза у нее – цвета граната, темно-красные, чистые, прозрачные… в общем, лучше не смотреть. Ухает совой, скрежещет цикадой, свистит коршуном. Не кукует. Не поет. Никогда ничего не предсказывает. Птенцов высиживает и растит сама: никакая другая птица не сможет научить ее детей, как быть фазаньей кукушкой. Как ею теперь быть. Здесь. И вымирать нельзя. Хороши бы все были, если бы она вымерла до ядерной войны 1956 года… До какой? До той самой. Тот случай с наводнением был не последним. Но все последующие мало кто заметил, а войну хотя бы как-то помнят. Остались осколки, сны. Книжка «На берегу» с ее медленным стирающим все радиоактивным ветром казалась реальней нашей реальности, потому что она и была… *Кто-то крупный в полночном небе летит и светит, возглавляет «поезд», Земле сообщает: «жив». А на месте Кэрнса должен был длиться ветер… только ветер, а не бело-зеленый город, свесившийся в залив.* В общем, если вы поймете, что почти поздно. Выходите в буш. Ищите около земли отблеск красного. Скажите… сами понимаете что. Дальше она знает. В любом случае, вы ничего не запомните. Возможно, (сухая трава, нервный ящеричный шорох в подлеске справа, листья эвкалипта повернуты ребром к солнцу и вовсе не дают тени) вы это уже делали. Возможно, тоже не один раз. Но если вы проснетесь на следующий день, значит вы не были частью причины. Частью проблемы. *В наступившем «потом» – утро, облако, чай вприкуску, полоумный жасмин в белом облаке щегольском, а с него — и из зеркала — глядит фазанья кукушка и кивает. А потом уходит. Пешком.* (Авторский блог) #выбор_Дмитрия_Гуревича

Начинаем презентацию книги Сергея Хана! https://www.youtube.com/watch?v=Lhuj2xW8btk

Рефрен-амулет: Фраза «подуй, федечка, подуй, дорогой!» (кстати, тоже, фрагмент из заклинания (“дунь и плюнь”) превращается из детской игры в единственно доступный способ исцеления. В мире, где разворачивается большая боль, на которую невозможно повлиять, человек ищет микроскопическую нежность, чтобы компенсировать глобальное бессилие. Так какая же это радость? Наивная и легкомысленная? Я склоняюсь к тому, что это отчаянная, отвоёванная у реальности радость. Я (зная автора) читаю это стихотворение как акт сопротивления обстоятельствам в условиях, когда сама эпоха, казалось бы, диктует невозможность или даже «неэтичность» радости, героиня совершает осознанный выбор - удержаться за жизнь через бытовую рутину, тепло близких и волевое требование к себе: «радоваться / радоваться». Но если читать это как чистый текст, то ирония и сарказм, так сказать, внутренний хармс, перевесят, и можно понять его совершенно в противоположном смысле. #комментарий_Алёши_Прокопьева

Удивительное сочетание безысходности и стоицизма приправлено в этом стихотворении ещё и манифестацией своего “я”, своей субъектности, тут же поставленной под сомнение - заведённостью, нарочитой повторяемостью (повторять, чтобы не забыть или чтобы посмаковать? - вот вопрос: ибо просматривается и то и то). Если второе, то это род заклинания, направленного на самого себя: и опять - это что-то вроде самоуговаривания? радоваться вопреки сплошному ужасу, как говорят немцы, draußen, или весь остальной мир outdoor (по-русски, моя хата с краю); толстый намёк на политические обстоятельства, которые диктуют невозможность чистой радости. Или здесь - демонстративное противопоставление личностного поведения по отношению к вовсе не безмолвному укору “белого пальто”: отстаивание права на личную радость несмотря ни на что. Мне кажется (но именно, что только кажется), что я попадаю в самое уязвимое и глубокое этого стихотворения. Сначала текст кажется уютным дневником, при повторном же всматривании в его структуру отчётливо проявляются и элементы автоматизма, и специфический современный рильковский императив (“не до побед, выстоять бы только”), и скрытая реакция на внешний контекст, и отчаяние. Размытая граница между и тем и другим, и третьим и делает этот текст стихотворением. Итак: всё-таки (уговариваю я сам себя) на первом месте здесь - механика самоуговаривания (заклинание от катастрофы). Самоуговаривание! Ну как же, если уже синтаксис и монотонный ритм однозначно об этом: перечисление глаголов в инфинитиве (сам по себе готовый приём, ибо инфинитив может быть одновременно и формой императива, обращённого не только на себя, и формулой аутодидакта: поговорить, обняться, вымыть, радоваться, радоваться; и инструкцией для других, лайвхак, внушение), список глаголов как минимальный план действий, чтобы удержаться на плаву. Инструкция по выживанию собственного разума. Императив «радоваться / радоваться»: Двукратный повтор этого слова в конце выглядит именно как волевое усилие или аутотренинг. Счастливый человек просто радуется; человек, который пытается вытащить себя из апатии или тревоги, повторяет себе как заклинание: «нужно радоваться, надо радоваться». Далее - анестезия: повторенное семь (!) раз «вымыть посуду» - это классический заземляющий ритуал при сильном стрессе. Когда рушится большой мир, человек сужает горизонт планирования: хотя бы держать чистой раковину и постоянно (!) мыть посуду, с тем, чтобы… да, пол помыть это уже сложнее, но всё-таки можно и нужно заставлять себя, чтобы, чтобы, чтобы… забываешь, чтобы что.. Более того: намёк на современность. «Маленький мир» против большого. В тексте нет прямых политических терминов, но само их отсутствие в эпоху катастроф максимально красноречиво. Это поэтическая стратегия «ухода во внутреннюю эмиграцию». Мало того - она же фигура умолчания: Лирическая героиня принципиально вычёркивает из своей реальности весь внешнеполитический и новостной шум. В её мире есть только самый близкий круг (папа, мама, сын, друзья, подруга, двоюродная сестра). Если ещё присмотреться, по тексту рассыпаны маркеры фоновой рассеянности. Это состояние человека, чьё внимание постоянно утекает куда-то в тревогу, из-за чего он совершает мелкие бытовые ошибки и физически травмируется (ударяется затылком об угол кровати), повторяемость здесь чисто хармсовская. Бытовой стоицизм (эпиктетизм, простите, простите, нашей эпохи) Философия стоицизма строится на дихотомии контроля: «есть вещи, которые от меня зависят, и вещи, которые от меня не зависят». Итак, стихотворение демонстрирует бытовой стоицизм: зона контроля - я не могу починить большой мир, но я могу вымыть посуду, домыть полы, записать стишок, обнять сына и поесть. Принятие боли: мелкие ушибы (разговорное «поохать» и «приложиться» только подчёркивают уютность и закрытость этого мира) и бытовые неурядицы принимаются без драматизма, как неизбежная часть движения.

Мария Панфилова * поговорить с тобою кофейно-шоколадными пальцами отложить клубнику в сторону и приняться за абрикос поговорить с папой поговорить с мамой поболтать с сыном обняться обнять об полочку затылком приложиться, убираясь... подуй, федечка, подуй, дорогой! с тобою поговорить с тобою поспорить обняться обнять поспорить с папой поспорить с мамой поболтать с двоюродной сестрой поржать с подругой посмеяться с сыном обняться обнять вымыть посуду вымыть посуду полы не домыть домыть об уголок кровати приложиться поохать поржать подуй, федечка, подуй, дорогой! обняться с друзьями поесть с друзьями поговорить с друзьями вымыть посуду вымыть посуду записать стишок записать стишок забыть выключить лампочку в машине вымыть посуду поговорить с тобою поесть с тобою поспать с тобою вымыть посуду обняться обнять радоваться радоваться поесть вымыть посуду подуй, федечка, подуй, дорогой! #выбор_Алёши_Прокопьева источник: авторский блог

Григорий Стариковский *** мы катались на горке возле метро, на картонках съезжали и падали в теплые лунки снега, мальчики в синих ботинках. то, что было, уняться не может, проступает сквозь зоркий лед…   ангел зимы, сочини мне другое, золотое, топленое имя. выпорхни из голодной мглы, протруби головастое «встаньте»                     в прорубь неба, в изношенный свет, я хочу, чтобы мальчики встали деревьями в венчиках снега, и развернулись в сутулой пляске, как свитки, как свертки, пусть ветер  оборвет их штормовки на вырост. Источник: книга «Голодное озеро» (2025, Jaromir Hladik press) В Екатеринбурге метро крохотное – всего девять станций. Моя «Ботаническая» появилась, когда я уже заканчивал первый курс. В детстве с нашей улицы можно было уехать только на троллейбусе или автобусе-гармошке, а недалеко от того места, где сейчас торчат выходы метро, каждую зиму самосвалы свозили снег со всего микрорайона. Горы снега! Мы катались, толкались, прыгали в сугробы. Конечно, стихотворение Григория Стариковского стало моим с первого прочтения. Я попросил автора написать к нему небольшой комментарий: Время написания – 2024 г. Время действия – начало или середина восьмидесятых, место – горка возле ст. метро «Кутузовская» (г. Москва), рядом со школой, в которой я учился. Само действие – съезжание-сползание с потемневшей снежной горки на слоящейся картонке. Начну со слов Ходасевича: «Есть только большое недоумение, / которое называется "мир"». Если кратко обозначить то, что я пытаюсь делать в своих текстах (результат, увы, редко совпадает с интенцией) – как можно точнее зафиксировать собственное недоумение перед красотой и уродством событий и явлений. Поводом для записывания может стать всё что угодно, например, рыхлое облачко, приставшее к горному склону, или собственное прошлое, которое мало чем отличается от готового исчезнуть облачка. Я до сих пор не знаю, как относиться к прошедшему. Воспоминание, при всей его прихотливости и непослушливости, возникает исподтишка и рассеивается, и ничего от него не остается, да и что можно отыскать в эфемерном плюсквамперфекте, какую для себя внятность? Текст о прошлом – еще и акт прощания, будто навсегда затворяешь за собой дверь. Я тоже был одним из этих мальчиков, а теперь оказалось, что мы fuimus Troes из Вергилия, т.е. нас таких, какими мы были прежде, больше нет. Нарушилась некая естественная последовательность (или согласование?) времен, в моем случае из-за переезда в США, но, конечно, не только из-за отъезда, вернее, не столько из-за него. В общем, the time is out of joint. Мальчики, о которых этот текст, даже если они «встанут», как сказано в стихотворении, вряд ли встретятся, а если и встретятся, вряд ли разговорятся, потому что говорить уже не о чем, разве что – о чуде воскрешения. #автокомментарий Мальчики, с которыми я играл, почти все уехали: кто в Москву-Питер, кто — из страны. А снег стали увозить куда-то за город. Но мальчики и девочки, летящие с горки на картонке, – вечны. Стихотворение Григория Стариковского сначала усыпляет нас «теплыми лунками снега», «золотым, топленым именем», мифом детства. Но мальчики, упавшие в снег, почему-то не встают. Может быть, это всего мгновение, но в памяти оно растянуто до бесконечности. И чтобы они встали во весь рост, их «штормовки на вырост», их землистые телаги должен в клочья разорвать ветер. И тогда явится новое имя. #комментарий_Вячеслава_Глазырина

Субъект этого стихотворения одновременно существует в некотором постапокалиптическом мире, в котором больше "нет никаких людей", и сам же рассказывает о нём. Субъект уже находится в процессе объединения, наблюдает за ним ("вижу, как мои губы переходят в чужие") и описывает этот процесс. Тело здесь становится набором полостей, "тоннельным телом", и даже череп, который обычно предстаёт как вершина человеческого организма, то, что вмещает сознание, уравнивается с желудком и мочевым пузырём - он становится такой же полостью, чьё содержимое (тоска) выделяет сны, которые "не более, чем пот или мокрота". Тысячелетний пожар в этом стихотворении выступает как гиперобъект Мортона - его масштаб несопоставим с человеческим, он действует из будущего, огибая время, и оставляет следы в настоящем, соединяет живое и мёртвое в одно сплошное тело, "один клубящийся суп". Композиция текста закольцована, но начало и конец видятся мне разными по настроению: мы начинаем со снов, где руки теряют плотность, гибнут, растворяются так, что "больше их не схватить", а заканчиваем на долгожданном объединении ("где мы все / наконец-то вместе"). #комментарий_Ксении_Демидовой

Анна Гринка в моих снах руки гибнут: расходятся как сырость в древесине теряют плотность больше их не схватить что если и правда нет никаких людей они — это испарение от вещей извилистые дымы от комнат и деревьев горящих в будущем если время условно то его огибает будущий тысячелетний пожар и делает в прошлом то есть в нашем настоящем призраки существ из гари и тления вижу, как мои губы переходят в чужие как сплав иллюзорного мяса с мясом уже погибшим — они переливаются как жуткий рулет как самое прекрасное варево соединённые в один клубящийся суп мы в качестве побочки ещё и мыслим переживаем ругаемся, чтобы отвлечься от тоннельного тела одни только полости держатся, смотрят в землю мой череп полон тоски так же, как желудок или мочевой пузырь эта тоска выделяет сны они — не более, чем пот или мокрота из будущего где мы все наконец-то вместе — огромный ком из комнат и веток неделимый, парящий #выбор_Ксении_Демидовой Источник

Дайджест новостей поэзии Появился новый журнал - "Волны" . Журнал на коленке встал с коленок. Выбранные публикации: Аня Гуминова ("Волны"), Софья Туман ("Poetica"). Книги: Мария Беркович, Павел Автоменко-Прайс, Игорь Гулин, Эдуард Лимонов, газетная Пушкиниана. Статьи и интервью: Интервью с Еганой Джаббаровой. Интервью с Ростиславом Русаковым. "Легкая кавалерия" о финалистах "Лицея". Филипп Хаустов о книге Маши Ежовой. Подкасты: Презентация книги Дмитрия Герчикова. Квартирники Аркадия Штейнберга. Кринж: Сборник стихотворений о "Смешариках". Новый номер "Тайных троп" - очень тайный. Разное: Бесплатный курс Галины Рымбу по эссеистике. Популярный пост о том, где скачивать поэтические книги в формате pdf. Книжная мастерская для детей. Краудфандинг журнала "Prosodia". Опен-колл журнала "Poetica". Вечер Ани Вяземской в Тбилиси (но есть онлайн). Анонсы фестивалей. 15 августа на зум-площадке Метажурнала - презентация книги Сергея Хана. Что-то важное упустили? Напишите в комментариях. #дайджест_новостей_поэзии

Стихотворение Анастасии Кудашевой озаглавлено «…отмель»; многоточие в начале показывает, что пространство отмели – часть ещё большего пространства, а расщепление случилось, возможно, болезненно, резко, и дело приходится иметь именно с ним. Стихотворение поэтому могло бы напоминать фотографию – объектив ограничивает пространство и помещает изображённое во вневременной контекст – но внутри происходит слишком много движений, пульсаций, переливов. Возможно, это не противоречие, а вместо фотографии как объекта авторка сосредоточивается на фотографировании как процессе – оно же, в более широком смысле, видение. Многоточие в начале заглавия графически напоминает камни, они же – первый образ в стихотворении, только камни у поэтессы не чёрные, а белые. Камни становятся датчиками – переживающими человека на Земле, они помогают человеку осмыслить время, свидетельствуя об опыте жизни на планете без людей (подобные идеи в единственном интервью высказывал Тур Ульвен). Камни статичны, и лирический субъект не проясняет, как выглядело наблюдение за ними – фотографический взгляд или долгое созерцание, но это не важно по сравнению с итогом наблюдения, которым становится «встреченное с благодарностью прояснение» от изменения направления взгляда – из внутреннего во внешнее. Вторая из двух строф стихотворения посвящена световым образам и тому, как они формируются. То, как «наедине с прозрачностью» сформируется темнота (ей не даётся определения, поэтому можно допустить, что это не просто отсутствие света, а что-то иное) названо авторским неологизмом «развуалируется». Вуаль зыбка, а ещё погранична, и скрытое под ней обладает свойствами и света, и тьмы; при этом вуаль – не флюид, а структура, что влияет на увиденное («в свете растворения решётчатого»). Жизнь, не конкретная, а рассмотренная в общем смысле («сущности»), характеризуется движением и преодолением себя, с биологической точки зрения подчинённого структуре – пределов своей телесности, возможностей к движению. Возвращение «свечением дыхания-себя», уравнивание дыхания с собой показывает, что жизнь связана с обретением субъектности. #комментарий_Глафиры_Солдатовой

Анастасия Кудашева ...ОТМЕЛЬ датчики белых камней стучат обнажая время без ровного счёта уводя внутренний взгляд во встреченное с благодарностью прояснение наедине с прозрачностью развуалируется темнота и сущности в свете растворения решётчатого переходят свои круги, как обручи возвращаясь свечением дыхания-себя Источник: тг-канал авторки #выбор_Глафиры_Солдатовой

15 августа в 19:00 МСК на ютуб-площадке Метажурнала обсудим книгу Сергея Хана «Кабинет Глаз[Ова]» (UGAR.kz, 2026). Поговорим о снах наяву, о контакте с природой, который способен пересобрать человека или разрушить, об образах-двойниках и способах добиться в поэзии кинематографического эффекта. Книгу обсудят: Евгения Суслова, Владимир Коркунов, Евгения Либерман, Яков Подольный, Настя Голованова и Валерий Горюнов.

В стихотворении Геннадия Каневского мерцает романтическое двоемирие: лирический герой принадлежит некому миру, отличному от всех прочих. Он представляется мне одним из синоптиков известной песни Nautilus Pompilius на стихи Кормильцева, сумевшим выжить на лютом морозе, но переместившимся в иной климат. Он — свидетель катастрофы, мастер лирической адаптации, но уже не учитель и не спаситель. Теперь он просто прогуливается по пляжу вместе со стихиями, способными разделить его одиночество: летучими ливнями, всегда готовыми к неожиданной смене обстоятельств; чувствительными рыбами рыбами и небесными духами. Интересно, что мотив воды встречается в каждой строфе и по мере его накопления происходит подъём со дна колодца к небесам. Это и есть путь того, кто жил в стеснённых обстоятельствах, а теперь вышел на простор. Автопортрет прогуливающегося поэта набросан минималистичными короткими штрихами, в основном он состоит из тревоги и некого внутреннего самоуспокоения, которое достигается прогулками и проговариванием стихов, сочиняемых во время прогулок. #комментарий_ивана_полторацкого

Геннадий Каневский кто жил в стеснённых обстоятельствах, мерцал водой на дне колодца, тем ужаснуться и попятиться - как прочим пьётся и поётся. он видит чудище стозевное, где многие - жучков и мышек, и только море средиземное во снах его спокойно дышит. он при любом удобном случае зимой идёт бродить по пляжу. там ливни носятся летучие, всегда готовые к марьяжу. там рыба трепет, рыба оторопь ещё неведомы науке, и призраки небесной оперы к нему протягивают руки. ___ Из личного блога #выбор_ивана_полторацкого

Образ героини Ларисы Йоонас отсылает к носящемуся над водою Духу Божьему — она хочет "парить над границей вод" и движением рук смешивать океаны. Границы воздушных потоков будут преодолеваться в лёгких: в левом — воздух одного океана, в правом — другого. "Таинство мира" здесь — не превращение героини и даже не её смирение ("не изменять мир"), а желание сохранить уникальность каждого явления в себе, достигая при этом неотделённости. "Таинство мира" еще и в словах "как обычно": тело в стихотворении тесно примыкает ("приникает") к миру, как будто помня изначальное состояние присутствия во всём, которое для разума является парадоксальным, поскольку нарушает закон непротиворечия: невозможно быть неотделенным и отдельным. При этом для искусства и религии это устаревший парадокс: существует и Богочеловек, и различные лиминальные образы и пространства и даже имена в названии книги Ларисы Йоонас "Мария или, может быть, Анна" сопредельны и т.д. Но если взять за основу закон непротиворечия и перечитать стихотворение заново, станет ясно, как тот расшатывается в жесте смешения вод: гармония (как устойчивость границы) возвращается, когда хаос фракталов-прикосновений (тоже образ гармонии) забирается течениями. И в момент этого возвращения гармония почти до неразличения ("теснее") приникает к хаосу, как тело к миру. В этом стихотворении Лариса Йоонас через парадоксы и смешение оптик добивается того, что граница, оставаясь границей, перестаёт разделять. #комментарий_Валерия_Горюнова

Лариса Йоонас * * * Я бы хотела перемешивать воды океанов. Нет, не изменять мир, не переворачивать землю, а просто парить над границей вод, окуная ребристые руки по обе стороны, сдвигая линии, наблюдая, как течение съедает фракталы, следы моих ладоней, возвращая гармонию в хаос. И воздух на границе, невидимо принадлежащий каждому океану, разный, не перемешиваясь, входил бы в лёгкие: Тихий в правое, а Атлантический в левое. Что отвечало бы тело, изумлённое тем, как причастно к таинствам мира, — наверное, как обычно, старалось бы приникнуть к нему теснее, чем примыкает разум, чтобы не просочилось никакого ветра, никакого света, никакой тьмы. Источник: книга стихов "Мария или, может быть, Анна" (изд. Literature Without Borders). #выбор_Валерия_Горюнова

Еще не так давно тема советского опыта казалась чуть ли не археологической. Но события последних четырех лет снова сделали ее актуальной и с практической, и с экзистенциальной точки зрения. Советский опыт ускользания помогает выживать в новых условиях всем, кто не вписывается в официальный дискурс (а почти никто и не вписывается). А настоятельные требования определиться со своей национальной принадлежностью невольно заставляют тех, у кого тут все сложно, обратиться именно к опыту конструирования советской идентичности. Впрочем, стихотворение Александра Бараша не об этом, вернее, оно как раз о том, что объединяло советских людей, какими бы разными они не были. А объединял всех, конечно, советский быт и общие увлечения: так или иначе все читали одни и те же книги, слушали одни и те же пластинки. И все это в стихотворении Бараша вызывает и экзистенциальный ужас (банька с пауками), и невольную ностальгию. На самом деле это удивительно: лирический персонаж вроде бы освободился от всего, живет совершенно другой жизнью, и вдруг оно неожиданным образом возвращается «ложной памятью» и сожалениями о прошлом. Но есть и кое-что безусловно подлинное: это строчки стихов убитого советской властью Мандельштама, которые герой стихотворения повторяет и в юности, и через много лет как своего рода заклятие окружающего хаоса поэтическим волшебством. Странным образом тут вспоминается книга Примо Леви «Человек ли это?», в которой духовное возрождение героя начинается со строчек Данте. #комментарий_Анны_Голубковой