Заброшу через два дня

Социальные науки — это искусство оговорок, "но не у всех", "но не везде", "но не всегда". Но это так не для всех, не везде и не всегда.

Дальше, видимо, зададимся вопросом — а песочницы чего? Откуда взялись? Вообще же не очевидно, квадрат с песком, в котором копаются дети, с чего вдруг... А в России еще и навес в виде мухомора ставили — не просто так, а наследие сакральной грибной традиции, говорят! А пауки-скакуны чего такие умные, почему у них наблюдается такое сложное предиктивное поведение, если у них мозг микроскопический? Что-то новое нам о cognition должно сообщить!

Вот, есть бабочки🦋🦋🦋, да? И вроде с детства знаешь: ну, гусеница, потом кокон, потом бабочка. И, скорее всего, особенно не задумываешься, а что именно внутри кокона происходит. И, собственно, я недавно узнал о том, что гусеница в коконе растворяется в питательный белковый бульон, в котором плавают имагинальные клетки, хранящие в себе инструкцию по сборке из супа уже в бабочку. Примечательно само по себе! Так еще и было исследование, что, оказывается, бабочки и мотыльки сохраняют память своего бытийствования гусеницей (их приучали ассоциировать определенный аромат с болью, пуская электрический разряд, а потом они и в бабочкином виде, без разряда тока, тоже боялись аромата). И, вот, думаешь, как удивительно — растворение в суп и радикальная пересборка сохраняют память...

Возможно, если конденсировать мысли Бодрийяра (и развить их в мысли об ИИ) в одну реплику, то получится нечто с прикрепленного скриншота игры Cruelty Squad. "Непристойность выжигает и истребляет свои объекты. Это взгляд со слишком близкой дистанции, вы видите, чего прежде никогда не видели, — ваш пол, как он функционирует: этого вы еще не видели так близко, да и вообще не видели — к счастью для вас. Все это слишком правдиво, слишком близко, чтобы быть правдой. Это-то и завораживает: избыток реальности, гиперреальность вещи. Так что если и сказывается в порнографии игра фантазии, то единственный фантазм здесь относится не к полу, но к реальности и ее абсорбции чем то совершенно иным — гиперреальностью. Вуайеризм порнографии — не сексуальный вуайеризм, но вуайеризм представления и его утраты, умопомрачительность утраты сцены и вторжения непристойного."

Почему символ сердца ❤️ так мало похож на настоящее сердце? Откуда он взялся? Две теории, согласно Википедии: 1. Такую форму образует соприкосновение голов лебедей, символа преданной любви. 2. Древние греки (а, может, и римляне) любили изгибы тел женщин, но преимущественно сзади, поэтому форма сердца — это отпечаток женских ягодиц на плоскости. Так что, видимо, либо любовь до конца жизни, либо задница.

Когда умеешь начинать статьи с замечательных историй и ироничных наблюдений:

Я нашел витгенштейнианский мем, идеальный для 283-284 п. ФИ. "Откуда приходит к нам уже само это представление, что существа, предметы способны что-то чувствовать? Разве оно не является результатом воспитания, научившего меня обращать внимание на свои собственные чувства, а затем переносить это представление на предметы вне меня? [...] Я не переношу свое представление на камни, растения и т. д. Разве нельзя было бы вообразить, что у меня ужасные боли и, пока они длятся, я обращаюсь в камень? Можно [...] — А если бы это происходило, то в каком смысле этот камень испытывал бы боль? В каком смысле это можно было бы сказать о камне? [...] А можно ли сказать о камне, что у него есть душа и она испытывает боль? Что общего у души, испытывающей боль, с камнем? Только о том, что ведет себя, как человек, можно сказать, что оно испытывает боль. [...] Посмотри на камень и представь себе, что у него есть ощущения! — Человек мысленно произносит: и как только могло прийти в голову приписывать ощущение той или иной вещи?"

Какой же день рождения все-таки хороший праздник. Вот, живешь, беспокоишься о всяком — как жить, что делать, чем заниматься, а кто я, а что я, куда я, что могу, что должен, мечешься туда-сюда, думаешь, а что вообще хорошего для мира сделал, собираешь бесконечное резюме, на бумаге или в голове, и всегда оно кажется недостаточным и куцым, хотя стараешься изо всех сил. Капля не то, что в море, а в чем-то беспредельном и бесконечном. По крайней мере, таков часто мой опыт. И все же, вместе с тем, уже кем-то являешься, в чью-то жизнь тесно вплетен, что-то, а иногда и многое, для других людей значишь. Это забывается. А в день рождения вспоминаешь вновь, вместе с поздравлениями. И радуешься. Радуешься, что другим радостно быть соучастниками с тобой в этой жизни. Радуешься, что на каком-то самом обычном, повседневном уровне, на котором и строится весь человеческий мир, делаешь жизнь друзей хоть немного лучше. Радуешься, что запускаешь процессы мысли и чувств не только в себе — существуешь, отражаешься, отскакиваешь, сталкиваешься, соединяешься, формируешь и формируешься, вместе с другими. В общем, всем сердцем люблю друзей, близких и далеких, давних и недавних, случайных и неслучайных. Люблю тех, кого знаю много и немного, кого видел давно и недавно, тех, кто это читает, и тех, кто это никогда не прочтет, тех, кто причинял радость, и тех, кто причинял боль. И всё между, и всё в переплетении. Ведь, хотя у меня есть своя собственная точка бытия, всё равно почти целиком, как лоскутное одеяло, я состою из ваших (или наших) слов и мыслей, ваших действий и событий — и мой мир тоже. У меня есть любимая цитата Арендт об этом, которую мысленно я перекидываю на дружбу: "Для людей реальность мира обеспечивается присутствием других — тем, что мир является всем; «ибо то, что является всем, мы называем Бытием», а всё, лишенное этого явления, приходит и исчезает, как сон, сокровенный и исключительно наш собственный, но лишённый реальности." Или в оригинале, чуть более мелодично, на английском: "To men the reality of the world is guaranteed by the presence of others, by its appearing to all; “for what appears to all, this we call Being,” and whatever lacks this appearance comes and passes away like a dream, intimately and exclusively our own but without reality." Даже неловко как-то всё это писать, но когда еще быть эмоциональным, патетическим и пафосным, как не в день рождения. Верно?

🌞 Друзья, рады объявить, что уже через неделю, 13 и 14 марта, состоится первая научная конференция молодых ученых «Философия, история идей и социальные науки: междисциплинарная перспектива»! Тематики секций этого года, с одной стороны, развивают уже привычные для академической программы нашего центра сюжеты (республиканская теория, интеллектуальная история и т. д.), а с другой — расширяют ее в сторону самых смелых и интересных (меж)дисциплинарных привязок (политическая теология, исследования насилия и т. д.). 📓 С полной программой конференции можно познакомиться по ссылке. 🏚 Где: Фирсовский зал (ауд. 201), Европейский университет ⏳ Когда: 11:00-19:30, 13 марта; 11:00-18:45, 14 марта. Мероприятие состоится очно. Для участия зарегистрируйтесь на Timepad.

И это еще не все! С коллегами организуем и такое мероприятие, оно уже завтра начинается. В общем, на любой вкус (почти)!

Всем привет! На связи Приемник. Наступила долгожданная весна, а это значит — пора загрузить свое расписание новыми академическими событиями. Рады объявить, что в марте начинаем серию семинаров о датафикации здоровья. «Жизнь и то, что (не) превращается в данные: здоровье, тело и возможности понять себя в цифрах и алгоритмах» 📲 Тема первой встречи — «Данные для пациентов или пациенты для данных: как создаются медицинские цифровые сервисы». Вместе с исследователями и представителями индустрии обсудим, каким образом цифровизация влияет на работу медицинских специалистов, как врачи и пациенты относятся к изменениям, на основе чего собираются данные и может ли пациент отказаться ими делиться. Мероприятие организовано исследователями ИММИ, центра STS, студентами и выпускниками ЕУСПб. В дискуссии примут участие приглашенные спикеры: Кирилл Гуржий (МЕДСИ), Евгений Паперный (Сбербанк) и Юрий Рыков (ИТМО, Health Data Science). ▪️18 марта в 18:30 ▪️Гагаринская, 6/1, Гагаринский зал ЕУСПб 🔔 Подробности и регистрация Иллюстрация сгенерирована с помощью нейросети с использованием исходных изображений Pexels, Freepik.

И снова к вопросу датафикации. С коллегами организуем вот такое мероприятие — приходите послушать! А еще посмотрите, какую прикольную обложку к мероприятию я сделал в фотошопе из стоковых фото и ИИ...

День — вроде внутренностей, выложенных наружу. Греешь руки над красным паром, гадаешь. День — упасть всей конструкцией, только фасад, в окна видно небо на Большой Зелениной. Что ни день, то день. День ото дня. Идешь-дышишь. Идешь-случаешься. Каждый день. День — не желать открываться. Совершать знакомый ритуал: "Здравствуйте, можно, пожалуйста...?" День — стать механическим другом. Целиковой системой автоматизации. Ненавижу технику. Что ни день, то симметрия вкусов. Что ни день, то обман ожиданий. Что за день? День — диалектическое шатание, дидактическое напряжение. Неустойчивость позы. День — зарождение личности как понятия с пространственным измерением глубины и поверхности Беззубый день. Несхваченный словом. Мне его жаль. Не каждый день такое не происходит. Будущеее — это ничтожество Ума Будущее — это шаг вперед-назад Не верить БУДУЩЕЕЕ — это сохраненки вконтакте Буду щее — это не верить Будущее — это ага А я думал сова In some sense — будущее это ge=ate things to come To pass Открытая рана О как О че О как Че выдумал У как У то А чего делать Я потратил свои деньги на акции рыб Купил почки и печень Ыждал будущего Бу! Испугался? Не бойся - пауки древнее деревьев, а грибы древнее пауков - а кто древнее их? - медузы "Фрау Штёр, желая ему счастливого пути, прослезилась, – это были легко льющиеся несоленые слезы человека необразованного"

Слово «смерть» он произносил особенно — очень выпукло и чувственно: смерть, как некоторые сластолюбцы — слово женщина. Тут у Андреева был великий талант: он умел бояться смерти, как никто. Бояться смерти — дело нелегкое; многие пробуют, но у них ничего не выходит; Андрееву оно удавалось отлично; тут было истинное его призвание: испытывать смертельный, отчаянный ужас. Этот ужас чувствуется во всех его книгах, и я думаю, что именно от этого ужаса он спасался, хватаясь за цветную фотографию, граммофоны, живопись. Ему нужно было хоть чем-нибудь загородиться от тошнотворных приливов отчаяния. В страшные послереволюционные годы (1907—1910), когда в России свирепствовала эпидемия самоубийств, Андреев против воли стал вождем и апостолом этих уходящих из жизни. Они чуяли в нем своего. Помню, он показывал мне целую коллекцию предсмертных записок, адресованных ему самоубийцами. Очевидно, у тех установился обычай: прежде чем покончить с собой, послать письмо Леониду Андрееву. Из воспоминаний Корнея Чуковского о Леониде Андрееве

На днях, вот, вышел мой текст про бюрократию и магию, о чем я уже писал раньше в канале, но тут в ином формате, с некоторыми добавлениями и убавлениями. Мелочь, а приятно... Вдруг, вам тоже будет интересно глянуть одним глазком... https://knife.media/kontrakt-s-dyavolom-idealnaya-burokratya/

И снова к рубрике — мои самые умные, красивые, талантливые друзья (которые иногда забывают о своей чудесности, но слава богу у них есть друзья, чтобы напоминать им об этом). Во-первых, Саша и Максим сшили в единое "аудиополотно" интереснейшее, многоголосое повествование к фестивалю Digital Rain. Приведу лучше слова самого Саши о результате их совместного усердного труда, потому что лучше не смогу сказать: [...] почти двухчасовой (и мне сложно найти точное определение) не предзаданный маршрут, аудиоколлаж, документальный подкаст — «Радио Штубниц», в котором рассказывается голосами непосредственных участников не столько история петербургского медиаискусства, сколько культурных явлений 80-х и 90-х годов, начиная от приезда Джона Кейджа, транзитом через сквоты, выставки, акции, перформансы, вечеринки, телепередачи, заканчивая в данной редакции (и да, будет еще обновление!) возникновением Радио Порт. Во-вторых, у Вани появился тг-канал о философии языка (моей любимой) и политической философии (тоже любимой). А Ваня — это человек, глубине и ловкости чьей мысли я не перестаю удивляться, у которого, нисколько не преувеличивая, я многому научился и за чьей мыслью мне всегда интересно следить. И, в-третьих, давно пора было также посоветовать тг-канал Марка (каюсь, что не сделал это раньше), пишущего о теории государства, политической онтологии, учредительной власти, антропологии государства и права, интеллектуальной истории. Каждый раз, когда я слышу фразу "теория права", мне становится страшно: что ничего не пойму и что будет скучно. Так вот, читая тексты Марка, мне становится только страшно интересно — а это, пожалуй, многое говорит о его умении рассказывать! А еще Марк некоторое время назад отреагировал на мой текст о притягательности бюрократии, указав на другую, не менее любопытную и важную, сторону вопроса, о которой я не особо задумывался. Вы можете, конечно, подумать, что я предвзят в своих рекомендациях. Во-первых, да, и что вы мне сделаете, я в другом городе? Во-вторых, именно потому что я люблю своих друзей, я способен не завидовать им (а просто радоваться за них; и это при нынешней экономике внимания!) и честнее (открытее, охотнее, глубже?) вступать во взаимодействие с их мыслями. Ну вот, спасибо за внимание!

Глубинный народ плацкарта Искусство – освобождение от диктата связности и обнаружение множества связей. Смерть – освобождение от диктата связности для вплетения в мир. Еду в метро. Нет. В поезде. Метр с кепкой, крепкий сантиметр, был мал, умер. Погубил хмель? Не помню, может, кхмер или химера. Как странно устроена человеческая голова – в ней все обретает очертания смысла или отрицается, изгноняется, становится зайцем и испаряется двойным агентом Кремля в подземелья Кремля, где только голая земля, где спрятаны самородки само-нарождающегося народа. Глубинный народ не может перейти Москву-реку вброд, его тянет на дно – оборачивается залежами ценных пород. Вставай, залежалый народ. Ты нужен – повысить показатели МРОТ. Поверхностный народ вымрет, умрет, без высоких показателей МРОТ. Статистика, логистика, беллетристика, мистика доступна лишь на духовно-земной глубине, на вечной жаре, превращающей древние угле-водо-народы в алмазы, а не наоборот. Поверхностный народ попросту унесет первым ветром, если не набить карманы деньгами, ботинки камнями, животы едой, головы бедой, чресла похотью, печки копотью. Носимый ветром – номад, кочевой. И что теперь делать с тобой, прикажешь? Да бог с тобой. Нужно думать головой – говорили люди друг другу веками. Но если так важна земля, почему бы не думать ступнями? О домах – думать животом. О небе как-нибудь потом. Там блуждают и блудят небесные тела, на тучу ложится тень крыла, творятся странные дела. Как бы то ни было, ничего ни было, выбило, выбыло, выбрало. Не поеду на раскопки, там копают в глубину, там копают в глубину, в глубине я пропаду. Не пойду гулять наружу, там ветра трясут страну, там ветра трясут страну, на ветрах я улечу. Пространство поезда, плацкарта, сглаживает социальные углы демографической карты, равняет комочки страны, кто был ничем и всем – сбросили уличные одежды и в уютных оболочках пижам мягко роняют идентичности, статусы, став попутчиками случая. Теперь они трепетно хотят внимания друг друга, радостно ласкают и гладят своих попутчиков разговорами о погоде и жизни. Холодно сегодня было, да? Да, а обещают, что еще холоднее будет. Да вы что? Ну, я прогнозам не сильно верю. А куда едете? И даже еда (по-е(з)да!), один из главных маркеров неравенства, в своей неприметной дешёвости (ду-шевности) близка как никогда; по индексу Джинни подобный разброс не вызывал бы вопросов. Артисты, поэты, повары, сварщики, философы, студенты, профессоры, медики, столяры, сборщики дронов, курьеры, безработные, инженеры, физики-ядерщики не сели бы в одном поле, но в одном вагоне – сели-встали, танец гравюры Вольгемута. С каким задором люди садятся в поезд! Еда дымится и растекается, предлагается, обещается, одежда сброшена, обнаженность достигнута. Еда и сон – интимные процессы спален и кухонь, желудков и тел, внутренних, приватных дел. Вакханалия плацкарта, возлежание, вёз-желание – сенатусконсульт молчит. Осознание конечности пути придает сил идти. Локомотив Истории, конец Истории, начало историй, шаг назад, шаг вперед. Дети сущие в вагонах трясущихся. На остановках вываливаются дружной гурьбой покурить, на станцию, озорно озираясь. Танец. Внутри мы вне классов, вне времени, дети-старики и старики-дети, на время, указанное в билете. Ахрония, охрения, охра. Глубинный народ всех вкусов и видов в вечной поездке в плацкарте, запрятан на полке, только ноги торчат, протертые пятки. Китеж-град – это снаряд на рельсах, вагонный наряд. А поутру они неизбежно проснулись, не простудились, не замарались, называли вещи своими именами, сеяли доброе, разумное, вечное. Мы разойдемся всем вагоном, не узнав имён друг друга. Мы будем молчать о том, что пережили и узнали. Встречаясь в городе, мы будем делать вид, что не узнаём и не помним. На вопрос, как доехали, мы будем отвечать: да нормально… Не спрашивайте нас, мы так устали, мы ничего не знаем. Мы не искали ничего серьезного и не нашли ничего серьезного. Как ярок день, не нашедший места в уме!

Заброшу через два дня pinned «Вооооообщем. Я решил завести второй канал, сконцентрированный на теме боли. Как-то мне так проще пишется — вот, собственно, объяснение и пояснение прикрепляю (всегда нужно оправдаться...). И даже внутри начало текстовых полотен. И немного Витгенштейна. Глядишь…»

Сегодняшнее реко прислал Митя Никитин, магистр философии, сейчас исследующий тему боли (о чем подробно пишет здесь). Начало ХХ века пестрит экспериментальными проектами и радикальными личностями — возникновение принципиального иного мира казалось не просто возможностью, а даже неизбежностью на фоне множественных социальных, политических, научных и технических кризисов и прорывов. Очерчивающаяся картина мира переставала укладываться в рамки прежде прилично-рационального мышления, безумцы и мистики заполонили сцену истории. За годы, иногда даже месяцы, словно проходили столетия. Вообще, об этом периоде рассказано много (и еще больше предстоит рассказать), он обладает особой притягательностью не только за счет протекающих сложных и многогранных процессов, но и за счет повествований о (почти неправдоподобно) увлекательных жизнях и идеях отдельных людей. И я рекомендую прочитать текст как раз о такой личности, в чьей жизни, движениях и мыслях, ярко запечатлены перипетии и турбулентность рассвета ХХ века — это жизнь итальянского поэта, прозаика и драматурга Габриэле Д’Аннунцио. О его судьбе самым увлекательным образом написал тоже поэт, но еще переводчик, литературный критик и автор песен группы «Наутилус Помпилиус», Илья Кормильцев — в статье «Три жизни Габриеле Д’Аннунцио». Возможно, лучше всего про поэта может рассказать только поэт! Небольшой тизер, чем интересна жизнь итальянского франта, буквально отрывками и вспышками: величайшее влияние его фигуры и произведений на творцов того времени; провозглашение независимой «республики красоты» и свободы в рамках одного захваченного города; проект конституции, написанный в стихах; сложные отношения поэта с набирающим власть Муссолини. Человек, чьей жизни хватило бы на три жизни. | ссылка на статью |