Университет во времени | Научная библиотека КФУ

Как открывали химический факультет В 1928 году в Казани состоялся V Менделеевский съезд, большое событие в химической жизни города. Посвящен он был 100-летию со дня рождения А.М. Бутлерова. В городе собрались все виднейшие химики страны. С одним из них произошел курьезный случай. Из Киева приехал Сергей Николаевич Реформатский – химик-органик, окончивший Казанский университет в 1882 году и преподававший здесь до 1889-го. Современникам, помимо своих научных трудов, Реформатский был известен за свой огромный рост – 215 см! В 1906 году этот факт сыграл решающую роль в жизни двух других киевских профессоров. Патофизиолог Владимир Линдеман вызвал на дуэль терапевта Василия Образцова. Первый ревновал коллегу к жене, к тому же был заядлым охотником. Результат дуэли был предсказуемым. Реформатский выступил секундантом Образцова и за счет своего роста и широкого шага почти вдвое увеличил расстояние для выстрела. Оба профессора промахнулись. О съезде 1928 года в Казани оставил воспоминания Борис Александрович Арбузов: Мой отец разговаривал с С.Н. Реформатским, к ним подошел один из студентов-химиков, который провел бессонную ночь по приему приезжающих, и сказал: «Профессор Реформатский, хотя профессор Арбузов и запрещает нам учиться по Вашему учебнику, но мы все равно учимся по нему». Представьте положение моего отца! Результатом съезда стало открытие Химического института им. А.М. Бутлерова при Казанском университете. Приехавший на съезд сын Бутлерова подарил кафедре органической химии бюст отца, а Арбузову-старшему – материалы личного архива А.М. Бутлерова. С воспоминаниями Бориса Арбузова можно ознакомиться в Научной библиотеке им. Н.И. Лобачевского. (На фото – Президиум V Менделеевского съезда в Казани, С.Н. Реформатский – за столом, первый слева).

Велопробег по Кавказу В середине 1930-х годов университетская велосипедная команда за победы в соревнованиях была награждена поездкой на Кавказ. Добровольное спортивное общество «Наука» выдало участникам командировочные и маршрут пробега. Среди четверки студентов-физиков был и Игорь Романов, впоследствии профессор и заведующий кафедрой радиофизики КГУ. В плацкартном вагоне, погрузив велосипеды в багажный вагон, студенты двинулись в Минеральные воды. По приезде обнаружилось, что велосипеды из вагона пропали. Оказалось, что в пути его без разгрузки отцепили и отправили на ремонт. Пришлось ждать целую неделю. За это время студенты изучили достопримечательности и свойства источников Кисловодска, Пятигорска и Ессентуков. Это изрядно уменьшило их бюджет. Отправившись наконец в путь, они проехали Орджоникидзе, Терек и Крестовый перевал. У села Млета они столкнулись с группой отдыхающих велосипедистов. Это были члены общества «Учитель», участвовавшие в пробеге Москва-Тбилиси. Увидев казанских студентов, москвичи лениво ответили, что никуда не торопятся, т.к. у них в команде все четверо – мастера спорта. Физики решили москвичей «проучить». Преодолев несколько населенных пунктов, на подъезде к Тбилиси они встретили местного. Он сказал, что велопробег из Москвы готовятся торжественно встречать, и просил не выезжать на главную площадь. Однако откуда могли мы знать, где расположена площадь, на которой должны были встречать москвичей. Мы сильно устали и не пожелали терять время на расспросы, приближался вечер, а нам еще нужно было искать ночного пристанища. Сопровождающих нам не дали и поэтому стремительно выскочила наша группа на какую-то людную площадь города Тбилиси. Грянул духовой оркестр, закричали и зааплодировали люди и только в этот момент мы поняли, что на наш счет были отнесены почести, уготованные москвичам, так и не сумевшим обогнать нас на отрезке Млета-Тбилиси. Вихрем объехали мы площадь по кругу и, не обращая внимания на крики и какие-то знаки, умчались в боковой выезд. Этот эпизод описан в воспоминаниях Игоря Михайловича Романова, которые хранятся в Научной библиотеке им. Н.И. Лобачевского. В новых эпизодах мы расскажем о поздних периоде его жизни.

Опасные столовые Возвращаемся к разговору о студенческих проблемах – как и обещали, сегодня о еде. Вообще способов раздобыть пропитание у студентов было немало. Все зависело от обстоятельств. Многие вспомнят, что некогда в Казани существовала целая сеть дешевых чайных и столовых – так называемых кухмистерских. Их посетителями как раз не редко становились студенты, рабочие и городская беднота. Постный суп, кусок хлеба и чай с сахаром – вот самый частый обед в таких местах. Однако корпоративный дух всегда искал выхода. Так появились студенческие столовые. Им немного не повезло с эпохой. В конце XIX века, на фоне реакционного курса правительства Александра III, жандармерия крайне подозрительно относилась к любым формам общественной самоорганизации. Столовые, созданные студентами по «цеховому» признаку, вскоре привлекли внимание. Так, в Казани в 1894 году на Проломной улице в доме Меркулова работала артельная столовая студентов-евреев. По донесению полицмейстера, состояли в ней исключительно студенты университета и акушерско-фельдшерских курсов. Всего по 4 рубля платили студенты в месяц за довольно сносную пищу вдали от маргинальной толпы. В квартире студенты нанимали прислугу, закупали продукты и несли дежурство по графику. В глазах полиции – ну чем не тайный кружок! Еще одна похожая столовая работала на Николаевской площади – ее содержала в мезонине двухэтажного дома фельдшерица Александровской больницы. Уже в январе 1895 г. обе столовые были закрыты. Студент-юрист Н.А. Алексеев, учившийся в университете с 1913 года, вспоминал о еще одном популярном месте пропитания студентов. В последние годы стали славиться вегетарианские столовые, открывавшиеся последовательницами Л. Толстого. Но больше всех известна была столовая дамского благотворительного общества, помещавшаяся в угловом доме по Ново-Горшечной улице. С благодарностью вспоминают бывшие студенты уют, чистоту и дешевые обеды, когда первое блюдо стоил 5-8 коп., а ржаной хлеб лежал на столе аппетитными кусками в широких хлебницах бесплатно. С голодухи его уплетали студенты, зашедшие и без гроша в кармане. Воспоминания Васильева хранятся в Отделе редких рукописей и книг Научной библиотеки им. Н.И. Лобачевского. А истории о студенческом быте продолжатся в наших следующих публикациях. (На фото: дом Меркулова, в которой располагалась «тайная» столовая, справа от здания биржи).

Студенты и где они обитают Извечные проблемы дореволюционного студенчества – жилье и питание. Накануне Первой мировой войны, несмотря на пик экономического развития, проблемы эти оставались актуальными. Разве что вариантов у студентов все-таки было побольше. Вот как об этом вспоминал казанский студент-юрист Н.А. Васильев. Общежитие для студентов Казанского университета помещалось на углу Лядской ул. (ныне ул. М.Горького) напротив костела. Оно было великолепно, но весьма ограничено и малодоступно. Студентов всех вузов дореволюционная Казань встречала обильными грязными гостиницами, меблированными комнатами и домашним уютом комнат Марусовки, Суконной и Академической слободок. Да и где только не отыскивал наклейку на окне студент из Вятки, из Уфы или Иртыша: «Сдаетца комната». Приезжих и совсем «зеленых» студентов быстро окучивали услужливые (и подкупленные) извозчики. Они устраивали им тур по гостиницам города: Архиповой на Черном озере, номерам «Урал» на Московской улице или Соболевским на Мокрой. Если они не находили вариантов получше, то таких, по мнению Васильева, «засасывала, губила и развращала номерная жизнь». Идеальным вариантом считалось найти хорошую комнату у хозяйки с самоваром утром и вечером. Большой удачей было найти такую комнату на Старо-Горшечной, в Собачьем переулке или на Поповой горе. Воспоминания Н.А. Васильева доступны для ознакомления в Научной библиотеке им. Н.И. Лобачевского. А в следующий раз мы расскажем студенческих способах пропитания.

Уроки русского «по-казански» После окончания Великой Отечественной войны в Казань по стипендии приехали на учебу несколько венгерских студентов. Среди них – Михай Варга, в будущем крупный венгерский русист и специалист по русской прозе. Одновременно с ним в Казанском университете учился известный писатель Аяз Гилязов, который позднее увековечит образ этого венгра в повести «Берәү» («Один»). В 1980-е Варга прислал в Казань свои воспоминания о первом прибытии в студенческое общежитие №1 на ул. Красной Позиции. Это был 1948 год и молодой венгр едва говорил по-русски. В комнате он беспомощно размахивал руками перед соседями. Возникло замешательство, мучительную ситуацию неловкости нужно было как-то разрядить. Тогда инициативу взял на себя самый «опытный» студент из другой комнаты, бывший солдат Великой Отечественной войны. Он взял лист бумаги, написал 4 строчки, аккуратно расставил знаки ударения, потом написанное выпалил несколько раз, причём одним духом, и главное, с такой яростью в произношении, что нельзя было не чувствовать огромной силы этого языка. Он тут же недвусмысленно дал мне понять, что этот текст я должен выучить наизусть, причём сейчас же, немедленно, ибо вроде бы это мой первый урок. Нетрудно догадаться, что строчки, выученные бедным венгром, оказались довольно грубыми. Вошедшие в комнату соседи, услышав их из уст иностранного товарища, взорвались от смеха. И еще долго тем вечером Михая водили по общежитию, демонстрируя результат «ускоренных курсов» языка. Более подробно с воспоминаниями М. Варги можно ознакомиться в Научной библиотеке им. Н.И. Лобачевского. (На фото: Михай Варга (слева сверху) со студентами Казанского университета, 1950-е)

Казанский пионер и Эрнст Тельман   Здание Лицея им. Лобачевского при КФУ когда-то занимала Мариинская женская гимназия. После революции здесь открылась Единая трудовая школа №6 им. Декабристов. Школа была приписана к шестой типографии им. Камиля Якуба и ее ученики проходили здесь практику. А еще в школе работал образцовый кружок Союза воинствующих безбожников. В мае 1930 года на Казань выделили две путевки на первый Всесоюзный слет пионеров-активистов СВБ. Одна из них досталась Владимиру Кирилюку – художнику стенгазеты.   На улице Плющиха в Москве располагалось общежитие участников слета. Позади общежития был большой пустырь, плавно переходящий в спуск к Москве-реке. На противоположном берегу располагалась электростанция Трехгорной мануфактуры. Дни выдались жаркие и, несмотря на запрет, в одну из ночей Кирилюк отправился искупаться в реке.   Предвкушение прохлады сразу исчезло; вода, нагретая солнцем и водосбросом электростанции, была неприятно теплой и пахучей. Кроме итого, я был наказан за самовольство. Как я ни старался оттереть следи нефти и мазута у меня ничего не вышло. Пришлось идти с повинной к старшему пионервожатому и отмываться с мылом в душевой. Вожатый, видимо решил, что я достаточно наказал сам себя и оставил без последствий.   В свободное время Владимир гулял по Москве и сравнивал ее с Казанью. Завидовал обилию конных повозок на платформах с резиновыми колесами и рессорами. Вспоминал засилье громыхающих телег в родном городе. Автомобили, бывшие уделом Москвы, в Казани начала 1930-х можно было посчитать по пальцам. Кирилюк посещал кинотеатры, Красную площадь с мавзолеем, полюбил поездки на кольцевых трамваях. Но главным событием слета был приезд Эрнста Тельмана, председателя ЦК Компартии Германии. Встреча состоялась в Зеленом театре парка им. Горького.   Энергичный жесты присогнутой руки со сжатым кулаком дополняли речь и делали ее понятной. Таким я видел его на фотографиях в газетах. Униформа немецких комсомольцев: защитного цвета гимнастерка и полугалифе, закрытые кожаными крагами, с широким ремнем и портупеей придавали ему вид бойца, готового к сражению. Заканчивая выступление, Тельман сказал по-русски: «Боевой привет слету от пионеров и комсомольцев Германии, Рот-Фронт!».   С воспоминаниями Владимира Кирилюка и других учащихся школы можно ознакомиться в Отделе редких рукописей и книг Научной библиотеки им. Н.И. Лобачевского.

Об известных коллегах Софью Борисовну Радзиевскую (1892-1989) большинство жителей нашей страны знает как детскую писательницу. «Болотные робинзоны», «Тигренок Гульча», «Пум» – на этих и других ее рассказах выросло не одно поколение советских детей. Однако путь Радзиевской к писательству был тернист. С 1951 по 1958 годы она даже успела поработать... заведующей отделом редких рукописей и книг нашей Научной библиотеки им. Н.И. Лобачевского. Родилась Софья Борисовна в Петербурге в семье инженера-путейца. С детства была причудливым ребенком – часто пропадала в лесах, завела ручных лебедей и уговорила подарить ей ручного волчонка. Писательский дебют состоялся уже в 15 лет с рассказа в одной из петербургских газет. Из женской гимназии она вышла знатоком латыни, старославянского и европейских языков. Но любовь к животным направила ее по другому пути – на биологическое отделение женских курсов. Началась научная жизнь, полная экспедиций в Маньчжурию, Урал, Среднюю Азию и Кавказ. Изначально Радзиевская оказалась в Казани из прагматических соображений. К 1942 году, в разгар войны, она переехала сюда из Москвы вследствие дороговизны. Нужно было ухаживать за престарелой тетей и дочерью школьницей. На первых порах работала инспектором по газации пищевых складов и элеваторов – в противогазе и с ведром ядохимикатов! В 1944 году Софья Борисовна перевелась на завод инженером лаборатории, а с 1949 работала методистом Республиканского лекционного бюро. С 1944 года проживала в Авиастроительном районе на улице Тимирязева, д. 10/2. В библиотеку Казанского университета Радзиевская пришла в 1951 году, изрядно «изголодавшись» по научной работе. К тому моменту за ней числились уже 50 печатных листов трудов в области энтомологии, 40 – детской беллетристики. Кроме того – знания французского, немецкого и английского языков. В библиотеке Софья Борисовна занималась аннотированием статей и составлением каталогов. Под ее редакцией вышли в свет первые два выпуска «Описания рукописей библиотеки...»: по фольклористике и лингвистике. После ухода на пенсию в 1958 году, она страстно погружается в свое главное увлечение. Именно теперь выходят в печать ее самые известные рассказы о братьях наших меньших. В 1961 году Радзиевская становится членом Союза писателей СССР. Ей выделяют отдельную квартиру в доме №13 на улице Волгоградской. К своему 90-летию Софья Борисовна была награждена орденом Дружбы народов за вклад в развитие литературы. В 1985 году выйдет ее сборник «Круглый год» - о животном и растительном мире Татарстана. А в 1986 году она прощается с Казанью – родственники перевезли ее в Севастополь, где она совсем немного не дожила до своего столетия.

Эшелон академиков О том, как в начале Великой Отечественной войны в Казань были эвакуированы многие ученые и научные институты, известно достаточно хорошо. Одна из первых встреч казанцев с именитыми всесоюзными учеными состоялась уже в июле 1941 года. «Делегацию» Казанского университета возглавили вчерашние студенты физики. Среди них была и Ника Константиновна Кузнецова. Она вспоминала, как четверокурсников физфака выпустили из университета досрочно для подготовки к экзаменам в августе: И вот в июле, когда я исполняла обязанности секретаря комитета комсомола, меня вызвал ректор К.П. Ситников и сказал, чтобы я собрала группу комсомольцев и на другое утро прибыла с ними на железнодорожный вокзал. Туда прибудет из Москвы эшелон с академиками и их семьями, и мы должны будем помочь им выгрузиться из вагонов и доставить их в университет. Утром студенты прибыли на вокзал, дежурно и без цветов – настроение было не праздничное. Перрон был пуст, редкие железнодорожники ничего не знали о прибытии. Вскоре Кузнецова увидела на путях трое человек, в одном из которых она узнала Отто Юльевича Шмидта. В то время его знала вся страна по портретам и кинофильмам. И конечно же по огромной бороде. Студенты воодушевленно поприветствовали именитого ученого: Ответ Шмидта подействовал на меня так, что из меня вылетела вся приподнятость духа. (Ведь мы встречаем академиков, а не простых смертных!). Шмидт не выразил ни радости от того, что прибыли помощники, ни благодарности. Он, конечно, считал, что так и должно было быть, что все это само собой разумеющееся и нечего по этому поводу произносить лишние слова. Но он счел нужным прочитать краткую нотацию в том смысле, чтобы мы не разглядывали их как-то особенно, что они обыкновенные/ люди и т.п. Кузнецова заверила Шмидта, что они прибыли исключительно в качестве помощников. Началась разгрузка эшелона. Григорий Вульфсон и Николай Муньков – известные казанские ученые – в своих воспоминаниях о войне описали прибытие уже в августе другого эшелона. По мнению Кузнецовой, они ошибочно считали его первым, поскольку в июле были студентами на сельхозработах. В воспоминаниях Ники Константиновны собраны эпизоды из студенческой жизни в годы войны. Познакомиться с ними можно в Отделе редких рукописей и книг Научной библиотеки Н.И. Лобачевского.

Опасные реагенты Ранним утром в августе 1913 года по Казани прокатился гул оглушительных взрывов. Особенно мощными были восемь ударов, повыбивавших стекла на многих домах Проломной и Университетской улиц. Причиной шума оказался пожар в химической лаборатории университета, а именно в «материальной комнате» профессора Арбузова. Там хранились множество реагентов для опытов. Услышал грохот в одном белье выбегали на улицу обитатели соседних с университетом домов. Довольно скоро на место прибыли пожарные во главе с брандмейстером Васильевым. Пожар тушили до 4 утра и все это время со стороны лаборатории продолжались взрывы, которых насчитали не менее 35. В результате выгорело все помещение лаборатории и хранящиеся в ней вещества. Об этом происшествии сообщал 31 августа Казанский телеграф: Причиной пожара предполагается самовоспламенение какого-либо взрывчатого вещества от соприкосновения с воздухов. Взрывы главным образом давали хранившиеся в лаборатории эфир и натрий. Здание лаборатории не застраховано. Убытки пожара пока не выяснены.

Как студентов к сектанту возили В конце XIX века в Киевской губернии зародилось новое религиозное движение. Название свое она получила по имени своего основателя – безграмотного крестьянина Кондратия Малеванного. Малеванцы откололись от движения баптистов и по своей форме сильно напоминали другую известную секту – хлыстов. В 1893 году Малеванного арестовали и отправили сначала в Кирилловский дом умалишенных в Киеве (где его лечил Иван Сикорский – отец знаменитого авиаконструктора). Вскоре после этого его отослали в Казанскую психиатрическую клинику, руководимую не менее знаменитым Владимиром Бехтеревым, из которой Малеванный вышел только в 1905 году. В этот период в Казани свое обучение на медицинском факультете проходил Михаил Владимирович Танский (1869-1962) – известный в Бурятии врач и краевед. В своих мемуарах, посвященных казанскому периоду жизни, он красочно описывает многих профессоров факультета – например, о работе офтальмолога Адамюка мы писали в одной из прошлых публикаций. Студенты проходили практику в различных лечебницах города. Особенно помпезной Танский называл поездку студентов пятикурсников на субботнюю лекцию профессора Попова в психиатрическую клинику. Площадку перед клиникой наполняли не менее 30 извозчичьих пролеток. В каждую пролетку садились два студента и за казенный счет в городе растягивался великолепный кортеж. В одну из таких суббот студенты и познакомились с киевским сектантом: Профессор Попов читал лекции по разным уклонам психических заболеваний с одновременной демонстрацией больных. Особенно запомнилась лекция о религиозной мании и массовом гипнозе толпы с демонстрацией больного по фамилии Малеванного. Вообразив себя святым, он создал на Украине целую секту под именем малеванщина. Одно из чудес «святого»: поклонники видели, как у Малеванного отделялись руки, поднимались и парили в воздухе и благословляли народ. Это был 1896 год и Бехтерев на тот момент уже уехал из Казани. Малеванный же, выйдя из клиники после Первой русской революции, вернулся к себе на родину. С воспоминаниями Михаила Танского и его описаниями многих ученых университета вы можете ознакомиться в Научной библиотеке им. Н.И. Лобачевского. (на фото - Кондратий Малеванный с последователями, 1890-е)

Школа жизни казанских живописцев В конце XVIII в Казань из Симбирска переехало семейство Протопоповых. В семье бывшего мелкого чиновника основные надежды возлагали на старшего сына, Павла Ивановича, избравшего путь обучения в духовной семинарии. Другому же, Ивану Ивановичу, во всех смыслах досталась роль младшего сына. С детства у него проявился талант к рисованию, а в особенности копированию увиденных картин. В 14 лет он уговорил отца отдать его в обучение к известному тогда в Казани живописцу, Емельяну Павловичу Белоногову: Квартиру имел учитель в одном из флигелей дома, только что начинавшегося строиться, своего барина В.И. Чемезова, (бывшего в то время в Казани прокурором). Дом этот с огромным садом, тогда еще разводившемся, известен ныне всем и каждому. Учителю моему поручено было смотреть за всем во дворе и распоряжаться при постройке и мастеровыми и материалами. Господин же его жил тогда в другом доме — в Лядской улице. Протопопов описывал учителя как ленивого и грубого. Часто подходя сзади к ученикам, Белоногов мог отвесить невнимательному протеже подзатыльник со словами: «Не так» или «Врешь!», но сами ошибки не объяснял. Был он, к тому же, чрезвычайно жаден. Так, на занятиях в вечернее время ученикам выделялось лишь по одной маленькой свече на двоих. Верхом прижимистости было отношение преподавателя к «дежурству» учеников: Дежурство это обязывало топить печки, иметь в готовности воду, чистить ножи, шандалы, учительские сапоги, мести полы и многое другое. Учитель ни дров, ни воды не покупал. И то, и другое доставлять вменялось в обязанности дежурному ученику. А потому каждый из нас прекрасно приучился воровать и до упаду трудиться, ибо воду возил или носил каждый из нас на себе (из озера Кабана, мимо Егорьевской церкви и кругом через новую Горшечную улицу, что составит добрую версту). Дрова же крали мы — где, как и что попало: доски, заборины, драницы и т.п. более у окружающих нас суконщиков, самих в то время отъявленных воров. Весной 1795 года Чемезов окончил строительство в саду. На мостах и мостиках появились львы и зайцы, в пещерах и гротах — отшельники и другая живность. Возникшие полисады, столбы, качели и решетки нужно было живописно украсить. Чемезов поручил это Белоногову, а тот — своим ученикам. И так, все лето до глубокой осени Протопопов с другими воспитанниками варили масло, терли и толокли краски, красили и расписывали знаменитый сад. В последствии Ивана Ивановича ждала долгая карьера — сперва учителем в казанской гимназии, после - помощника инспектора студентов в чине титулярного советника. Об этом и других периодах его жизни можно ознакомится в его мемуарах, написанных в 1846 году. Оригинал доступен в Научной библиотеке им. Н.И. Лобачевского.

«Неблагонадежный» врач и захолустная эпидемия В одной из прошлых публикаций мы знакомили вас с казанским периодом жизни Николая Александровича Семашко – впоследствии крупнейшего в стране врача и основателя советской системы здравоохранения. За участие в демонстрации в феврале 1901 года он был выслан за черту города. Чтобы сдать экзамены ему приходилось гримироваться и пешком добираться до университета с далекой окраины. Получив диплом лекаря, Семашко наконец приступил к врачебной практике. Работу осложнял статус «неблагонадежного». В тот период губернаторы имели право не утверждать в должности служащих, если те имели сомнительное политическое прошлое. На решение о высылке у губернатора было три месяца. По этой причине молодого врача, выпустившегося из Казанского университета, «швыряло, как мячик, из губернии в губернию». Заранее зная о грядущей судьбе, Семашко выбрал местом первой службы Новоузинский уезд. В глухой деревне Самарской губернии ему предстояло разобраться с новостями о появившейся там чуме. Прибыв на место, он стал свидетелем паники, которую развел присланный из Петербурга врачебный чиновник. Всех подозреваемых в болезни он приказывал запирать в изолятор-сарай, где они страдали от голода. Первой пациенткой молодого лекаря стала недавно погибшая от «чумы» молодая крестьянка. После вскрытия и бактериологического исследования он нашел у нее легочную форму сибирской язвы. В своих воспоминаниях он писал: Жители этой деревни занимались кожевенным и валяльным промыслами. Я исследовал под микроскопом шесть животных и нашел целую массу сибиреязвенных бактерий и спор. Я открыл даже источник заражения животных сибирской язвой. Это было болотистое место около деревни, где пасся зараженный скот вместе со здоровым и где размножались бактерии сибирской язвы и сеяли заразу. Диагноз был поставлен: это была не чума, а внутренняя форма сибирской язвы. Я объяснил крестьянам сущность болезни и источники заражения, принял меры по наблюдению за животными, по осушению болота и по дезинфекции шерсти, и болезнь прекратилась, а деревня осталась на старом месте. После двух месяцев работы в деревне, Семашко получил бумагу от губернатора – неизбежное увольнение. Пришло время искать новое место. О дальнейшей судьбе известного врача и выпускника Казанского университета можно прочитать в его мемуарах «Клочки воспоминаний…» в Научной библиотеке им. Н.И. Лобачевского.

Студенты на фронте и в тылу Первой мировой Казанский университет встретил начало Первой мировой войны с патриотическим воодушевлением. Студенты участвовали в манифестациях и активно записывались добровольцами. Так, изъявившие желание отправиться на фронт не по призыву, а по собственному желанию, попадали в категорию «вольноопределяющихся». Такие студенты пользовались рядом льгот, например сокращенный срок службы и возможность получения офицерства. Кроме того, вольноопределяющиеся также могли рассчитывать на выбор места службы, например в снабжении. Казанские студенты, впрочем, предпочитали не отсиживаться в тылу, а самоотверженно рвались в бой. Вскоре после начала войны в Казань начали прибывать эшелоны с ранеными солдатами и жителями эвакуированных территорий империи. По инициативе студентов медиков при университете возникла санитарная дружина. Она взяла на себя обязанность по организации помощи эвакуированным, раненым и размещению их в госпиталях. В любое время суток по вызову связного студент обязан был явиться на вокзал к своему дружиннику и приступить к обязанностям. Об одной из таких ночей вспоминал студент-юрист Н.А. Васильев. На Казанском вокзале было тихо, снега еще не было, но подмораживало. В небе полным кругом большого сияния светила луна и медленно посвистывая паровоз стал подтягивать на первый путь длинный состав товарных вагонов-теплушек. Лязгнули буфера, скрипнули колеса. Поезд остановился; быстро отодвинулись двери и воздух наполнился шумом, криком странных необычных голосов, какой-то родной, но и другой мягкой речью, плачем детей, блеянием овец и коз и редким мычанием коров. Около каждого вагона на платформе быстро вырастала гора домашнего скарба и дети, дети всех возрастов с криком и плачем, исхудалые; стонущие замелькали перед нами женщины. Помощь студентов была реальной. Несмотря на добровольный характер, дружина редко испытывала нехватку рук. Иные студенты шли в дружину для мягкой пропаганды среди эвакуированных. Так, Васильев пишет о группе студентов-большевиков, работавших в Плетневских казармах около завода Крестовниковых. Об этих и других историях о казанском студенчестве можно прочитать в воспоминаниях Васильева в Научной библиотеке им. Н.И. Лобачевского.

Как астроном с “чародеем эксперимента” спорил В 1939 году правительство республики планировало открыть в Петропавловском соборе Казани антирелигиозный музей. Университету при этом поручили заняться установкой под куполом маятника Фуко. Похожий музей еще в начале 1930-х был открыт в Исаакиевском соборе Ленинграда. Университетскую бригаду возглавил доцент и заведующий кафедрой экспериментальной физики Евгений Завойский. За несколько месяцев установили, как пишет Завойский, “очень совершенный маятник”, который запускался от алтаря ко входу, т.е. с востока на запад. За счет своей высоты (около 20 м) маятник заметно отклонялся от своей оси уже после первого периода. Однако за день до открытия к Завойскому прибежал молодой директор нового музея и сообщил, что маятник “забраковал” профессор университета Дюков. Иван Александрович Дюков, астроном и гравиметрист, сказал директору, что “казанские ученые осрамились на весь мир” и даже распорядился не выплачивать деньги за работу над маятником. Аргументировал он это именно тем, что маятник пускают в плоскости восток-запад. Завойскому же директор не поверил - слово доцента против профессора было неубедительным. Будущий открыватель парамагнитного резонанса отправился с директором к профессору астрономии Владимиру Баранову. Тот пообещал поговорить с Дюковым. На следующий день в музей прислали двух гравиметристов университета, доцента Макарова и его жену, ассистентку кафедры. Им было поручено точно установить направление линии алтарь-вход. А директор музея передал Завойскому очень странное объяснение Дюкова: "Знаю я, как строились церкви (он сын священника): "Выйдет утром подрядчик с рабочими, посмотрит на восток, перекрестится и покажет большим пальцем в землю: давай, клади! Вот и получается, что церковь стоит алтарем не на восток. Ваш маятник поэтому и отклоняется!". Маятник (и музей), в конечном счете, был открыт для публики и простоял до конца войны. Завойский, вскоре после открытия музея, планировал изложить эту историю в своей речи перед советом университета, однако его настойчиво отговорил профессор Николай Четаев. Эти и другие воспоминания Завойского, а также его коллег и близких можно прочитать в сборнике “Чародей эксперимента” в Научной библиотеке имени Лобачевского.

Подпольный клуб в районе Марусовки Куда податься нуждающемуся студенту в Казани? В 1933 году с нэпом, казалось, было покончено. Однако его осколки все еще были разбросаны по городу. Игорь Романов – студент физфака университета, а впоследствии основатель кафедры радиофизики – довольно сносно играл на рояле. Его талант заметили знакомые студенты, игравшие джаз в подпольном клубе. Платили хорошо – два червонца при месячной стипендии в 26 рублей! А располагался клуб в районе Лядского сада и Марусовки (рядом сейчас – общежитие КФУ на Пушкина). Вывески не было. С улицы, точнее со двора, через небольшой коридор с вешалкой и гардеробщиком посетители попадали в большую (примерно 50 кв. метров) продолговатую комнату, в которой по стенам стояли стулья, а в дальнем конце помещалась небольшая эстрада. В комнате танцевали розовощекие бурши – оказывается в нашем городе, жившем по карточкам, были и такие, под стать им были блеклые красавицы в юбках «пониже пупенца, повыше коленца» с длиннейшими декольте спереди и сзади, с золотыми цепочками на белых шеях и золотыми кольцами на холеных пальцах. – пишет Романов в своих мемуарах. В буфете за червонцы и золото посетители покупали дефицитные товары – водку, коньяк, черную и красную икру, осетрину и окорока. В другом помещении играли в рулетку и «21». Вскоре на Романова вышел его приятель по радиоклубу, работник угрозыска Николай Валежский. Он предложил физику скрытно сфотографировать на казенную фотокамеру «лейку» посетителей клуба. Романов охотно согласился. Спустя неделю нагрянули люди в форме. Кого-то увезли в ОГПУ на Черное озеро, а с кем-то провели нелицеприятную беседу на месте. С помощью студента университета тогда была раскрыта группа спекулянтов и валютчиков, штаб-квартиру которых долго не могли найти. Музыкальная группа тут же распалась, благо Романов успел заработать на сносную одежду и чай с сахаром. Об этом и других студенческих историях Игорь Михайлович поведал в своих мемуарах «Это было. Автобиографическая повесть о комсомольце 30-х годов». Их оригинал хранится фондах Научной библиотеки им. Н.И. Лобачевского.

Огурцы, овечки и мельница геометра Лобачевского Николай Лобачевский — прославился как геометр и ректор Казанского университета. Он создал первую неевклидову геометрию. Но мало кто знает, что в 1840-е годы он руководил отделом ремёсел и торговли в Императорском Казанском экономическом обществе. Чем он там занимался? 🥒 Огурец со вкусом дыни По поручению Общества Лобачевский испытывал огурцы, присланные бароном Фелькерзамом. Выросли плоды около полуметра длинной, но с неожиданным вкусом дыни. А ещё Лобачевский посеял кормовое растение Mu-syu (семена прислал из Китая профессор Василий Васильев). Лобачевский сам определил, что это был родственник люцерны. Образцы китайского корма успешно выращивали и показывали на местных сельхоз выставках. 🐑 Мериносовая шерсть На столичную выставку 1850 года Лобачевский отправил образцы качественной овечьей шерсти из своего имения. И даже получил серебряную медаль. А в 1852 году кроме шерсти он прислал на казанскую выставку ещё и современный деревянный улей. 🏡 Собственная водяная мельница В своём имении Лобачевский построил мельницу «с новым механизмом и новым камнем». Членов Экономического общества он пригласил осмотреть новый механизм летом 1845 года. Подробнее о проектах казанского геометра можно прочитать в брошюре краеведа Илиодора Износкова «О деятельности Н. И. Лобачевского в Казанском экономическом обществе». Оригинал хранится в фондах Научной библиотеки Лобачевского. А цифровая копия — у нас на сайте.