Дружок, это Южинский кружок

Disillusion 🤣 Ты просыпаешься в мире, который нарушает все возможные законы пространства, времени и логики. В центре этих таинственных земель возвышается она – огромная, нелепая башня, притягивающая все живое, как магнит. Перед ее величием меркнут все возможные вопросы о том, кто ты, где ты, как ты здесь оказался, и наконец, почему ты чувствуешь такое странное и необъяснимое желание подняться наверх. Сопротивляться этому желанию ты не в силах – так начинается Disillusion.   Disillusion – это игра-сон. Разработанная Риком Темпестом (Rick Tempest), она вышла 30 августа 2021 года и с тех пор остается одной из самых странных, маргинальных и гипнотических RPG на Steam (94% положительных отзывов из 857). Ты исследуешь этажи башни, встречаешь десятки странных персонажей, помогаешь им, делаешь подарки, отвечаешь на вопросы, разрешаешь ссоры – и постепенно, крупица за крупицей, начинаешь понимать, что это за место, зачем ты здесь, и, самое главное, кто же ты такой.   Вдохновение разработчик черпал в самых неочевидных источниках: [Censured] Dream Emulator, Eastern Mind: Lost Souls – все они стоят на грани игрового опыта и пихо-активного путешествия. Disillusion наследует эту традицию, ее визуальный ряд — это буйство кислотных цветов, нарочитая пиксельная грубость и сюрреалистичные образы. Здесь нет линейного сюжета, есть только башня, персонажи и ощущение, что ты бредешь по чужому сновидению, которое вот-вот превратится в кошмар. Звуковое сопровождение – минималистичные эмбиентные композиции – только усиливает это ощущение.   Разветвленные диалоги, множественные концовки, скрытые пути создают пространство, где смысл рождается из самого процесса блуждания. Это игра о том, как память конструирует реальность, о том, как желание понять приводит к еще большему непониманию, и о том, что иногда самый страшный лабиринт – это лабиринт собственного подсознания.   #игрок

Мы пропустили все. Вернисаж, финисаж и это интервью.   Отматываем ленту времени назад. И вот уже не август – июнь ль… В «Москвичке» вышло большое интервью с Олегом Доу – художником, чья выставка «Кибер-Эдип» недавно прошла на «Винзаводе». Разговор получился редким для глянца: без пустых комплиментов, с вниманием к тому, как устроены работы.   Доу называет свой стиль «кибербарокко». На практике это классические формы, синтезированные с новыми технологиями.   Основная идея «Кибер-Эдипа» в том, что человеку с рождения передаются культура, язык и правила, выработанные прошлыми поколениями. Мы вынуждены их принимать, даже если они чужды. Художник искал места, где личное соприкасается с навязанным, и специально сталкивал несочетаемое: нежность и смерть, материнство и пошлость. От таких соседств зрителю неуютно, но картинка при этом сделана красиво, приторно сладко. Внутренний конфликт между тем, что ты видишь, и тем, что чувствуешь, – главный инструмент Доу.     Особого внимания заслуживают две работы: 1. «Макабр» – силиконовый барельеф с хороводом скелетов, идею которого Доу, вынашивал больше десяти лет. Это одновременно оммаж «Танцу» Матисса и отсылка к средневековой «Пляске смерти» – напоминание, что смерть уравнивает всех в своем танце. 2. «Источник» – фонтан с молоком, вдохновленный «Садом земных наслаждений» Босха. Только вместо готического оазиса – футуристическая технобионическая форма.   Доу мыслит категориями всей истории искусства. Для него предмет рефлексии – все, что было до него, отсюда оммажи и скрытые цитаты. Свою аудиторию он делит на две группы: обычные зрители, которым адресовано двойное послание (тревога + удовольствие), и профессионалы арт-мира. При этом он критикует современную арт-среду: принципы, которые в XX веке были возможностью выразить свободу, сегодня, по его словам, превратились в инструмент цензуры.   Отдельно – о нейросетях. Доу не боится их и не превозносит: ИИ для него – ассистент, который помогает с эскизами, но не больше. «Творчество ценно потому, что это человеческая работа, это труд, это эмоции, это смыслы», – говорит он. Поддерживаем!    На фото: Макабр #другойжурнал #випандеграунд

Китайский сериал Дипломатическая ситуация. Фильм про времена Мао. На площадке актер Игорь Гузун, сыгравший Сталина, так увлекся импровизацией, что послал Микояна: "Пиздуй!" #зрящий

У нас есть своя вселенная супер героев.

Выставка «Крич. Всёчество и разборчивость» — до 23 августа в ЦВ. Если все лето откладывали поход на выставку в Центр Вознесенского — сейчас самое время: до ее завершения осталось всего 10 дней. Выставка посвящена творчеству Владимира Кричевского — художника, дизайнера, коллекционера и исследователя визуальной культуры. В экспозиции встречаются две важнейшие стороны его работы: коллекционирование тиражной графики и собственный графический дизайн. А 19 августа Владимир Григорьевич вместе с куратором Кириллом Маевским проведет последнюю экскурсию по экспозиции. Успевайте!

Все во всем Если кто-нибудь страдает, Если кто-нибудь жесток, Если в полдень увядает Зноем сгубленный цветок, — В сердце болью отзовется Их погибель и позор, И страданием зажжется Опечаленный мой взор: Потому что нет иного Бытия, как только я; Радость счастья голубого И печаль томленья злого, Все, во всем душа моя. Федор Сологуб, 1896 г.

Федор Сологуб писал «Мелкого беса» десять лет – с 1892 по 1902-й. Роман вышел в 1905-м, и сразу вызвал скандал. Но Сологуб не обижался. В предисловии ко второму изданию он прямо сказал: «Нет, милые мои современники, это о вас я писал мой роман о Мелком бесе и жуткой его Недотыкомке». И уточнил: «Я не был поставлен в необходимость сочинять и выдумывать из себя; все анекдотическое, бытовое и психологическое в моем романе основано на очень точных наблюдениях, и я имел для моего романа достаточно “натуры” вокруг себя».   Герой книги – гимназический учитель Ардальон Передонов. Тупой, трусливый, мстительный, жадный, пошлый. Он одержим идеей получить место инспектора и на ней зациклен настолько, что вокруг этого вращается весь сюжет. Передонов подозревает в своих неудачах всех: он уверен, знакомые плетут против него козни, и даже смех вокруг – это над ним. И везде ему мерещится недотыкомка – «маленькая, серая, юркая тварь неопределенных очертаний», которая появляется, когда безумие зашкаливает. Действие начинается с «оправдательных посещений» Передонова к важным особам: он ходит к городскому голове, прокурору, предводителю дворянства, исправнику – и везде чувствует себя униженным, подозревает обман, тоскует. Все это Сологуб прописывает с почти клинической точностью. Он называет роман зеркалом: «Ровна поверхность моего зеркала, и чист его состав. Многократно измеренное и тщательно проверенное, оно не имеет никакой кривизны. Уродливое и прекрасное отражается в нем одинаково точно».   Финал – закономерное безумие. Передонов убивает человека и окончательно теряет себя. Недотыкомка остается: бесы никуда не делись.   #морок

«Вангеры» — это смесь гонок, ролевой игры и откровенного безумия. Вас выбрасывают в мир, где все говорит на языке, которого нет. Вы — вангер, существо в механическом теле, которое ездит по инопланетным ландшафтам, собирает жучков-бибсов, выполняет загадочные «табутаски» и пытается понять, что вообще происходит.   Вселенная «Вангеров» состоит из десяти соединенных миров, три из которых обитаемы. В подземных городах живут расы, которые называют «биозами». У них свои ритуалы, свои законы и свои просьбы к вангеру. Чтобы продвинуться по сюжету, нужно выполнять их поручения, участвовать в гонках, уничтожать врагов. Система сложная, запутанная и совершенно недружелюбная к новичкам. Наверное, это частая проблема старых игр, только наш «пациент» еще и отбитый  творческий…    Игра требует от вас не только внимания, но и желания с ней общаться. Так, к коробке с игрой прилагалось прохождение, единственное в мире и придуманное лично разработчиками. Еще там был небольшой мануал, написанный героем игры в дневниковом стиле: «Вижу странный шестиугольный знак. Он светится. Сейчас по нему проедусь… Ничего не происходит… Меня подбросило вверх… Когда же я приземлюсь? Да, загадка… Светится и подбрасывает… Бред…» И ведь не поспоришь.    Сюжет начинается с того, что человечество научилось создавать проходы между мирами и столкнулось с инопланетной расой криспо, которой проиграло войну и по итогу благополучно мутировало. А дальше, как и положено, начался хаос. На Западе «Вангеров» не поняли. И окончательно нить этого понимания разорвал перевод. Англоязычные игроки скучали, не чувствуя атмосферы, которую навязывала вселенная. А вот в русской версии все было иначе: диалоги звучали живо, абсурдно. «Да ты ж святой! Вот так находка! Езжай поскорее к богатой цифре, она заплатит за твой дар огромный куш! А познакомимся потом, когда приедешь на огромном сверкающем мехосе, вырученном за свою уникальность! Мигом мчись в Цыпу!»   #игрок

Дружки! Нужна помощь  Владу Лебедеву, выпуснику ВГИКа, ученику Сергея Соловьева, продюсеру Дмитрия Дыховичного, эссеиста и публициста газеты "Завтра", сооснователя лейбла "Информаторы Шума Цунами". Многие знают его не только как профессионала, но и чуткого и отзывчивого человека. Но у самого Влада сейчас патовая ситуация, его мама на данный момент в терминальной стадии, поскольку скрыла ото всех, что у нее 4 стадия рака и никто к такому не был готов. Расходы на паллиативное лечение высокие, родственников других совсем нет, поэтому если есть возможность помочь, сейчас самое время. Может, донатом. А может, кому-то нужен будет арт-директор, продюсер или журналист в лице Влада. Ревизиты для донатов: 2200 7019 6088 6999 Т-банк (Арина) Заранее благодарим.

В 1999 году Британская премия Тернера превратилась в цирк. В шорт-листе – Трейси Эмин с ее собственной неубранной кроватью. Грязные простыни, пустые бутылки, окурки, трусы не первой свежест. Все это великолепие – как есть, без прикрас. Публика: одни плевались, другие стояли в очередях, чтобы увидеть это своими глазами.   «Моя кровать» – до сих пор самая обсуждаемая работа Эмин. Она воспроизводит сцену, которую художница однажды увидела у себя дома, и ей стало так тошно, что захотелось выплюнуть это наружу. Она выставила беспорядок собственной жизни напоказ, превратив грязь в искусство. Стоит отметить, что подобный эксперимент уже проворачивал Роберт Раушенберг в 1955-м – поднимал свою кровать вертикально и вешал на стену, вымазав краской. Но Эмин пошла дальше: оставила все как есть, горизонтально, на полу, как в жизни.   Работа эта, как и сама Эмин, – про стыд. Про тот самый стыд, который она носит в себе с детства.   Художница родилась в 1963-м в Лондоне, но выросла в Маргейте – приморском городе-курорте, где ее отец-киприот держал отель. Все свои трагедии Эмин превратила в искусство: изнасилование в 13 лет, аборты, беспорядочные связи, нервные срывы. Так, в 1994-м она выпустила «Исследование души» – 32 листа синей бумаги, где день за днем расписала свою жизнь от зачатия до изнасилования. Через год она представила публике палатку «Все, с кем я спала, 1963–1995». Все решили, что речь о сексе. На самом деле Эмин вышила на стенках имена тех, с кем просто делила постель – бабушку, брата-близнеца, подруг. Но название работало как ловушка: зритель сам додумывал, сам вписывал свой стыд.   «Я не умею иронизировать, – говорит она. – Я просто говорю правду». Правда эта – крик, боль, страх, беспомощность. И одновременно терапия. Когда мать в интервью спросила ее, кем бы она была, если бы не стала художником, Эмин ответила: «Мертвой».   Ее называли шлюхой, плохой девчонкой британского искусства. В 2003-м Трейси одновременно попала и в список ста самых влиятельных людей арт-мира, и в список ста худших британцев. Но главное – она стала своим же самым важным произведением. «Сумасшедшая Трейси из Маргейта» – так она подписывает многие работы. Потому что искусство Эмин говорит о том, как превратить жизнь в экспонат и не сдохнуть от этого. P.S. «Моя кровать» была продана за 4,3 млн долларов.   #випандеграунд

Nordlit No. 42 Age of Lovecraft’? Anthropocene Monsters in (New) Weird Narrative В 2016 году американские исследователи Карл Седерхольм и Джеффри Вайнсток выпустили сборник «The Age of Lovecraft», которое, кажется, весьма красноречиво описало наш век. Бельгийская исследовательница Грю Ульстейн в статье для журнала Nordlit пошла дальше и задала вопрос: если мы действительно живем в «эпоху Лавкрафта», то что это говорит о нас и о времени, которое мы называем Антропоценом?   Ульстейн напоминает, что сегодня образ Ктулху в равной степени принадлежит философии и поп-культуре. В одном поиске Google можно найти и коллекционные фигурки Pop! с большими глазами, и детские азбуки вроде «C is for Cthulhu», и серьезные философские работы Тимоти Мортона, который называет глобальное потепление «ктхулоподобным гиперобъектом». Лавкрафтовский ужас стал настолько вездесущим, что Донна Харауэй предложила переименовать Антропоцен в «Ктулуцен» – правда, с оговоркой, что она дистанцируется (зря) от реакционных взглядов самого Лавкрафта.   Но в этом и заключается парадокс: монстр, созданный для вселения космического ужаса, сегодня вызывает скорее фанатское восхищение. Ктулху перестал пугать, став мемом – и это, по мысли Ульстейн, симптоматично для того, как мы переживаем экологическую тревогу. Лавкрафтовский хоррор строился на ощущении того, что человек – ничтожная песчинка в равнодушной вселенной, а древние чудовища скрываются прямо под нашими ногами. Сегодня ту же функцию выполняют новости о климате: природа перестала быть пассивным фоном и стала активным субъектом, а человечество – застывшим в пассивности объектом.   Ульстейн проводит параллель между «Странным делом доктора Джекила и мистера Хайда» и «Зовом Ктулху»: оба текста предупреждают о катастрофе, которую человек не в силах контролировать. Но если Лавкрафт предлагал лишь безысходность и безумие, то авторы «нового странного» (new weird) – Чайна Мьевиль, Джефф Вандермеер и другие – открывают новые грани взаимодействия с ужасом. В рассказе Мьевиля «Covehite» старые нефтяные вышки выползают на берег, чтобы откладывать яйца, как гигантские ржавые черепахи. В романе Вандермеера «Borne» генетически модифицированное существо ищет ответ на вопрос о смысле своего существования – почти как творение Франкенштейна.    Но почему мы вообще обращаемся к жанру хоррора, чтобы осмыслить климатический кризис? Ответ прост: потому что мы не знаем других языков для описания катастроф такого масштаба*. Ульстейн приводит примеры из самых разных медиа: от графического романа Nameless и компьютерной игры Anatomy до культового House of Leaves Марка Данилевски. Во всех этих текстах дом, город или тело перестают быть надежным убежищем – они становятся лабиринтами, которые сжимаются вокруг персонажа, лишая его агентности. Это прямая метафора Антропоцена: мы больше не хозяева своего дома. Ктулху, гиперобъекты, нефтяные вышки, откладывающие яйца, – все это попытки найти форму для того, что не укладывается в привычные нарративы. Вопрос, который оставляет Ульстейн, звучит так: может ли «новое странное» предложить нечто большее, чем просто эстетизацию ужаса?   * Или же просто потому, что кто-то очень хочет отжать власть у атомно-нефтяных держав? #другойжурнал

⚡️Готовим грандиозное в Центре Вознесенского. Следите за новостями! 🧍Суверенное искусство🧍

Джордж Кондо: Jean Louis Jean Louis with One Ear Jean Louis' Wife Jean Louis' Wife's Sister Все четыре картины — самостоятельные работы; масло на холсте, каждая примерно 50,8 × 40,6 см, написаны в 2005 году. Sotheby's указывает происхождение из Skarstedt Gallery, New York; затем работы были приобретены у галереи предыдущим владельцем. Они также выставлялись на знаковой выставке Кондо George Condo: Existential Portraits в Luhring Augustine в 2006 году. Эстимейт: $200 000–300 000. Цена реализации: $370 000. То есть примерно на 23% выше верхней границы эстимейта. #випандеграунд

Олег Целков. «Лицо», 1963 год.

18+ Фотография с обнаженной по пояс Джанет Джексон, ставшая одной из самых знаменитых обложек журнала Rolling Stone. Руки Рене Элизондо-младшего. 1993 год.

Кузя УО и молодой Эдуард Лимонов Шутка! Это не Лимонов, а Егор Летов 🤡