theoria naturans | теория творящая

Скоро! Новая книга Тимура Бочарова «Право, или Ars boni et aequi», она выйдет в серии «Азбука понятий». В представлениях о праве часто встречаются две крайности. С одной стороны, после фильмов и сериалов право кажется увлекательной сценой, где разворачиваются судебные баталии и расследуются преступления. С другой стороны, для многих, кто сталкивался с его реальными проявлениями в своей жизни, оно сводится к знанию законов и рутинной работе с документами. Однако оба этих взгляда сильно упрощают ту роль, которую играют право и юристы. Еще с античных времен мыслители возводили право к принципам добра и справедливости. С развитием социальных наук все больше исследований показывают связь права с другими институтами. В книге с привлечением исторического материала показывается, что понятие права не сводится только к букве закона. Как право связано с политикой и экономикой? Что значит думать как юрист? Какие изменения повлекла волна кодификаций и идеология прав человека? Чем вина отличается от ответственности? Доступна ли судьям эмпатия? Стоит ли ожидать в будущем замену права программным кодом? Эти и другие вопросы разбираются в книге научного сотрудника Института проблем правоприменения (ЕУСПб) Тимура Бочарова.

Ого!

Технология без истины Решил почитать нашумевшую энциклику Magnifica humanitas папы римского Льва XIV. Небольшая брошюра в 72 страницы (на русском) представляет собой целостное социальное учение Церкви для эпохи, когда в человеческую жизнь все больше и больше проникает ИИ. Сам ИИ не определяется папой в качестве зла, и тем более ему не придается субъектности. ИИ — это технология, а техника же является «подлинно человеческой реалией, связанной с автономией и свободой человека». Как и свобода, технология может быть использована человеком не только во благо. В связи с этим меня в тексте привлекли рассуждения о соотношении ИИ, и современной технологии в целом, и власти. В прошлом году в Европейском мне довелось участвовать в обсуждении проекта технологической республики одного из основателей Palantir — Александра Карпа. Если вкратце, то проект Карпа представляет собой сращивание Big Tech и ВПК США с целью максимизации военной мощи. Политическая же форма по сути представляет собой олигархическое правление, где первое место занимают, конечно же, люди когорты Карпа и Питера Тиля. Вот краткие тезисы от самого Palantir, вот саб на реддите с обсуждением, а это статьи (1,2) в Jacobin про сращивание силиконовой долины с армией. Я пытался посмотреть на технологическую республику с точки зрения левого республиканизма. Технология, как и все в мире, подвержена коррупции, которую следует понимать в античном смысле — как неизбежный процесс упадка. Олигархия — есть коррумпированное выражение аристократического правления. Проект Карпа — коррумпирован в своем основании, поскольку предполагает совпадение олигархического элемента и конститутивного доминирования немногих. Доклад мой вышел так себе, и мне не удалось нащупать какое-то главное напряжение. И вот в тексте энциклики я, кажется, нашел то, что хотел сказать. Лев XIV пишет, что стремление tech bros управлять миром, убеждать других в истинности своих суждений, основанных на мнение о собственном величии, есть «... чистая власть, существующая отдельно от истины: она сама исподволь или явно навязывает другим то, что хочет считать истинным». Истина же: «истина — это общее благо, а не собственность власть имущих и не фикция». Решение однако, согласно энциклике, лежит в процессе вовлечения людей в процесс формирования истины, что в целом представляет собой попытку оправдания делиберативной демократии, отживающей свой век. Но я пока не дочитал документ полностью, поэтому могу ошибаться. Но кажется, что рецепты перевода ИИ на путь истины надо искать не в политике, но в экономике и праве: радикальном изменении прав собственности на код и запрете использования ИИ в военных целях. А до тех пор мы будем ведомы лжепророками.

При чтении книги Джессопа у меня во многом возникали чувства, описываемые Андреем. Текст структурно хотя и пытается выдерживать последовательность, но из-за концентрации различных теорий, концептов и имен, читателю очень легко провалиться под всю конструкцию и не выбраться. Но все же такие работы могут быть полезны. Прежде всего как источник литературы по теме. Именно у Джессопа, например, я впервые увидел прекрасную статью социолога Филипа Абрамса о государстве как социальной маске. Но и про самого Джессопа стоит сказать, что его подход, как мне кажется, полезен прежде всего тем, что он отказывается помещать государство в какое-то единственно возможное понятие. Напротив, государство не фиксируется и его «схватывание» каждый раз зависит от конкретных условий и определений. Ну и Джессоп один из немногих, кто развивает марксистский подход к государству сегодня. Но о какой хорошей книге по теории государства говорит Андрей? Ведь я еще не написал такую!

Суверенное время Игорь Кобылин в книге «История в чрезвычайном положении» со ссылкой на Джона Покока пишет, что английская правовая мысль существенно ограничивала свободу действий монарха. «Юридически грамотный» правитель должен был познать, с одной стороны, универсальные максимы разума, а, с другой стороны, мудрость обычая. Благое правление, соответственно, связывалось с умением государя находиться в этих рамках. Однако, как пишет Кобылин, случаются моменты вторжения исторического, позволяющие проявиться сущности суверенной власти. Когда это происходит, суверен не ограничен традицией или универсальными законами, но волен сам принимать решение. На первом курсе магистратуры, когда я думал о выборе темы для диссертации, я был заинтересован в философии истории, благодаря курсу Константина Ерусалимского. У меня была идея написать работу о понимании суверенитета как способности управления и изменения исторического времени. Писал я в итоге о другом, но книга Кобылина напомнила об этих рассуждениях. Ханна Арендт критиковала суверенитет в интерпретации Карла Шмитта как принцип свободы и политической независимости. Она с сожалением писала, что «идеалом свободы престала быть виртуозность [...], а стал суверенитет, идеал свободной воли, независимой от других и в конечном счете берущей над ними верх». В философии действия Арендт можно обнаружить проблему темпоральности. Это делает Алан Кинан, когда описывает то, как действие, согласно Арендт, разрывает временной континуум. Противоположностью непредсказуемому политическому действию является суверенная воля. Она желает господства над другими и контроля над последствиями своих действий. Контролировать последствия — значит управлять временем, осуществлять над ним контроль. Но изменять можно не только будущее, но и прошлое. Мы конструируем себя как субъекты и политические акторы, исходя из прошлого. Следовательно, политической властью обладает тот, кто изменяет время. Исторический пример, отражающий эту идею, Кобылин приводит со ссылкой на исследования историка Андрея Юрганова и философа Бенджамина Нойса в отношении сталинского периода СССР. В первые пятилетки Сталин становится распорядителем времени, самолично решая, «когда необходимо ускориться („пятилетка в четыре года“), а когда притормозить („головокружение от успехов“)». Можно сказать, что при подчинении времени суверенитету, мы начинаем жить в суверенном времени, контролируемом единственной неделимой властью. Какую политическую проблему ставит противостояние между двумя разными типами хронополитики, предложенными Арендт и Шмиттом? Может ли виртуозность действия противостоять суверенитету, или же единственной противоположной по своей моще силе может быть другой суверенитет? В таком случае необходимо не суверенное время, но время суверенитетов, которое позволит реализовать установку Вальтера Беньямина: «нет ни одного мгновения, которое не обладало бы своим революционным шансом, надо только понять его специфический шанс, как шанс совершенно нового решения, предписанного совершенно новым заданием».

Продолжая небольшую заочную дискуссию о праве и божественном Вот что думали, как пишет Николай Алексеев, средневековые авторы о порядке у ангелов: В состоянии чистого равенства и полного безвластия не могут жить даже ангелы, — а потому священное писание учит нас, что они живут «под властью авторитета и порядка», подобных нашим людским. Государство, таким образом, есть факт мировой, а не только человеческий. Алексеев Н.Н. Очерки по общей теории государства. М., 1919. С. 79-80. И противоположный взгляд, но со стороны художественной литературы, в произведении Мэри Шелли: Неправы говорящие, что преступная мысль и преступное действие — одно и то же; от искушения не застрахован никто, но противиться ему могут лишь те, кто способен возвыситься над человеческим и приблизиться к ангелам. Шелли М. Фолкнер. 2025. Upd. от Миши Куренкова с цитатой из Покока: Тот, кем всегда руководит чистый разум без необходимости стороннего контроля или помощи, похож, как мы понимаем, скорее на ангела, чем на человека. Как Левиафан Гоббса был «искусственным человеком» и «смертным богом», так и Венецию Контарини можно назвать искусственным ангелом: не будучи полностью разумными существами, люди функционировали как участники совершенно рациональной системы. Покок Дж. Момент Макиавелли: Политическая мысль Флоренции и атлантическая республиканская традиция. М., 2020. С. 465.

Искусственный Разум в Верховном суде Вот сообщают, что Верховный суд РФ использовал ИИ при подготовке Пленума. Другие в связи с этим в шутку (ли) предвещают конец правосудия. Но если вспомнить идею, что право в Англии XVII в. понималось как Artificial Reason, то можно попробовать увидеть в нейросетификации правосудия закономерный этап развития права как такового. Идея искусственного разума принадлежит английскому юристу Эдварду Коку, который под правом понимал строгую систему правовых принципов, отделенную от морали, и которой должны подчиняться даже монархи. Юриспруденция в этом свете является особым навыком, приобретаемым сквозь годы практики, и потому доступным только правоведам. Такой подход критиковал Томас Гоббс, указывая, что право, во первых, может быть доступно natural reason, и следовательно понятно всем, а, во вторых, подобное понимание права приводит к делению суверенитета, поскольку отводит юристам монополию на закон, тем самым отбирая власть законотворчества и толкования у монарха. Как пишут авторы сборника Oxford Studies in Private Law Theory: Volume II, в современных западных обществах право все таки представляет собой именно форму искусственного разума, делая право техническим и профессиональным дискурсом, уводя его от нужд обычных людей. В итоге искусственный разум права может проявляться в несправедливых решениях. Не удивительно, что подобное пишут именно исследователи частного права — сферы, которая должна облегчать и защищать повседневные нужды обычных людей. Искусственный разум, освобожденный от разума природного, воплощает себя в искусственном интеллекте и находит применение в правосудии. Очищенный от лишних сентиментальностей он вершит правосудие, определяет практику и верно следует курсу, определенному новым председателем Верховного суда. Впрочем, это лишь один из способов фреймирования этой новости. Виктор Вахштайн* в книге «Техника» Азбуки понятий пишет, что моральная оценка действия искусственного интеллекта в сфере правосудия — это не самостоятельный феномен, но лишь четвертая операция делегирования искусственному интеллекту операций для осуществления маневра. Но можно усомниться в возможности делегирования искусственному разуму способности морального суждения как такового. Как отмечала Аленка Зупанчич, ИИ не хватает Другого, он заперт в ловушке языка, и до того момента не может обрести субъективность. И если право существует для людей, то его буквальное и окончательное превращение в Artificial Reason не сулит ничего хорошего. *Минюст РФ считает иноагентом. Возможно решение тоже было принято искусственным разумом?

Теперь Шон Ирвинг рассказывает о том, как можно смотреть на экономический порядок через призму "невидимой конституции", т.е. как на организованный определенным властным образом порядок

Сегодня на Векторах слушаем Камилу Вергаргу и Шона Ирвинга Вергара рассказывает интеллектуальную историю римских институтов представительства, которые могли бы помочь в соблюдении социально-экономических прав сегодня

Левые онтологии. Так, а на конференции по феноменологии и диалектике сегодня день "левых онтологий". Начинается все онлайн через полчаса. В первой части Илья Иншаков рассказывает про утопии у Маркса и Энгельса, Влада Асадулаева про деконструкцию теоретических практик, Дима Жуков про Канта и политический антагонизм, а Илья Крисанов про исторический материализм. Во второй части разговор продолжится докладами Павла Гордока о левой меланхолии Беньямина, Данила Давлебаева о политическом номинализме Альтюссера и Марка Белова о феноменологии государства.