Новые дворники, сторожа и кочегары {Лиза Хереш}

19 августа в 18:00 мск в лектории состоится презентация книги Лизы Хереш "Мой парень Одри Лорд" (Тбилиси: Binadroba, 2026). Из предисловия Марии Земляновой: Стихотворения в книге «Мой парень Одри Лорд» складываются в мультивселенную-ассамбляж. Здесь есть и картография, освобождённая за счёт подвижности собирающего её языка, персонажи и персонажки, обладающие пластичной, опять же, за счёт языка, телесностью, понятиями о спиритуальности и, соответственно, мифе. Во вселенную Хереш есть несколько точек входа и ещё больше возможностей для маршрута внутри. Вы можете быть академическим гиком-гуманитарием, чтобы считать все отсылки, а можете и не быть. Фанаты и фанатки лингвистических экспериментов Хлебникова и московских метареалистов будут рады пасхалкам. Книгу обсудят: Аня Кузнецова, Татьяна Красильникова, Дмитрий Сабиров, Дани Соболева и Надя Викулина. Регистрация Ждём вас!

found poetry

Каждому чинному черепу в крипте Святой Бригитты есть каска со стёртым номером на судоверфи.  Однажды, после крушения вод,  их одежды пристали к берегу: сёстры монастыря в небесных робах. Как те города, только играющие  в старинных, промокают себе щёки рассыпчатой сажей. И торговцы, что дышат  через органные трубы,  молоды и беспамятны, как волна. Только вчера закончили ставить спектакль:  прилетевший из Дании вестник предупреждает о дымчатых жерлах, растущих из голых полей.  Но, словно саженцы, здесь не приживаются трубы:  их корни жалят юные черепа, они застревают в глазницах. Вестника-голубя провожает ювенильная пристань. Сёстры прячут в карманах зубы. Дождь стучит по их жёлтым каскам, как отбойные молотки.

Літрадыё аднаўляе публікацыю вершаў на сваіх старонках. Першая падборка — "Пяшчотнае і злоснае" Сені Стасюкевіч. Пра Сеню і яе вершы распавядае рэдактарка Ліза Херэш: Калі я падумала, якую паэтку магла б прадставіць і пра якую магла б напісаць добра, цікава, штосьці, што я магу зразумець і штосьці, што я б хацела перадаць іншым людзям, то якраз Сеня Стасюкевіч — гэта суперпрыклад гэтай рэчы. Яна вельмі цікавая прадстаўніца пэўнай галіны паэзіі, якая можа мець назву "паэзія ў прозе" ці "эксперыментальная гібрыдная паэзія". І таксама, што здаецца мне вельмі цікавым, гэта фокус на цялеснасці. Але Сеня не ідзе па традыцыйных сцяжынках. Вось я кажу, што яна займаецца цялеснасцю, і людзі могуць уявіць сабе: "О, ну вось, цела, траўма, траўмагаварэнне". Але не, Сеня ўвогуле не пра гэта. Плюс Сеня займаецца афрыканістыкай. І праз гэта яе погляд на тэму каланізацыі або дэкаланізацыі культуры — працуе трошачкі па-іншаму, чым у аўтарак і аўтараў, якія знаёмыя толькі з еўрапейскай традыцыяй крытычнага пісьма. Чытаць

🌸Трек Ajilgam от якутской группы «Букет Бумажных Цветов» Группа создаёт музыку в стиле мидвест эмо, шугейз и поп-панк и поёт на саха «с любовью о любви». Атмосферно 🤩 ▶️ Смотреть и слушать клип целиком ➡️ по ссылке #саха

С днем коренных народов 🪻❤️

сёньня на хвалях найлепшай радыёстанцыі гутарым зь лізай херэш! а пакуль можаце пачытаць на сайце толькі што апублікаваныя цудоўныя вершы сені стасюкевіч, ёй (лізай) рэдагаваныя, пра якія мы таксама паразмаўляем

В новом материале на Просодии Александр Марков рассуждает о темпоральности в книге Лизы Хереш «Мой парень Одри Лорд». Привлекая к своим рассуждениям методологию исследования Галины Орловой, посвященного советскому журнальному дискурсу о «нашем времени», Марков отмечает: Поэзия Хереш предлагает целую программу. Не героическое противостояние и не циничное дистанцирование, а тщательную, почти музейную работу по сохранению зазоров, в которых время ещё не затвердело в идеологический монолит. Её сверхчувствительные «мальчики*» со звёздочкой, включающей «поздние зимы, зелёное рождество, обкусанный лёд», — это не гендерная декларация, а темпоральная: звёздочка отмечает место, где время не закончено, где оно ещё открыто для пересмотра. Это ровно то, против чего работал диспозитив 1934 года с его стремлением «превратить настоящее время в мерило этики». Её поэтика — это поэтика последействия: когда авангардная энергия не отменена и не забыта, но переведена в другой регистр, в регистр личного свидетельства, которое не может опереться ни на какой коллективный проект, но и не может отказаться от памяти о том, что такой проект когда-то существовал. Тем временем книги Лизы Хереш и Алексея Кручковского наконец прошли все таможенные мытарства и нашли себе место в тбилисском Одрадеке, берлинском Бабеле, стокгольмском Интербоке и вильнюсском Bookest world. Самых чужедальных наших читателей они — по одному экземпляру каждая — будут ждать в Глобусе (это в Сан-Франциско), а тех, что умеют выжидать, они настигнут в августе в Ереване. Для жителей северных широт мы готовим отдельные новости.

Для вопросов о местах !!!

*** Они лежали в кровати размером с футбольное поле. Один сказал, что готовит восстание, что он научился зажимать между лопатками рыб и отличать их десятки сердец в спине от своего.  Другой прислушался к гравию ударов в его груди, грохоту батарей, отбойной флейте их голосов.  Неотложная помощь  полости брюха, сказал один. Я ношу в себе стаю чужого горя и свирепею.  Другой вспомнил о последней охоте, визге вепрей,  плавниках паутины.  Я бы не смог, слишком они кричали и были безвестны.  Он ещё раз прижался к груди,  проницаемой, как салоны машин трамвайного парка. Он обсчитался ещё и ещё, пока не затих совсем.

Две работы — поэтический сборник Лизы Хереш «Мой парень Одри Лорд» и статья коллектива авторов под руководством Галины Орловой — работают с одним и тем же веществом: с темпоральностью как материей, которая деформируется, наслаивается, кристаллизуется и разрушается под давлением идеологии, насилия и личного опыта. Их общий метод — археология настоящего. Это новый выпуск авторской рубрики культуролога Александра Маркова https://prosodia.ru/catalog/shtudii/arkheologiya-raskolotogo-seychas/

Приглашение на ленинградскую конференцию «Язык — Сознание — Общество», отправленное Аркадием Драгомощенко поэтессе Лин Хеджинян. Письмо было подписано Аркадием Драгомощенко, «председателем правления». Строкой ниже я добавила: «Аркадий предлагает мне написать русский роман; начинать, говорит он, следует с третьей главы, взяв эпиграф, который, по его мнению, должен принадлежать Канту: “Все происходит так часто, что говорить об этом нет смысла”». — Лин Хеджинян в книге «LENINGRAD-89» 🦁 Многоуважаемым читателям «Носорога» мы предлагаем успеть предзаказать книгу «LENINGRAD-89» со скидкой на нашем сайте.

*** Беженка, никогда не перешедшая на бег. Лежащая в обожжёной Повисле  среди бездомных и альстрёмерий, она чужеземна снесённым бюстам тирана, лениво читая фамилию через нагретые веки.  Она вышла с перрона, закроплённого объявлениями о мире, новой войне и снова мире, захвате станции щуплыми комбатантами  и её освобождении.  Дуги двух вокзалов  накалили город для невозможной жизни.  Она прошла мимо театра  фокусов и самозванства,  построенного на влажном грунте утопленной церкви. В беженском центре  она поставила медный таз, перекрыв воду. В той церкви скрывались фризёры подполья и дети,  и в душевые стекали их волосы  да золотые коронки.  На утро в бюро она выпила чайную бурю в стакане, отлитом из тонкого носа тирана.

Краевая библиотека Люблинского воеводства Несколько переводов из Кьеркегора; Поэма «Заклинание флоры» поэтки, скорее всего, живущей с более, чем подругой, авторкой цикла «Невольница», любительницы газовых фонарей; Книга поэта, любящего слова: мазохизм, мессенджер, реклама; Любителя истории, посвящающего стихи убитой шляхте, разбавленной молоком; Юноши, называвшего Люблин серебристым и снежным. Дебютантом журналов, тонких, как крыло заблудившейся птицы моря; погибшего при первых бомбёжках в 1939; Набожного медика, нашедшего опухоль у себя между пальцев, рифлёный ягнячий зуб; Наблюдающей за кофейной пеной, Саксонским садом в июльской пыли. Она пишет неровные хайку, где последние слоги летят к концу стансов курчавой собакой; Моей любви. Тогда я долго не виделась с [...], поэтому прилипла к нашим рукам, как раздавленным поцелуям черешни на дождевом асфальте. Они остыли, и мы не виделись; Антология стихов поэтов Майданека, совсем плохих, с выбившимися рифмами и опечатками. Я приезжаю с ней на полигон и думаю, что уехала от тебя так далеко, чтобы сейчас видеть дымку теней за закрытым бараком; В некоторых из них я нащупываю закладки, цветы со свернувшимися головами, сморщенными детскими лицами. Грубость углов напоминает твои черты — память опирается на неприглядное, чтобы сличить объекты; Небо над степью напряжено, как коробочка с семянами. Разреженный юг убеждается, что тебя нет рядом, и льёт столько воды, что я не могу ни дышать, ни читать.

Стоит зной, и плавки на пляже Чернявского озера раздавлены солнцем, как арбуз посреди польской конной ярмарки. Ползём к воде, и песок не хранит наши рёбра; их не хранят диваны, на которые мы закидываем обгорелые руки, корчимся, засыпая.  Где-то ещё пребывают в дороге нестерпимые, незарегистрированные в грушевой скорлупе браконьерки.  Они выдвинулись со всех блокпостов.  Им можно заночевать в бритом паху каменного собора.  Пока молочные гуси, переступая чрез спящих,  выбирают законы о новых пластунских водах.  Их закутки заняты иными божками-саблетчиками;  ванная залита радиоволнами.  Я смятена; боюсь, что потеряюсь среди простыней,  взлетевших продуктов горючих тканей на Северном море.  Мы выучились, не переставая, отплывать в направлении дома.  Если спросит контроль, то в особенно сильных биноклях  показались уже миражи наших баз. В перьях и жабрах, в возгонке облаков и убежищ,  в наших родителях, свесившихся на палубу, как бельевые прищепки.  В порту моё лицо съедает лампада на рыбьем жире. Ни на одном беглеце нет лица. Только уши и голова на восковых шипах.

Лаура Осиньска моя девушка одновременно революция заметка о революции сноска к революции биография революции закон о революции перевод с польского Лизы Хереш

Автоперевод-автоподстрочник Я совсем не знала его Или, может её, но помню их: Моя бабушка, лежащая на пляже в Одесе Ей шесть лет, она не набирает вес, как все дети после войны.  Отец, получающий письма от жены на тайном языке, пока она пишет дикие предложения на русском, что выдаёт её, выучившую этот язык. Я не знала этих людей; не знала, что трёхметровый аист стоял на въезде в их штетл; что они двинулись к сердцу империи, как моль на электрический свет.  Я чувствовала себя, как Рильке, вступающий в Волгу, как тигр в сад: вот же чудак, сумасшедший, который понял кое-что о нашей культуре и написал эти неуклюжие строфы.  На самом деле мой идиш был учебником немецкой грамматики: Евреи устремились в Москву, когда исчезла черта оседлости. Тем не менее они жили в селе Богородское, в бараках, и часто болели. В Москве была только одна синагога. Многие из них были коммунистами. Они знали, что такое гефилте фиш, но никогда не готовили ничего подобного — чего-то столь явно еврейского. Я ничего не знаю об этом Я не понимаю нашу культуру Я вступаю в язык, спотыкаюсь в нём; я не звено в золотой цепи, я не помёт золотой павы. Мокрые, грязные буквы; запятые, от которых замирает дыхание. Задыхаясь от той силы, которую они могли бы использовать, чтобы уничтожить других. Я нахожу свой путь во тьме липкими, воровскими руками.

Я попробовала написать стихотворение на идише, думая на нём и не переводя фразы в голове на русском 🍋 Я уверена, что наделала ошибок, но мне очень важен факт!! Телеграм-переводчик переводит криво, поэтому чуть ниже будет автоперевод. Буду рада обмену опытом с другими мультиязычными поэт:ками, особенно переходящими на heritage languages. . איך האָב אים בכלל נישט געקענט אָדער, אפֿשר, איר, אָבער איך געדענק זיי מײַן באָבע, ליגנדיק אויפֿן פּלאַזש אין אָדעס זי איז זעקס יאָר אַלט, זי נעמט נישט צו אין געוויכט, ווי אַלע קינדער נאָך דער מלחמה. דער טאַטע, וואָס באַקומט בריוו פֿון זײַן ווײַב געשריבן אין אַ קאָדירטער שפּראַך, בשעת זי שרײַבט ווילדע זאָצן אויף רוסיש, וואָס מאַכט עס קלאָר, אַז דאָס איז אַ שפּראַך וואָס זי האָט געלערנט איך האָב די דאָזיקע מענטשן נישט געקענט; איך האָב נישט געוווּסט, אַז אַ דרײַ־מעטערדיקער שטאָרך איז געשטאַנען בײַם אַרײַנגאַנג צו זייער שטעטל, אַז זיי האָבן זיך גערירט דורכן האַרץ פֿון דער אימפּעריע ווי נאַכטפֿלאַטערלעך צוגעצויגן צו אַן עלעקטריש ליכט. איך האָב זיך געפֿילט ווי רילקע טרעטנדיק אַרײַן אין דער וואָלגע, ווי אַ טיגער אין אַ גאָרטן: אָט איז אַ נאַר, אַ משוגענער, וואָס האָט עפּעס פֿאַרשטאַנען וועגן אונדזער קולטור און געשриבן די דאָזיקע אומגעלומפּערטע פֿערזן אָבער אין דער אמתן, איז מײַן ייִדיש געווען ווי אַ דײַטש לערנבוך ייִדן האָבן זיך געשטראָמט קיין מאָסקווע ווען דער תחום־המושב איז אָפּגעשאַפֿט געוואָרן. פֿונדעסטוועגן האָבן זיי געוווינט אינעם דאָרף באָגאָראָדסקאָיע, אין באַראַקן, און זענען אָפֿט געוועн קראַנק. אין מאָסקווע איז געוועн בלויז איין שול. אַ סך פֿון זיי זענען געוועн קאָמוניסטן. זיי האָבן געוווּסט וואָס געפֿילטע פֿיש איז, אָבער האָבן נאָך קיינמאָל גאָרנישט אַזוינס געקאָכט, עפּעס אַזוי בפֿירוש ייִדיש איך ווייס גאָרנישט וועגן דעם איך פֿאַרשטיי נישט אונדזער קולטור איך טרעט אַרײַן אין שפּראַך, שטרויכל זיך דערין; איך בין נישט קיין גליד אין דער גאָלדענער קייט, איך בין נישט דער אויסגאַנג פֿון אַ גאָלדענער פּאַװע. נאַסע, שמוציקע אותיות; קאָמעס וואָס מאַכן אײַך נעמען אַן אָטעם פֿאַר זיי. דורשטיק נאָך מאַכט, וואָס זיי האָבן געקענט נוצן צו פֿאַרניכטן אַנדערע איך געפֿין מײַן וועг אין דער פֿינצטערניש מיט קלעפּיקע, גנבֿישע הענט

Благодаря Али Алиеву можно играть в три в ряд и видеть, как на экране появляется моё стихотворение — то есть полностью повторить рутину моего дня!! Пожалуйста, играйте во все игры в альманахе, скидывайте в комментарии ваши результаты. Ура и ещё раз спасибо!