Versia

UX-исследования и персонализация в mHealth Вновь приглашаю вас на два мероприятия, в которых я буду участвовать в ближайшие дни. Одно из них состоится уже сегодня!   Исследовательская культура в UXR Сегодня в 19:00 поговорим с Андреем Морозовым о мэтче между академическим и бизнесовым подходами к исследованию, о разных дискурсах заказчика и исполнителя, о необходимости в демократизации исследований и т.д.   Человек, пользователь, пациент: как понять себя в цифрах и алгоритмах? В следующую среду (03.06) в 18:00 мы завершим серию дискуссий о датафикации здоровья. В этот раз речь пойдет непосредственно о пациентах-пользователях – как они воспринимают заботу о здоровье в эпоху quantified self. Встреча состоится как обычно в Европейском университете в Санкт-Петербурге.

Когда медицинские интерфейсы вредят здоровью MedTech — одна из непопулярных сфер при обсуждении пользовательского опыта и продуктового дизайна. Еще менее популярной темой являются сервисы, которые предназначены для врачей, а не для пациентов. Такой дисбаланс может быть связан с предубеждением, что врачи считаются не «обывателями», а экспертами — якобы они уж точно разберутся со сложными функционалами. Но это далеко не всегда соответствует действительности. В 2005 году в «Журнале американской медицинской ассоциации» (JAMA) была опубликована статья о том, как используются системы ввода врачебных назначений в больницах (CPOE). Авторы обнаружили 22 затруднения в интерфейсах, из-за которых пациенты могли получать некорректную дозировку препаратов. Почти во всех примерах были вполне понятные сценарии вроде изменения дозировки препаратов. Иногда врач вводил обновленное значение, однако не отменял предыдущее. Как итог, пациент получал суммарное. Если предположить, что дозировку хотели снизить, а в итоге получилось ее увеличить — ситуация становится критичной. С одной стороны, врач мог забыть, что нужно отменить предыдущее назначение — и тогда все вопросы к нему. С другой стороны, шаг с отменой старой дозировки просто неочевиден в интерфейсе сервиса — ведь в реальной жизни это происходит на автомате. Но вообще я не читал этот текст. Зато его прочитал Якоб Нильсен. Это имя хорошо известно каждому, кто погружался в проектирование цифровых сервисов — он разработал эвристики, которые находятся на подкорке каждого продуктового дизайнера. В своем обзоре на эту статью Нильсен с одной стороны хвалит авторов за то, что они развивают тему юзабилити в области медицины, где основная прагматика — это безопасность для здоровья пользователя. С другой стороны он оставляет на эту статью довольно ироничную рецензию. Нильсен обращает внимание на то, что авторы использовали не совсем корректную для поставленного вопроса методологию. При изучении пользовательского опыта принято разводить реальное поведение и отношение — по данным они могут сильно отличаться. Авторы же проводили опрос среди врачей и других сотрудников больниц, что могло сильно снизить критичность описываемых проблем в результатах исследования. Это связано с тем, что в своей работе информанты могли просто не замечать ошибки или не помнить о том, что происходило в интерфейсе две недели назад. Нильсен был огорчен тем, что к нулевым годам исследователями пользовательского опыта было разработано уже много методов, моделей, инструментов и эвристик. Однако авторы (будучи в основном представителями медицинских специальностей) их проигнорировали. Более того, сами проблемы, о которых говорят авторы, уже тогда считались типичными ошибками продуктового дизайна. Однако этот массив знаний просто не был учтен при проектировании сервисов. Именно этому Нильсен посвятил вторую половину своего обзора. Он тоже был в двух шагах от того, чтобы не прочитать эту статью — просто потому, что ее было тяжело найти. Нильсен увидел новость об исследовании в выпуске The New York Times, в котором были довольно ограниченные метаданные статьи. На сайте университета поиск вовсе не увенчался успехом, да еще и сопровождался удручающими для Нильсена решениями в плане дизайна. Статью удалось найти на сайте журнала JAMA, который тоже не был лишен странных решений. Однако благодаря логичной навигации этот сайт справился с решением задачи пользователя — найти статью. Так или иначе, у Нильсена остался осадок относительно университетских сайтов, которые часто организованы без ориентации на пользователя. Он предполагает, что это может быть одной из причин, почему академические области изолированы, и между специалистами из разных сфер не происходит обмен знаниями. А статье в JAMA не хватило именно ориентации на достижения исследователей из смежных областей.

Забота врача и данные о здоровье Приглашаю вас на два апрельских мероприятия, где я выступаю как спикер или участвую в роли со-организатора: Почему врачи подстраиваются под пациентов с астмой и их технологии? 18 апреля в 10:00 Москва, Пространство «Благосфера» (нужна регистрация) На этих «Векторах» я появлюсь на секции «Желаем крепкого здоровья», где расскажу о своем исследовании практик обращения с технологиями при терапии бронхиальной астмы. Основной тейк: забота – это не только этическое требование, которое развивается в научной дискуссии последних десятилетий. Забота – это еще и клиническая необходимость, без которой иногда невозможно диагностировать болезнь и принимать решения о корректировке терапии. Как создаются и используются данные о здоровье? 24 апреля в 18:30 Санкт-Петербург, Европейский университет (нужна регистрация) В Европейском университете продолжается наш цикл дискуссий о датафикации здоровья. В этот раз мы с приглашёнными исследователями и медицинскими специалистами попробуем разобраться, как формируется представление о здоровье на основе медицинской статистики, как устроены сбор, хранение, использование медицинских данных разными группами акторов и как эти данные становятся доступными для врачей и пациентов.

Цифровое здоровье без медицинских приложений В журнале «Социология власти» вышла моя рецензия на сборник этнографий ASSA «An Anthropological Approach to mHealth». Как я уже отмечал ранее, антропологи из UCL сначала хотели изучить то, как в разных уголках мира люди пользуются приложениями для заботы о своем здоровье. Однако по итогу им пришлось изучать то, как и почему люди ими не пользуются. В тексте я рассматриваю несколько сюжетов, которые объясняют, почему медицинские приложения зачастую не находят свою аудиторию или получают от нее негативный фидбек. Чаще всего это происходит в связи с тем, что разработчики и промоутеры в духе технодетерминизма пренебрегают культурными контекстами, в которых живут целевые пользователи. Тут отсылаю к примеру с клиникой в Камеруне, которая, руководствуясь благими намерениями улучшить заботу о близких, вместо этого разрушала внутрисемейные эмоциональные связи. Разумеется, такая участь грозит не всем mHealth приложениям. Далее я разбираю те случаи, когда в духе социального консерватизма приложения смогли выжить из-за того, что они адаптировались к существующим практикам: как аналоговым, так и цифровым. Примерами таких проектов стали телемедицинский сервис в Китае и «Паспорт здоровья» в Японии. По большей части антропологи смотрят не столько на специализированные медицинские сервисы, сколько на то, как пользователи заботятся о своем здоровье в более привычных приложениях далее. Среди примеров: координация пациентов по системе здравоохранения в Чили через один из запрещенных у нас мессенджеров, чат в другой запрещенной соцсети с обсуждением питания в Японии, а также геймифицированная викторина по питанию в Тринидаде и Тобаго. В завершении рецензии я отмечаю несколько ограничений такой цифровой антропологии по сравнению с UX и STS. В общем, прочитать мой текст можно здесь, а статьи со всем выпуском «Социологии власти» о парадоксах заботы — здесь. Желаю приятного чтения!

Датафикация здоровья и автоэтнография Зову вас на два мероприятия, которые мы организуем в марте «Данные для пациентов или пациенты для данных: как создаются медицинские цифровые сервисы» 18 марта (ср) 18:30 Гагаринский зал ЕУ СПб Мы в Европейском организуем цикл мероприятий о цифровизации медицины и датафикации здоровья. Первая встреча пройдет уже в следующую среду. В числе спикеров – Евгений Паперный (Сбер), Кирилл Гуржий (Медси Диджитал) и Юрий Рыков (ИТМО). Подробности и регистрация здесь «Автоэтнография: как говорить о том, что не помещается в правила?» 31 марта (вт) 18:00 Открытая гостиная Лермонтовки Параллельно с конференцией «Актуальные правила гуманитарных наук» DH-центр ИТМО проводит серию мероприятий «Правильно — по правилам». В последний день марта мы расскажем о том, что происходит, когда социальные исследователи перестают скрывать «искажения» в знании: аффекты, идеологические предубеждения, корысть и другие черты – черты, которые присущи исследователям как и всем людям. Анонс, вероятно, появится позже

Две лекции в начале недели «Игры нам не принадлежат» 10 ноября (пн) 19:00 Музей советских игровых автоматов Когда мы покупаем видеоигру, мы считаем ее своей. Однако в последнее время разработчики нередко закрывают доступ к играм, перестают обслуживать их, отключают сервера. Возникает вопрос: что значит «владеть» игрой сегодня? И кто решает, когда игра должна умереть? В понедельник будем обсуждать социологию игрушек и инициативу Stop Killing Games. «Антропология здоровья в цифре» 11 ноября (вт) 19:00 Библиотека имени Маяковского Мобильные приложения в области здравоохранения обычно стремятся к благой цели. Но нередко они приводят к плачевным последствиям для своих же пользователей — разрывают семейные связи, усугубляют неравенство и так далее. Во вторник я расскажу об этнографических исследованиях, которые показывают значимость культурного аспекта пользователей в разработке приложений.

Запоздавший анонс! Завтра буду спикером на BiasConf — московской конференции о философско‑методологических основах исследований в бизнесе. Приходите!

Развернутый текст Год назад, тем чудным летом, мы с Митей, Викой и Ариной ездили на антропологическую школу сбор—ка. Почти год назад, осенью, мы написали текст для сбор—ника по итогам этой школы. Так получилось, что его публикация затянулась. Но неделю назад, этим летом, зин наконец-то вышел в свет. И это не раздраженное «наконец-то». Этим словом я обращаю внимание на время — время, в котором живет текст. Текст живет даже тогда, когда его нет — написанный несколько месяцев назад, он лежит невидимый, еще не опубликованный, но уже забытый в безнадежном ожидании релиза. Это та неотъемлемая часть академической жизни, о которой не говорил только ленивый. Ты заканчиваешь статью и подаешь ее в редакцию. Но до публикации тебя ждет столько правок и молчания, что ты начинаешь ненавидеть свой же текст. Ты теряешь то неумолимое желание поделиться чем-то, что так сильно увлекало во время написания. Но это не конец — свой текст можно полюбить заново. У меня так и было. Когда после нескольких месяцев отречения и погружения в другую жизнь мы вновь вернулись к нему для финальной вычитки. Теперь эта статья окружена новым контекстом, новыми мыслями и новыми эмоциями. Год назад во время написания текста я рисовал себе анонс в версии, в котором говорил бы именно о содержании нашего исследования. Об автоэтнографии, о фреймах, о религии, об STS головного мозга (вы это заметите в статье), о сигаретах. Но сейчас я не хочу об этом говорить. Во-первых, я уже забыл и не переживаю те эмоции, которыми хотел бы поделиться. Во-вторых, в нашем тексте и так много слов о нем самом. Мы пролили на текст свои сомнения и противоречия, но не стали ничего вытирать, оставив на бумаге водяные разводы. И в-третьих, сейчас для меня это текст о другом — об опыте коллективного письма. Об опыте завораживающей и отчаянной беспорядочности. Почему беспорядочности? Потому что нас трое. У каждого свой порядок написания текстов, свои привычки, своя культура, свои триггеры, свои акценты. Если и в одиночку трудно создать единый текст, то стоит ли говорить о том, что происходит между тремя клавиатурами. Почему отчаянной? Потому что мы оставляли много правок и вопросов к фрагментам друг друга. Но в какой-то момент мы опустили руки, решили не прятать всю ту инфраструктуру, которая обычно теряется в финальном тексте. Она осталась такой же, какой была в гугл-доке. Развернутый текст — это не подробный текст, а тот который не свернут [у меня в голове эта игра слов звучала прикольнее]. И само отчаяние — это не принятие поражения. Это принятие чего-то, что мы хотели показать содержанием текста, но это что-то неожиданно пролилось и на его форму. Почему завораживающей? Потому что в этом процессе я еще глубже увидел, как думают, как смотрят, как пишут и как беспокоятся мои друзья. Я читал фрагменты Мити и осознавал, что мне не достичь такого мастерства слова — хотя раньше я бы так легко это не признал, мое эго подталкивало бы практиковаться, догонять и обгонять. А сейчас это не нужно — пропадает зависть и соперничество, остается только восхищение другим, который находится рядом. Ищите наш текст на последних страницах зина.

Вторая жизнь игрового автомата Мой преподавательский опыт начался два года назад с кураторства над исследовательской группой. Тогда мы со студентами DH-центра изучали опыт посетителей петербургского Музея советских игровых автоматов. Для тех, кто еще там не был: это один из тех музеев, который на волне «диснеефикации» допускает взаимодействие посетителей с экспонатами. Ты вставляешь монетки по 15 копеек в автомат и играешь в морской бой, баскетбол и охоту, получая дофамин от того только, что кнопка советской машины наконец-то прожалась. В чем была проблема для исследования? К тому моменту, на музей нередко оставляли негативные отзывы с посылом «Не все автоматы работают! Не во всё получилось поиграть!». Кажется, что неработающий экспонат — это не то, в чем можно было бы обвинить музей в классическом понимании этого слова. Мы выдвинули очевидную гипотезу: люди фреймируют это пространство не как музей, а как парк аттракционов — отсюда и допустимость подобных отзывов. Проверять гипотезу лишь через опрос или интервью было бы неинтересно и малоинформативно. Раз уж заговорили о фреймах, то и смотреть мы решили на практики. Пытались ли посетители вообще взаимодействовать с не-работающими автоматами? Нет. Почему? Потому что их отталкивали таблички «Автомат не работает». Посетители говорили: «Если написано не работает, значит его нельзя трогать — не буду же я что-то нажимать и доламывать». Если мы находимся во фрейме музея, то когда автомат не работает, он все еще остается экспонатом. Он хранит историю, которую можно изучить через индивидуальные потертости и поломки, или через правила игры, в которую когда-то можно было поиграть на этом автомате. Но если мы находимся во фрейме парка аттракционов, то этот опыт пропадает — автомат перестает быть экспонатом, он становится сломанной игрушкой, которую лучше лишний раз не трогать. Что из этого следует? В музее не хватает, собственно, музейного фрейма, который теперь нужно восполнить. Во-первых, появилась необходимость пересмотреть риторику табличек — которая покажет, что если автомат не работает, то это не значит, что к нему запрещено подходить. Во-вторых, стоило подчеркнуть культурно-образовательную функцию пространства. Например, рассказать об экспедициях, в которых сотрудники музея находили автоматы и запчасти в разных уголках страны. Рассказать о том, почему эти автоматы сейчас не работают — что они могли, и в какой среде они это могли. Этим и занялась исследовательская группа: разработкой цифрового маршрута, который стимулирует посетителей взаимодействовать с неработающими автоматами. И я не зря упомянул среду, в которой находятся экспонаты. Как игровые автоматы трансформировали музей в развлекательное пространство, так и пространство трансформировало их в ответ: технически и символически. Например, на техническом уровне из них могут извлекаться газовые баллоны согласно современным требованиям безопасности. На семиотическом: то автомат становится неприкасаемым экспонатом, то сценой для экскурсовода — постоянно меняя свою роль. В акторно-сетевой логике это уже совсем не те автоматы, которые стояли в советском союзе на вокзалах, в кинотеатрах, магазинах и парках культуры. А это значит, что мы не можем поставить знак равно между опытом посетителя музея и опытом того, кто играл в автоматы десятки лет назад — если кому-то хотелось, конечно.

Природа или стереотип Когда сторонники сексизма защищают гендерные различия, они нередко обращаются к биологии и другим наукам. Якобы можно бесконечно говорить об изменчивости социальных ролей, но с природой человека мы спорить не можем. В ответ на это современная философия — в лице той же Донны Харауэй — предложила множество подходов, которые снимают границы между социальным и материальным. Телесное и дискурсивное, говорят они, неотрывно взаимодействуют и пересобирают друг друга. Но иногда можно обойтись без сложных концептуальных переводов и говорить на том же языке, на котором мы говорили и раньше. Обратимся к изначальному тезису. Предполагается, что сначала наука находит подтверждение различий: грубо говоря, о том, что женщины слабые, а мужчины сильные. Затем мы обосновываем свои ролевые модели этими научными фактами. Социальное и культурное следует за биологическим — не наоборот. Однако в STS и антропологии медицины есть пара увлекательных работ, которые говорят, что эту последовательность можно повернуть вспять. В этом рассуждении мы останемся на базовом заходе Мишеля Фуко о том, что наука — это не только институт объективности. Это еще и одна из ветвей власти, которая указывает на то, чтó мы можем называть нормальным, а что не можем. В 1991 году Эмили Мартин изучила ряд пособий по биологии на тему оплодотворения. После этого она сделала вывод, что культурные стереотипы заранее вложены в научные языки описания. Так, яйцеклетка представляется как нечто менее значимое, слабое и пассивное по сравнению со сперматозоидом. С момента рождения человека она начинает стареть и отмирать, а менструация подается как попытка починить ошибку системы — в это же время сперматозоид каждый день воспроизводится миллионами. Яйцеклетка ведет себя феминно: она просто ждет своего принца на белом коне (да, это я сейчас так сперму назвал). Сперматозоид же ведет себя маскулинно: он героически стремится вперед, соперничает со своими конкурентами. — Я обгоню вас всех и стану величайшим ученым! — Чел, нас нанесли вместо термопасты в сервисном центре… Казалось бы, что тут возразить? Природа сделала половые клетки именно такими — ничего не поделаешь. Однако Мартин обращается к ряду исследований, которые говорят об обратном: сперматозоиды двигаются не так прямо, напролом, целеустремленно — наоборот, они двигаются тупо и беспорядочно. Яйцеклетка же с помощью химических элементов помогает сперматозоидам до них добраться — она активна и значима. Но имеют ли такие исследования успех? Не всегда. Еще в 91 году им было трудно преодолеть доминирующую риторику в науке. Как дела обстоят сейчас, я не проверял. Подобным же образом последовательность аргументов меняется и в области технологий. В 2003 году Эллен Ван Оост также обратила внимание, что производители вкладывают культурные стереотипы в свои разработки. До середины ХХ века электробритвы не делились на мужские и женские — вроде унисекс, но на самом деле просто для мужчин. Потом Philips все же сделали две разных ветки: Philishave для мужчин и Ladyshave для женщин. Сначала различия заключались только в цветах и формах: металлический корпус с грубыми углами для мужчин и розовый пластиковый корпус с гладкими формами для женщин. Но затем производители начали усложнять свои стратегии продвижения. Компетенции в технологиях до сих пор больше соотносятся с символом маскулинности, нежели феминности или унисекса — якобы женщинам технологии неинтересны или вовсе не по зубам. Поэтому в Philishave механизмы выпячиваются: корпус можно открыть, разобрать и починить самостоятельно, а со временем на нем появляются интерфейсы. Ladyshave в свою очередь максимально скрывают технологическое: вместо винтиков механизм защелкивания, который не позволяет вскрывать корпус, а парфюм прячет запах машинного масла — наконец, в течение нескольких десятилетий они даже продавались не как электроприбор, а как предмет косметики. [У меня закончились символы, выводы сделаете сами]

Протоколы и архетипы В мае снова появлюсь в петербургском Музее игровых автоматов на двух мероприятиях: — Первое произойдет уже послезавтра — 11.05 в 19:00. Это будет дискуссия в рамках майского цикла встреч «Исследования игр и игры для исследований», который мы реализуем с коллегами из DH-центра ИТМО. — Еще две лекции мы с Митей прочитаем 17.05 на Ночи музеев в 20:00 и 01:00. Будем рассказывать об архетипах в видеоиграх.

Материал лекции [мам, не читай этот пост] В первый день весны выступал на московской выставке «Баночка красивее меня». Там я в вновь говорил, что наука не только описывает реальность, но и создаёт [задействует, воспроизводит] реальность в этих описаниях. В этот раз лейтмотивом была реальность наших с вами тел. Лекция показалась мне классной. Во-первых, хорошо сложился необкатанный материал — о сперматозоидах, электробритвах и бронхолитиках. Во-вторых, пришло много друзей и знакомых, чего я не предполагал. В-третьих, что стало наиболее значимым — мне наконец-то позволили материться на лекции! Знаю, что не всем это близко, но для меня в роли спикера мат сглаживает переключение фреймов. Когда у лекции строгие требования, я рассказываю менее интересно — сдерживаю интонацию (а за это мне часто предъявляли), жестикуляцию, свою же эмоциональную вовлечённость в материал. В этот раз я говорил так, как говорю обычно с друзьями. Не избегая мемов, которые, как уж сложилось в русской культуре, содержат нецензурные выражения (даже это словосочетание говорить смешно). Да и в период интенсивной раздражительности, усталости и грусти мат позволяет балансировать происходящее внутри и снаружи меня. [знаю, что здесь есть как другие спикеры, так и заядлые слушатели лекций. интересно узнать ваше мнение и опыт по поводу таких форматов] Вообще этот «пик» пришелся на момент, когда доля моего присутствия в академии уменьшается — я всё-таки продался бизнесу, сменил ежеминутное фланерство по царству мысли на фиксированный график. Но отсюда точно не пропадаю: намерен в ближайших постах рассказать пару интересных кейсов, о которых говорил на лекции. А также постараюсь вываливать сюда рефлексию о столкновении академического бэка и опыта в индустрии.

Тела и ошибки: пара анонсов «Баночка красивее меня» С 23 февраля по 6 марта в Москве проводится выставка, кураторы и художники которой проблематизируют переплетение власти и знания в восприятии человеческого тела. В первый день марта (в 19:00) я прочитаю там лекцию «Scientia sexualis: как науки и технологию создают наше тело?». Приходите! Все подробности будут здесь. «Актуальные ошибки гуманитарных наук» С 27 по 29 марта DH-центр ИТМО проводит свою вторую конференцию, в рамках которой эксперты сосредоточатся на роли ошибок в исследованиях, науках и проектах. Отличный повод обсудить ваш прежний опыт совершения ошибок и дальнейшие «перспективы» их совершения на метафоре идолов Бэкона. Заявки на участие принимаются до 25 февраля — поторопитесь! «Векторы» Ну и нельзя забывать про фестиваль современных социальных наук в России — шанинскую конференцию, которая в этом году пройдет с 10 до 13 апреля. Секции одна интереснее другой — выступлю на «Экспериментах» (в этот раз не экскрементах) . Прием заявок продлится до 28 февраля.

Распаковка технологических контекстов На канале у Алексея Соловьёва «Философ распаковывает контексты» вышел наш разговор про базу базовую в социальных исследованиях науки и техники (STS). Замечаю, что в популярном жанре нередко рассказываю одно и то же — большая часть тезисов и кейсов из разговора скорее всего будет вам уже хорошо известна. В моменте приходится делать выбор: углубиться в конкретную тему, пробежаться по ее верхам или проигнорировать — в итоге, пока думаешь, не выходит ни то, ни другое. Собой недоволен, а Алексею большое спасибо за приглашение и классное ведение разговора!

Бурдье и его поле Пьер Бурдье несомненно является классиком современной социологии, но не классиком социальных исследований науки и техники (STS). В 2011 году вышел спецвыпуск журнала Minerva под заголовком «Pierre Bourdieu and Science and Technology Studies». Его составители — М. Альбер и Д. Клейнман — стремятся восстановить справедливость и обосновать, что игнорирование Бурдье в STS не совсем справедливо (было бы забавно, если бы они это положение дел объяснили именно в логике полей и капиталов). Авторы отмечают, что ключевые стс-ники просто долгое время не придавали значение власти и социальной ответственности. Со временем эти темы стали неотъемлемыми для STS. Но даже тогда исследователи скорее ориентировались на микро-социологические подходы (вроде символического интеракционизма и этнометодологии), нежели на макро-Бурдье. Микро-подходы смотрели на то, как интересы акторов и контроверзы появляются, переписываются и закрываются в непосредственных взаимодействиях. Альбер и Клейнман же полагают, что у таких взаимодействий всегда есть внешние структурные предпосылки — неравенства и распределения власти, — которые предшествуют выходу акторов на сцену. Эти акторы в свою очередь ориентируют свои действия на правила игры, которые имеет место в каждом социальном поле. Здесь можно возразить, что избавление от влияния внешних структур — да и вообще различения между микро и макро — было осознанным шагом и даже достижением стс-ников. Все же это слишком простой и малосодержательный троп, и не зря Д. Блур соотносил его со «слабой программой». Остаётся некоторый скепсис в отношении выпуска, поскольку желание вернуть внешнее влияние как ключевую объяснительную модель откатывает нас к до-стсной социологии науки — когда исследователи по канонам Р. Мертона обращались только к форме научного знания, а не к его содержанию. Но при этом всем есть вероятность, что мы и сами чрезмерно упрощаем классика французской социологии. Так, Ш. Камик замечает, что есть два Бурдье. Первый —собственно и есть тот, о ком мы сейчас говорим — захайпился на теоретических текстах с ограниченным потенциалом для STS. А второй — это Бурдье, которого мы едва знаем по его эмпирическим работам. Именно последний, по мнению Камика, может иметь аналитическую значимость для исследований науки и технологий. Так какой же Бурдье на самом деле? Мой коллега, социолог и историк Андрей Герасимов, который ведёт канал «Структура наносит ответный удар», запустил курс «Пьер Бурдье и его поле». Он рассказывает, что структуры в социологии по сей день актуальны и применимы. Один из ключевых заходов: разбор первоисточников Бурдье, которые мало кто читает (я и сам, честно говоря, прочитал не больше трёх его текстов). Записаться можно до 31 января. Чекайте, у Андрея очень качественные курсы!

Аналитическая гигиена В одном из своих предыдущих исследований мне довелось в течение года наблюдать за информанткой, которая отличалась поразительной тягой к упорядочиванию и архивированию своего здоровья и повседневной жизни в целом. Этим человеком была моя однокурсница (хоть социологам так делать не рекомендуется) и коллега Лена, с которой мы прошли огонь и воду в магистратуре Европейского по социальным исследованиям науки и технологий (STS). Лена ведет канал «какая-то библиотека», в котором под занавес прошлого года опубликовала обновляемое издание своей книги «Кабинетные исследования». Этот текст был рожден благодаря сочетанию разных академических бэкграундов — библиотечного и социологического — с большим опытом аналитики в индустрии. Я часто придираюсь к работам своих студентов, когда в программе исследования они пишут «провести интервью» или «провести кабинетное исследование» (desk research). Очевидно, подобная формулировка не является задачей — разве что этапом с использованием метода, или инструмента — пока не указано, для достижения какого результата это делается. Наконец, подобная не-рефлексивная формулировка представляет этапы исследования как самоцель – особенно от этого страдают литературный обзор и деск ресерч (которые не одно и то же). Так вот в своей книге Лена раскрывает этот черный ящик самоочевидности кабинетного исследования и множества цифровых инструментов, используемых в этом процессе. Desk research — это не big data, а предварительный сбор и анализ вторичных данных, в рамках которого можно реализовывать реферирование источников по какой-то проблеме, метаобзор, трендвотчинг, систематический обзор, наукометрическое исследование. Казалось бы, в последние годы мы стали как никогда близки к тому, что возможности семантического поиска с использованием ИИ сведут к нулю те навыки, о которых говорит автор книги. Однако черные ящики этих AI-based инструментов как раз в том, что мы не всегда знаем, какие алгоритмы, решения, ограничения данные привели к тем или иным результатам. Лена делится своим майндсетом и полезными привычками аналитической гигиены. С ее помощью ИИ становится не заменой человека, а помощником, который может действовать без потери качества при ответственном подходе исследователя.

Шаман без шизы Вернемся к предыдущему посту о ярлыках шизофрении в психбольницах. С одной стороны, такое влияние социо-культурной среды можно было бы соотнести с релятивизмом, который предполагает, что один и тот же феномен реальности (например, органическая сущность шизофрении) может по-разному артикулироваться в разных обществах, но при этом в действительности оставаться единым. С другой стороны, как предполагают антропологи во главе с Таней Лурман, отличающиеся культурные среды могут не только по-разному описывать, но и формировать/изменять эти около-органические сущности — в частности, психику человека. Они обращаются к старому антропологическому вопросу: а не являются ли шаманы в индигенных сообществах теми, кого в западных сообществах просто назвали бы шизофрениками? В результате общения с ганскими шаманами окомфо исследователи замечают, что включение потенциально шизофренических проявлений в иную логику (не девиантного поведения, а религиозного) может смягчать проявления психического расстройства. Иными словами, речь идет не просто о другом описании, которое оставляет сам феномен реальности неизменным, а о пересборке феномена вместе со средой, в которую он помещается. Согласно предположению, смягчение симптомов шизофрении в религиозном фрейме происходит за счет шаманского обучения, в процессе которого голоса в голове человека становятся различимыми между собой и фильтруемыми в категориях их позитивности/негативности — боги/злые духи. Без такого обучения голоса остаются необъяснимыми, то есть не встроенными в какую-либо систему интерпретации, и оттого вызывающими психотические реакции. Последнее случается с теми, кто сопротивляется «призыву бога» (первому появлению этих голосов) — они не вырабатывают спасительные структуры и по привычному для нас сценарию клеймятся безумцами, которым прямая дорога в психиатрическое отделение. Само собой, в таком случае трудно определить, проявляются ли у этих шаманов такие же шизофренические процессы, как те, которые диагностируются в западных сообществах — и авторы признают, что объективного маркера психоза нет. Более того, подобные системы интерпретации смахивают на психоаналитические заходы Леви-Стросса относительно колдунов и их целительских способностей. Не говорю, плохо это или нет, потому что пока их не понимаю — но из-за моих поверхностных предубеждений зубы скрипят.

Де-персонализация отношений Еще в тридцатые годы XX века Рут Бенедикт обозначила, что представление о нормальном поведении не универсально. То, что в одной культурной среде считается девиантным, в другой среде может вполне спокойно вписываться в диапазон приемлемых действий. Спустя сорок лет американский психолог Дэвид Розенхан — разумеется, не первый — проверяет этот тезис в контексте вопроса о невменяемости. Его интересует, где локализуются характеристики, приводящие к диагнозу: в самом человеке или в его окружающей среде? Подослав несколько псевдо-пациентов в психобольницы, он обнаружил, что подобные учреждения создают среду, в которой любого рода поведение становится открытым для пере-интерпретации. Предварительный диагноз — особенно такой заметный и значимый как шизофрения — действует как сильнейший ярлык: с ним начинает связываться то поведение индивида, которое ранее интерпретировалось иначе. Например, сами псевдо-пациенты, оказавшись в психиатрическом отделении, сначала боялись прилюдно записывать свои наблюдения, чтобы не раскрыть свою исследовательскую позицию. Но как выяснилось позже, санитары просто соотнесли такое поведение — регулярное занятие письмом — с патологическим, характерным для некоторых проявлений шизофрении. То же самое происходит и в отношении настоящих пациентов: персонал сразу соотносит вспышки любого психотического поведения с уже имеющимся диагнозом (якобы такое поведение от них и ожидается), а не с другими бытовыми причинами, включая пренебрежительное общение самих сотрудников с их подопечными. Это пренебрежительное общение отражает де-персонализацию, которая следует за навешиванием ярлыков. Врачи и санитары лишь изредка поддерживают зрительный или вербальный контакт с пациентами (в т.ч. с pseudo ones). Сотрудники редко выходят из кабинетов, а если выходят, то ведут себя при пациентах так, будто последних рядом нет: обсуждают подопечных, поправляют нижнее белье — то есть сами размывают понятие нормальности. Казалось бы, наблюдение и коммуникация — это те процессы, в которых пациенты должны убедить эксперта в том, что они вменяемы. Но эти процессы исключены вероятно потому, что диагноз уже поставлен — ведь уже и так все понятно. Да, это уже привычное всем свидетельство самоисполняющегося пророчества. Однако при прочтении меня зацепило не менее банальное стремление к упрощениям, которое становится основным механизмом этого исполнения. В конце лета я поделился некоторыми переживаниями — в частности, о расставании. Сейчас я в отношениях, у меня все чудесно. Однако не все смотрят на это таким же образом — скорое вступление в отношения после разрыва предыдущих вызывает непреодолимое желание клеить разные ярлыки. Среди своего окружения я несколько раз встречал мнение вроде: «Не слишком ли быстро? Не используешь ли ты одного человека, чтобы закрыть переживания о другом?». Мне показалось, что такой дискурс мог развиться в контексте еще одной банальности этого текста — терапевтического поворота. В его процессе психологическая терминология стала неотъемлемой частью нашей повседневной жизни: мы все эксперты, мы всё психологизируем. Но почему такое соотнесение? Потому что, когда я поговорил об этом с родственником, который взрослел еще до поворота (в советском союзе), она сказала: «Так рано? Ну видимо у вас и не было чувств» (бывшая партнерша сейчас также в отношениях) — здесь нет никакой психологизации, всё просто. Ярлыки и де-персонализация: в обоих случаях мне поставили диагноз, сводя прошлое и настоящее к рядовой симптоматике и лишая их комплексности, уникальности. Как-то летом Митя спросил, не хочу ли я написать что-то в брошенку. Я сказал «нет» (как и всем этим диагнозам), но вот как будто написал.

Никто не пользуется медицинскими приложениями Пару месяцев назад обнаружил, что в уходящем году ASSA дропнули сборник этнографий «An Anthropological Approach to mHealth» — о том, как (не) функционирует цифровое здравоохранение в самых разных уголках мира. ASSA — это проект антропологов из UCL, которые изучают процессы старения в эпоху повсеместного распространения смартфонов. Они не только описывают и критикуют существующие инициативы, но и действуют в интересах участников исследования: совершенствуют, тестируют или даже разрабатывают цифровые решения на базе полученных данных. Хочу отметить, что книга написана на очень понятном и приятном английском, а также переведена на языки тех стран, где проводились этнографии. Полагаю, это продолжение того милого подхода Дени Миллера (редактор выпуска и ведущий исследователь проекта), о котором я рассказывал в прошлом году. Для меня этот выпуск — долгожданное свидетельство в пользу того, что в отношении цифровых технологий могут появляться не менее занимательные социо-технические гетерогенные кейсы, чем те, которые появлялись в отношении аналоговых технологий в процессе становления STS. Своего рода новый способ законнектить UX с академическими STS. Из примечательного: в прошлом году я искал команду разработки медицинского приложения (и это все еще актуально, если у вас вдруг есть выходы), но это оказалось крайне затруднительно в случаях, когда поле ограничивается какой-то конкретной болезнью. Исследователи ASSA сразу же споткнулись о подобное же препятствие — в первые месяцы они и вовсе обнаружили, что специализированными mHealth приложениями практически никто не пользуется. Однако это не значит, что люди не занимаются заботой о здоровье в цифре: они активно это делают с использованием смартфона, правда с применением более широкого репертуара сценариев и привычных нам приложений, преимущественно соцсетей. При чем тут гетерогенное? Дело в том, что помимо технических, эстетических и экономических причин отказа от использования спец приложений существуют и культурные. Так, в одной из глав авторы рассматривают приложение, разработанное одной из ведущих клиник в Камеруне. Оно предполагало взять за себя посредничество между поколениями семей, в которых живущая за рубежом молодежь (а таких очень много) отправляет деньги своим родственникам для заботы об их здоровье. Вроде бы благая цель, но она получила негативный отклик от пользователей. Оказалось, что прямая отправка денежных средств родным и/или тем, кто за ними ухаживает — это один из способов поддерживать эмоциональную связь внутри семьи, заботиться и устанавливать отношения ответственности. Как бы ни была хороша инициатива, она разрушала эти семейные связи. В общем, еще пару слов о выпуске я сказал в нашем дайджесте DH-центра — подборке материалов уходящего года в области цифровой гуманитаристики от экспертов центра и его друзей. Сейчас пишу рецензию по этой книге, но если вам интересно, могу рассказать об отдельных кейсах до ее публикации. Тем временем хотел бы задать вопрос вам: расскажите о своем опыте использования конкретных приложений или смартфонов/пк в целом в контексте заботы о своем здоровье.

🤍 Как пациент-пользователь стал киборгом: второй выпуск подкаста Говорим с Ильёй Смирновым — социальным исследователем науки и техники (STS) ЕУ СПб, преподавателем магистратуры в DH-центре ИТМО, автором канала Versia — об исследованиях техники в контексте медицинских практик. Разбираемся, зачем астматикам перепридумывать медицинские приложения, а пожилым людям — превращать пользование технологией в коллективный опыт. Что стоит за разделением человека, пользователя и пациента? Безопасно ли отдавать предпочтение «невидимому» UX в вопросе здоровья? Юзер — врач или киборг? Слушать подкаст: > Яндекс.Музыка > Apple Podcasts > Spotify > Телеграм-плеер > Больше платформ — по ссылке Литература: А. Мол, «Множественное тело» М. Фуко, «История сексуальности. Том III: Забота о себе» Исследование UCL о пожилых пользователях { наш сайт } < @dhcenter > 🤍 🤍 🤍 🤍