Всего не упустишь

В «Одиссеи» мне понравилось, как Нолан переосмыслил женские персонажи, которые у Гомера показаны глазами мужчин, и которые бьются в камертоне преданность-предательство. В сборнике шотландской поэтессы Кэрол Энн Даффи «The World’s Wives» 1999 года, в котором сюжеты мифологии, истории и популярной культуры рассказаны от лица женщин, события «Одиссеи» описаны в монологах Пенелопы и Цирцеи, они получают собственный голос и переосмысляют патриархатный нарратив в ироничном и сатирическом тоне. «Верная» Пенелопа и «жестокосердная» Цирцея раскрываются по-новому. Оставлю здесь два стихотворения из пока не переведенного сборника. Пенелопа At first, I looked along the road hoping to see him saunter home among the olive trees, a whistle for the dog who mourned him with his warm head on my knees. Six months of this and then I noticed that whole days had passed without my noticing. I sorted cloth and scissors, needle, thread, thinking to amuse myself, but found a lifetime’s industry instead. I sewed a girl under a single star – cross-stitch, silver silk – running after childhood’s bouncing ball. I chose between three greens for the grass; a smoky pink, a shadow’s grey to show a snapdragon gargling a bee. I threaded walnut brown for a tree, my thimble like an acorn pushing up through umber soil. Beneath the shade I wrapped a maiden in a deep embrace with heroism’s boy and lost myself completely in a wild embroidery of love, lust, loss, lessons learnt; then watched him sail away into the loose gold stitching of the sun. And when the others came to take his place, disturb my peace, I played for time. I wore a widow’s face, kept my head down, did my work by day, at night unpicked it. I knew which hour of the dark the moon would start to fray, I stitched it. Grey threads and brown pursued my needle’s leaping fish to form a river that would never reach the sea. I tricked it. I was picking out the smile of a woman at the centre of this world, self-contained, absorbed, content, most certainly not waiting, when I heard a far-too-late familiar tread outside the door. I licked my scarlet thread and aimed it surely at the middle of the needle’s eye once more. Цирцея I'm fond, nereids and nymphs, unlike some, of the pig, of the tusker, the snout, the boar and the swine. One way or another, all pigs have been mine - under my thumb, the bristling, salty skin of their backs, in my nostrils here, their yobby, porky colognes. I'm familiar with the hogs and runts, their percussion of oinks and grunts, their squeals. I've stood with a pail of swill at dusk, at the creaky gate of the sty, tasting the sweaty, spicy air, the moon like a lemon popped in the mouth of the sky. But I want to begin with a recipe from abroad which uses the cheek - and the tongue in cheek at that. Lay two pig's cheeks, with the tongue, in a dish, and strew it well over with salt and cloves. Remember the skills of the tongue - to lick, to lap, to loosen, lubricate, to lie in the soft pouch of the face - and how each pig's face the cowardly face, the brave, the comical, noble sly or wise, the cruel, the kind, but all of them, nymphs, with those piggy eyes. Season with mace. Well-cleaned pig's ears should be blanched, singed, tossed in a pot, boiled, kept hot, scraped, served, garnished with thyme. Look at that simmering lug, at that ear, did it listen, ever, to you, to your prayers and rhymes, to the chimes of your voice, singing and clear? Mash the potatoes, nymph, open the beer. Now to the brains, to the trotters, shoulders, chops, to the sweetneats slipped from the slit, bulging, vulnerable bag of the balls. When the heart of a pig has hardened, dice it small. Dice it small. I, too, once knelt on this shining shore watching the tall ships sail from the burning sun like myths; slipped off my dress to wade, breast-deep, in the sea, waving and calling; then plunged, then swam on my back, looking up as three black ships sighed in the shallow waves. Of course, I was younger then. And hoping for men. Now, let us baste that sizzling pig on the spit once again.

«the ultimate dog story» Посмотрела «Одиссею» Кристофера Нолана. Помимо всего прочего, особенно саундтрека, меня поразило то, как Нолан раскрыл собачью тему. В фильме много нечеловеческих животных, об этом я еще буду думать отдельно. Всего не упустишь - напишу про Аргуса. Сам режиссер определил свой фильм как «the ultimate dog story». Для него все началось с собаки: «I am a new dog owner. I am new to dogs. I have never had a dog growing up. I did not have a dog when my kids were young. We denied that, and as soon as they left for college, we got a dog». У Гомера история встречи собаки и человека описана в 17 книге так: «Пес, лежав­ший близ две­ри, вдруг голо­ву под­нял и уши, — Аргус, пес Одис­сея, кото­ро­го неко­гда сам он Выкор­мил, но, к Или­о­ну отпра­вясь свя­щен­но­му, в дело Употре­бить не успел. Моло­дые охот­ни­ки рань­ше Коз неред­ко гоня­ли с ним диких, и зай­цев, и ланей. В пре­не­бре­же­ньи теперь, без хозяй­ско­го гла­за, лежал он В куче огром­ной наво­за, кото­рый обиль­но нава­лен Был от коров и от мулов пред две­рью, чтоб вывез­ти после В поле, удаб­ри­вать им Одис­се­ев про­стран­ный уча­сток. Там он на куче лежал, соба­чьи­ми вша­ми покры­тый. Толь­ко почув­ст­во­вал бли­зость хозя­и­на пес, как сей­час же Оба уха при­жал к голо­ве, хво­стом пови­ляв­ши. Бли­же, одна­ко, не мог под­полз­ти к сво­е­му гос­по­ди­ну. Тот на него поко­сил­ся и сле­зы утер поти­хонь­ку». В фильме у Аргуса - своя показанная, а не рассказанная история. Роль Аргуса исполняли две собаки породы португальский поденго (о породах стоит написать отдельно) по имени Сойер и Нод. Мы видим его щенком, потом быстрой охотничьей собакой и спутником Одиссея, а затем пожилым и гонимым. И да, их встреча показана не хуже, чем на полотнах известных мастеров. Доминик Гийо пишет об исключительно древней природе эмоциональной связи, которая связывает некоторых представителей нашего вида с собакой: «историческая глубина осознания этой связи находит свое отражение в мифологии: первым, кто узнал Одиссея, вернувшего с Троянской войны, был его пёс Аргус». Но у Гомера уже в «Илиаде» есть место связи человека и животного. Джон Берджер пишет так: «человек отличался от животных человеческой способностью мыслить символами – способностью, неотделимой от развития языка, в котором слова были не просто сигналами, но символами чего-то другого. И всё-таки первыми символами были животные. То, чем люди отличались от животных, родилось из их взаимоотношений. Один из самых ранних известных нам текстов – «Илиада», где использование метафоры по-прежнему обнажает близость человека и животного – ту самую близость, от которой произошла метафора. Гомер описывает смерть воина на поле боя, а затем – смерть лошади. Обе смерти в глазах Гомера одинаково прозрачны, оба случая видны одинаковы чётко. Книга 17 «Илиады» начинается с того, что Менелай ходит вокруг трупа Патрокла, не давая троянцам к нему приблизиться. Здесь Гомер использует животных в качестве метафорических отсылок, чтобы передать, будь то с иронии или с восхищением, гипертрофированные или утрированные свойства того или иного момента». «Думай дважды прежде чем отдавать жизнь за животное», - говорит антигерой Антиной Телемаху, когда тот пытается защитить Аргоса от насилия женихов. В контексте интерпретации гомеровского текста Ноланом эти слова звучат очень символично. Война разлучает не только человеческих животных, Пенелопу с мужем, Телемаха с отцом, но и самого Одиссея с Аргусом. Не знаю, имел ли это в виду Гомер, но именно эта идея, как мне кажется, и то, как Нолан показал историю Аргуса и Одиссея, вырывает и освобождает собаку из оков метафор и символов, и возвращает Аргусу его жизнь.

Сегодня хочу поделиться с вами смешным. Я, как оказалось, уже в шесть лет писала о животных. Найденные у родителей записи это подтверждают. Особенно забавно в контексте моего исследования гиен читать о них. Наслаждайтесь)

Статья Антонина Меньшиковой в сборнике «Логос. Птицы», которая называется «(Не) на птичьих правах: неигровое кино о птицах в городе», посвящена анализу репрезентации птиц в неигровом кино. Опираясь на классификацию модусов исследователя документального кино Билла Николса, Тоня, выбрав три фильма с разным режиссерским фокусом, исследует человеческий взгляд на птиц в городской среде. Это фильм «Птицы» (2001) Жака Перрена, «Дикие попугаи с Телеграф Хилл» (2003) Джуди Ирвинг и «Тише!» (2003) Виктора Косаковского. Статью вы можете прочить сами. Я думаю, что, прочитав ее, мы, люди, сможем критически осмыслить наш собственный взгляд птиц. К какому вектору он тяготеет: поэтическому, предъявляющему, партиципаторному, наблюдательному, рефликсивному или перформативному. Наблюдая за воронами в своем дворе, которые прилетают, завидев меня; например, я постоянно кочую между разными модусами)

Парная новость про птиц и ворон. В пятницу я ходила в ботанический сад со своей близкой подругой и рассказывала ей об алгоритме знакомства с воронами (моя ворона, когда я гуляю утром с Берти, меня уже узнает и подлетает несколько раз, чтобы получить вкусняшки). Подойдя к альпийской горке, мы увидели сотрудницу ботанического сада с вороненком на руке. Встреча и знакомство были неминуемы. Она рассказала нам, что в саду живёт семья ворон, а воронёнок доверяет людям, у него есть своя ванночка и друзья. Мы разговорились, и вот Паша, такое имя дали птенцу, уже у меня на руке. Никогда не видела ворону так близко, и никогда не видела такого доверия: он сидел у меня на руке, смотрел на меня своими детскими ещё голубыми глазами. Это было настоящее чудо! На следующий день, в субботу, я забрала сборник «Логос», полностью посвященный птицам. Дизайнерка сборника поместил авторов на веточках рядом с птицами. Я напишу о каждой статье подробнее после прочтения, а сейчас обращу внимание на статью Кати Крыловой у воронах. Я имела честь читать эту статью в черновике, и уже тогда она показалась мне удивительной: Кате удалось совместить личный опыт знакомства с воронами в Японии с академическими исследованиями, таким образом осмыслив единичное знакомство в культурно-историческим контексте отношений людей и птиц. Катя начинает свою статью с описания недоверия и «танца сомнения» ворон вокруг её подношения и, оттолкнувшись от вопроса, почему вороны не берут её орехи, начинает свое повествование, которое осмысляет отношения человеческих и нечеловеческих животных, и в итоге она получает ответ на свой вопрос, почему вороны отнеслись к ней с сомнением в саду храма Мейдзи, и как человек может понять птиц, вырвавшись из своего антропоцентричного контекста. Перечитывая эту статью сейчас, я получаю волну вдохновения для дальнейшего знакомства и близости с моей вороной.

Карел Чапек и собаки Когда писатель построил дом с садом в Праге, у него появился длинношерстный терьер Ирис, у которой появились щенки. Однако именно Дашеньке суждено было стать самой знаменитой собакой Чапека, ведь именно её взросление он тщательно документировал: в рисунках, фотографиях и зарисовках, которые и сформировали биографию «Дашенька или история щенячьей жизни». Когда любая «чепуховинка», так Чапек называет Дашеньку, рождается, она тут же принимается расти и растет так быстро, что едва успеваешь заметить и опомниться, как перед тобой взрослое создание. Животные растут стремительно: несколько месяцев и из шерстяного комочка формируется настоящий зверь. Сначала, как любой щенок, Дашенька учится держаться на ногах, стоять, ходить, бегать, лаять. Освоив базовые навыки, она начинает разрушать мир: сносить и топтать все на своем пути, грызть и перегрызать все на своем пути, кусаться, тянуть, прыгать и тащить за собой все подряд. Постепенно она превращается в «собакообразное, подотряда непосед, рода озорников, вида безобразников», которому приходится рассказывать сказки, чтобы сидела смирно перед камерой фотоаппарата. А потом приходит время отдать собаку другому компаньону, рассказав ей перед тем, кто такой человек и чего от него можно ждать. Классический перевод Бориса Заходера, авторские иллюстрации и фотографии Чапека, художественное оформление Яны Позиной, которое не уступает стилю оригинальной обложки. Как вишенка на торте специально написанные одиннадцатилетним Львом Климовым буквы для обложки. Достаточно взять в руки это издание, чтобы почувствовать, что все это не просто так. Я знаю, как трепетно и вдумчиво относится и переживает «Самокат» историю и современность. «Дашенька», безусловно, не случайная книга. Написанная в 1933 году, когда нацизм черной тенью накрывает Европу (убежденный антифашист Чапек будет жить в изоляции до смерти в 1938, а его брат погибнет в концлагере), эта книга не только о собаке, но и том, что значит быть человеком и не быть человеком.