chicken in the corn

Экофеминистский вклад в движение за права животных История движения за права животных часто выглядит как история, написанная несколькими мужчинам-философами. Публикация Animal Liberation Питера Сингера в 1975 году обычно считается моментом, когда этика животных обрела легитимность внутри академического дискурса. The Case for Animal Rights Тома Ригана, вышедшая в 1983, и Animals, Property and the Law Гэри Франсиона, вышедшая в 1995, сделали разговор о правах животных еще более серьезным. В итоге получается, что мы в основном знаем и слышим только об этих трех именах как о столпах защиты прав животных и их освобождения. Но история, рассказанная таким образом, исключает вклад женщин из движения. Задолго до академической институционализации этики животных женщины писали о связи между эксплуатацией животных, патриархатом, домашним трудом, природой и капиталистическим производством. Более того, сама идея о том, что освобождение человека невозможно отделить от освобождения других животных, во многом сформировалась внутри (эко)феминистской мысли. Раннее движение за права животных стремилось представить защиту животных как рациональный и универсалистский моральный проект. У Сингера, Ригана и Франсиона это означало, среди прочего, дистанцирование от языка сострадания, заботы и эмоциональной привязанности — качеств, которые западная культура традиционно связывала с фемининностью. Парадоксально, но выходило так, что чтобы сделать животных политически и философски значимыми, движение часто стремилось избавиться от тех форм аргументации, которые ассоциировались с женщинами. Но (эко)феминистки начали показывать, что проблема заключается в самой иерархии, которая противопоставляет и отделяет разум от эмоций, культуру от природы, человека от животного, которую мужчины-философы продолжали воспроизводить в своих работах о правах животных. Еще до Сингера, в 1960–70-е годы появляется целый ряд работ, которые стали впоследствии важными источниками современного экофеминизма и critical animal studies. Например, Бригид Брофи в эссе The Rights of Animals (1965) выступает в духе времени за признание прав животных. Рут Харрис в Animal Machines (1964) одной из первых подробно исследовала промышленное животноводство и условия, в которых животные превращаются в единицы производства. На книгу Харрис правда впоследствии Сингер тоже ссылается. Затем появляются работы, непосредственно соединяющие феминизм и критику эксплуатации животных, феминизм и экологию: эссе Кэрол Адамс, работы Розмари Рэдфорд Рютер, New Woman, New Earth: Sexist Ideologies and Human Liberation (1975), Beast and Man: The Roots of Human Nature (1978) Мэри Миджли, а позднее — The Death of Nature (1980) Кэролин Мёрчант. Особое значение здесь имеет Кэрол Адамс, которая показала, что эксплуатация женщин и животных связана общими культурными механизмами объективации. В The Sexual Politics of Meat (1990) она развивает этот аргумент, связав мясную культуру с патриархальными представлениями о теле и власти. В 1970–80-е годы возникают и организации, непосредственно соединяющие оба движения. В Великобритании действовала группа Lesbians for Animals' Irreducible Rights (LIAR), а в США в 1980-е сформировалась организация Feminists for Animal Rights (FAR). Батья Бауман формулировала для FAR двойную цель: с одной стороны, принести феминистскую перспективу в движение за права животных и критиковать сексизм внутри него; с другой — сделать проблему животных видимой для самого феминистского движения. Это важный шаг, так как нечеловеческие животные перестают быть сайд-темой феминизма, а феминистская критика — внешней критикой движения за права животных. Возникает понимание того, что эти движения и формы угнетения, которые они критикуют, могут быть структурно связаны. Феминистская писательница 1980-х, Мэрилин Френч критикует смысл существования человека, заключающийся в том, чтобы «избавиться от всех животных остатков и полностью осознать свою 'божественную' природу». А Элизабет Фишер, например, обращает внимание на сходство между историей подчинения женщин и историей одомашнивания животных. Одомашнивание связано с контролем над телом, ограничением мобильности, репродуктивным контролем, превращением живого существа в ресурс и зависимость от хозяина. Отсюда вытекает один из центральных вопросов экофеминизма: что общего между патриархальным контролем над женским телом и человеческим контролем над телами других животных? Другой важной фигурой является Марти Кил. В 1985 году она критиковала экологическое движение за то, что оно слишком часто говорило об «абстрактной природе», забывая о конкретных животных и их страдании. Одновременно с этим Кил обращала внимание на мужское лидерство и иерархические структуры внутри экологического движения. Critical animal studies сегодня рассматривает эксплуатацию животных как часть более широкой системы власти, что во многом стало возможным благодаря (эко)феминистской мысли. Поэтому история движения за права животных — это не только история философов-мужчин, но и история, которую написало множество женщин, чьи идеи помогли радикализировать «вопрос о животных», превратив его из вопроса этики в политический вопрос о власти, иерархии и освобождении. Читайте больше в сборнике статей Ecofeminism: Feminist Intersections with Other Animals and the Earth под редакцией Кэрол Адамс и Лори Груэн (оставил в комментариях).

chicken in the corn pinned «Сегодня ровно 11 лет моего веганства. Традиционно в этот день я пишу пост, в котором собираю все, что было сделано мной на этом канале и за его пределами, чтобы показать самому себе, что год прошел успешно, и чтобы призывать вас начать веганить. Посты, приуроченные…»

Экологическая справедливость и права животных Симпатичный мне проект «Радикальная демократия» опубликовал несколько текстов, где его автор:ки «развивают ключевые пункты левой/демократической повестки в современных реалиях». Один из этих текстов — «Справедливый зеленый переход: экологическая политика в интересах большинства», который хотелось бы сегодня прокомментировать. В первую очередь меня, конечно, смущает полное отсутствие разговора о негативном влиянии промышленного животноводства на климат и окружающую среду. Не упоминается даже недавний массовый убой сельскохозяйственных животных, хотя другие релевантные экологические конфликты, например протесты в Шиесе, в тексте присутствуют. Но массовый убой животных под предлогом предотвращения эпидемий зоонозов — это тоже вопрос экологической политики и устойчивости, особенно если мы говорим о реальных последствиях промышленного животноводства и его роли в формировании рисков новых эпидемий. Не говоря уже о том, что промышленное животноводство создает около 14,5% всех глобальных антропогенных выбросов парниковых газов. Еще более странно, что в этом проекте нет речи о заботе о животных как о самоценных существах, а не как об утилитарных телах, используемых в промысле. Например, в тексте упоминается сокращение популяций промысловых рыб на фоне изменения климата и перелова, который «подрывает способность водоемов поглощать и хранить углерод, что способствует потеплению, негативно влияющему на размножение рыб». При этом рыба рассматривается прежде всего как ресурс, который мы должны продолжать потреблять. Вообще, нечеловеческие животные практически отсутствуют в тексте. Исключение составляют разве что упомянутые выше рыбы и «краснокнижные животные» из обращения Бони, которые используются скорее как риторическая фигура в начале одного из абзацев. В результате создается впечатление, что речь идет о негативном влиянии климатического кризиса исключительно на людей, а «интересы большинства» в заглавии фактически означают интересы человеческого большинства. Но проблема в том, что мы, это самое «большинство», — не только люди. На планете существуют миллиарды других чувствующих существ, на которых также очень сильно влияет изменение климата и другие экологические проблемы. Не менее странно, что в разделе о прогрессивной экологической политике и перераспределении ресурсов между отраслями — от добывающей экономики к экономике заботы — совершенно не рассматривается возможность перехода от экологически разрушительного и этически проблематичного промышленного животноводства к растительному производству. В итоге получается именно то, о чем пишет Джон Хэдли: Защитники окружающей среды считают, что экологические совокупности или «целостности», такие как экосистемы, биосферы или биотические сообщества, важнее отдельных живых существ. В случаях, когда убийство отдельного животного помогает сохранить здоровье экосистемы, защитники окружающей среды, как в теории, так и на практике, одобряют это действие. На мой взгляд, подобные проекты воспроизводят ту же антропоцентрическую логику, которая во многом и породила проблемы, о которых они говорят. Человек по-прежнему оказывается единственным субъектом экологической политики, тогда как нечеловеческие животные рассматриваются либо как ресурсы, либо как элементы экосистем, либо как объекты охраны в случае исчезающих видов. Их собственные интересы, благополучие и право на существование практически не становятся самостоятельным предметом экологического анализа. Пока экологическое движение продолжает понимать «большинство» исключительно как человеческое большинство и не включает в него нечеловеческих животных — как минимум, в качестве существ, чьи интересы должны быть представлены и учтены, — говорить о полноценной социальной и экологической справедливости, мне кажется, невозможно.

Сегодня ровно 11 лет моего веганства. Традиционно в этот день я пишу пост, в котором собираю все, что было сделано мной на этом канале и за его пределами, чтобы показать самому себе, что год прошел успешно, и чтобы призывать вас начать веганить. Посты, приуроченные к 9 годам и 10 годам найдете по этим ссылкам. Посты: о критических географиях животных, телесное сострадание, о животных-компаньонах, про «Animal Capital» Николь Щукин, приветственный пост подкаста «Уйдём из зоопарка», пост про академические дела, синопсисы эпизодов подкаста «Уйдём из зоопарка» (1, 2, 3, 4, 5), о межвидовой коммуникации, критические замечания к эпизодам подкаста «Уйдём из зоопарка» (2, 3, 4), вороны в Новосибирске, литература к эпизодам подкаста «Уйдём из зоопарка» (2, 3, 4, 5) , как мы говорим о животных, итоги года, об этимологии слова «игра» и его связи с животными, гуманизм=продукционизм=садизм, Daybreak, Half-Earth Socialism, Wingspan, Лило и Стич: страннородство и загрязненная жизнь, межвидовые диалоги, о веганской еде, зверь и суверен, Деррида и права животных, о новой книге Дональдсон и Кимлики, animot, об инструментализации животных, мультивидовые собрания, подборка книжек про животных, minimal/maximal animal, теория прав собственности животных, постколониальная теория и нечеловеческие животные, животные как часть политического сообщества, подборка веган-каналов, Аристотель и нечеловеческие животные, нечеловеческие животные и современный акционизм, как нормализация насилия над животными связана с ксенофобией, сексизмом и войной, автомобильность и нечеловеческие животные, отчуждение за пределами человеческого, подборка каналов о (критических) исследованиях животных, Дональдсон, Кимлика и политика животных, спесишизм, веганство и идеология, животные и капитал, об искусственном мясе. Лонгриды: подборка моих текстов о критических исследованиях животных, подборка текстов моих коллежан:ок, «Невидимое сопротивление курочек» (скоро появится тут), веб-зин «Нечеловеческие животные и техника. Второй сезон», «Заметки о межвидовой коммуникации». Переводы: перевод статьи Шарлотты Ригли «Это птица! Это самолет! Воздушная биополитика мультивидового неба» (скоро появится тут), перевод статьи Анн-Софи Лённгрен «Восстановление подавленного мира: деколонизация отношений между людьми и животными в трёх рассказах современной саами писательницы Кирсти Палтто». Прочее: курс «Постгуманистические теории: введение в то, как мыслить и жить с нечеловеческим» (лекторий «Симпосий»), записали со Златой Улитиной подкаст «Уйдём из зоопарка» (1, 2, 3, 4, 5), выставка «Все псы попадают в рай», лекция «Лексический спесишизм и дегуманизация: язык как инструмент отчуждения и насилия», лекция «Размышления о межвидовой политике», курс «Когда животные становятся политическими субъектами: политический поворот в этике животных?» (лекторий «Симпосий»), курс «(Пост)марксизм и нечеловеческие животные», 3 сезон ридинг-группы по исследованиям животных «Нечеловеческие животные и техника» (Garage Digital), лекция «Веганство как форма сопротивления» (DC Loža), лекция «Мультивидовая этнография и другие практики, помогающие писать о нечеловеческих животных» (Летняя школа, Кооператив «Писательский»), лекция «Зачем нам говорить о правах животных?», кинопрограмма «Ни одно животное не пострадало» (Garage Screen), начали работу над переводом книги Эда Винтерса «How To Argue With a Meat Eater» (c Why Vegan?), ридинг-группа chicken in the corn, дискуссия «Кому принадлежит город?» (На Земле), собрали с Маратом Невлютовым Логос «Птицы» и ГИиП «Птицы в городе», сделал еще какое-то количество курсов в ИСИ Бакштейна — в этом году они были преимущественно не про животных. Будущее: в апреле этого года я слетал в Алматы на ÖmirConf 2026 — рассказывал там про межвидовую политику, силу слабых связей и солидарность (про последнее сделаю в ближайшее время пост); второй сезон подкаста «Уйдём из зоопарка», посвященный политическому повороту в этике животных, мы надеемся, что будет выходить примерно в то же время, что и в прошлом году — хотелось бы его как-то масштабировать (есть идеи), но пока непонятно на что хватит сил — ищите все ссылки тут; в январе выйдет мой текст «Cripistemology of Life against Russian Militarism» в сборнике Liberation at the End of Usefulness: On the Intersections of Disability, Animality, and Earth — туда ближе тоже о нем расскажу; на будущий год тоже планирую несколько разных инициатив с разными институциями, как обычно, какие-то будут публичные — ждите; с поступлением в зарубежную аспирантуру все намного лучше в этом году, но со своими приколами и пока ничего не закончилось — вернусь с апдейтами в октябре. Возможно, я что-то потерял, не упомянул специально или просто забыл — поделюсь как-нибудь потом. Спасибо всем, кто когда-то забрел на этот канал и остался. Надеюсь, кому-то из вас захочется что-то перечитать/переслушать из всего этого или сделать это впервые. Но еще больше я надеюсь, что кто-то, прочитав какой-то из текстов, или кто-то, кто успел заглянуть лекции, задумался о том, чтобы начать веганить. GO VEGAN📁

Shared Worlds: Concepts, Conflicts, and Connections in Human–Animal Studies This Saturday, Shared Worlds: Concepts, Conflicts, and Connections in Human–Animal Studies brings together scholars, educators, students, and advocates from around the world to explore the ideas shaping contemporary human–animal studies and the implications those ideas have for scholarship, advocacy, public discourse, and the ways we live with other animals. This is more than a day of presentations. It is a rare opportunity to engage with conversations that span critical animal studies, vegan studies, religious studies, environmental humanities, disability studies, philosophy, food systems, and activism. These perspectives don't often share the same stage. At Shared Worlds, they do. Hosted by the Vegan Studies Initiative at Arihanta Institute, this gathering reflects our commitment as an educational nonprofit to creating spaces where diverse voices can engage one another with intellectual rigor, openness, and a shared concern for building a more compassionate world. The program features keynote speakers Richard Twine and Kathryn Gillespie, along with 14 additional presentations and other speakers exploring topics including industrial agriculture, cultivated meat, anti-Blackness and animal liberation, South Asian religions, disability studies, environmental ethics, refugee food practices, and more. 📆 Saturday, August 1, 2026 ⏰ 9:00 AM–4:30 PM PDT, Online 💲Free to attend Reserve your place → here.

Об искусственном мясе В работе Before the Law: Humans and Other Animals in a Biopolitical Frame Кэри Вулф пишет: [В] рамках биополитики <...> этические и даже политические вопросы, связанные с синтетическим мясом, приобретают иной характер. С этой точки зрения синтетическое мясо <...> неразрывно связано с технологиями и механизмами, которые осуществляют все более тонкий контроль над жизнью и «заставляют жить» на самом высоком капилярном уровне социального существования. Действительно, [синтетическое мясо] кажется неразрывно связано с практиками одомашнивания, манипуляции и контроля над жизнью, которые характеризуют промышленное животноводство, которому, с точки зрения прав животных, оно вообще-то должно противостоять. Иными словами, Вулф хочет сказать, что и промышленное животноводство, и синтетическое мясо могут быть рассмотрены как основанные на одной логике — логике все более тонкого технологического управления жизнью, ее выращивания, манипуляции и контроля. Казалось бы, если мы говорим с точки зрения биополитики о контроле над жизнью, то при чем здесь безжизненный кусок искусственного мяса? Дело в том, что жизнь — это не обязательно целый организм или сознательное существо. Биополитика имеет дело с биологическими процессами вообще: клетками, тканями, размножением, ростом, обменом веществом, генетикой, популяциями. То есть объектом управления становится сама биологическая жизнь на клеточном уровне. Вулф не пытается сказать нам, что лабораторное мясо — это живое животное. Его тезис заключается в том, что современная власть все больше работает с элементарными процессами жизни. Если промышленное животноводство управляло жизнью целой коровы (ее размножением, ростом и продуктивностью), то клеточное мясо позволяет управлять уже отдельными клетками этой коровы. Контроль становится еще более точечным и «капиллярным». И это звучит пугающе. Насколько я понимаю, сегодня существует несколько способов производства клеточного мяса, но все они основаны на одном принципе: у животного берут небольшое количество живых клеток, которые затем выращивают в биореакторах в питательной среде, стимулируя их деление и превращение в мышечную, жировую и соединительную ткани. Один из очевидных этических вопросов, не раз поднимаемых в веган комьюнити, заключается в том, что животному делают биопсию, чтобы получить эти клетки. Однако Вулф показывает, что даже если некоторые теоретики и теоретикессы прав животных могут найти аргументы в пользу того, почему эта практика может быть этически приемлемой, мы все равно оказываемся в другой проблемной ситуации — ситуации все более глубокого контроля над самой жизнью. Мне долго было непонятно, как именно растет этот кусок плоти. Василе Станеску в одном из подкастов говорит о том, что для роста клеток нужна не только исходная ткань, но и кровь животного или то, что называется фетальной бычьей сывороткой, насколько я понимаю, — это питательная среда, которая исторически производилась из крови плодов крупного рогатого скота, получаемой на бойнях. Однако, опять же, насколько я понимаю, сегодня индустрия пытается отказаться от использования фетальной бычьей сыворотки, заменяя ее искусственными питательными средами, которые содержат глюкозу, аминокислоты, витамины, минералы и другие продукты и элементы, способствующие росту мяса. Несмотря на это, возвращаясь к биополитической точки зрения, проблема заключается не в том, что человек вмешивается в жизнь, потому что это так или иначе происходит всегда. Проблема в том, что современные технологии делают жизнь все более доступной для измерения, производства и управления. В случае клеточного мяса проблема в том, что оно превращает саму живую материю в еще один ресурс, усиливая и продолжая логику эксплуатации жизни как таковой. Вулф как раз и пытается подчеркнуть следующий парадокс: технология, которая, казалось бы, была создана для того, чтобы уменьшать одну форму насилия над нечеловеческими животными, одновременно продолжает следование логике, в которой жизнь рассматривается как объект, который можно контролировать и производить. У меня у самого очень скептическое отношение к самому проекту клеточного мяса. Независимо от его стоимости или потенциальной эффективности, мне сложно воспринимать его как пищу. Это просто еще одна форма производства плоти. Я ни за что не стал бы его есть — у меня даже на уровне фантазии, когда я пытаюсь представить, что я его пробую, срабатывает рвотный рефлекс. Искусственное мясо — это все еще мясо, каким бы этичным оно ни было, если оно может таковым вообще быть. На практическом уровне я понимаю возможные аргументы в пользу этой технологии по типу сокращения страданий нечеловеческих животных, экологические преимущества и так далее. Но у меня в целом есть вопрос, а действительно ли нам необходимо настолько усложнять производство еды, когда уже существует доступная растительная альтернатива? Я очень сильно сомневаюсь, что этот проект что-то сильно изменит к лучшему, если вообще не сделает все только хуже. Чтобы больше узнать о том, как биополитика работает в отношении нечеловеческих животных, приходите на ридинг-группу chicken in the corn, где мы будем читать книгу Кэри Вулфа Before the Law: Humans and Other Animals in a Biopolitical Frame. Старт уже 3 августа. Участие теперь бесплатное. Все подробности — в этом посте и в чате, где будет вестись вся коммуникация.

Неделя антропологических журналов: Городские исследования и практики Основатели: Факультет городского и регионального развития НИУ ВШЭ при поддержке Высшей школы урбанистики имени А.А. Высоковского Год основания: 2015 Периодичность: 4 раза в год Язык публикаций: Русский Главный редактор: Валерий Анашвили Завершает нашу тематическую неделю неантропологический журнал (хотя статьи по антропологии города там тоже регулярно публикуются). Зато "Городские исследования и практики" - это первый и главный российский научный журнал по урбанистике, который уже 10 с лишним лет держит высокий уровень, удивляя разнообразием тем. В последние годы все номера журнала являются тематическими, и тут конечно диву даешься фантазии и энтузиазму редакторов, потому что в их фокус внимания попадают самые неожиданные явления городской жизни. Так, например, один из ранних номеров был посвящен "зарядьелогии" (изучению нового московского парка Зарядье), а ещё были номера про темные города, про подростков в мегаполисе, про воду в городе, про постсоциалистическую пригородную революцию и т.д. Многие выпуски журнала имели в профессиональных кругах урбанистов большой общественный резонанс. Пожалуй, самыми громкими были споры вокруг двух номеров (часть 1, часть 2) про современные российские практики соучаствующего проектирования, где нашлось место как благостным восторгам, так и лютой и безжалостной критике. Из номеров прошлого года нашумел выпуск "Чикагская школа и полевые эксперименты", где теоретические и методологические наработки "чикагцев" столетней давности переосмыслялись и использовались для изучения современных практик аренды жилья, трансформации сообществ поселков Северный и Курьяново в составе Москвы и даже социальной дезорганизации в Махачкале и Грозном. Свежий номер Второй номер за этот год по теме "Птицы в городе", который уже появился на сайте, но пока без pdf самих статей, ярко иллюстрирует особенности редакционной политики журнала. С одной стороны, ты конечно такого не ожидаешь: какие, блин, птицы, у нас что в урбанистике нет проблем поважнее, чем судьба воробушков и голубей?! С другой стороны, исследование "нечеловеческих акторов" - это прям суперактуальная и дико модная тема в мировой гуманитарной науке. И тут журнал очень грамотно эту тему раскрывает. Тут есть теоретико-философские работы - "Заметки о межвидовой коммуникации" Марка Мефёда со ссылками на Эдуардо Кона и эссе Марата Невлютова про городскую птицу как социологического Чужака. В то же время в журнале находится место и для антропологических и социологических кейс-стади. Варвара Елисейкина и Дарья Мальцева изучают, что в последние 10 лет происходило с московскими голубятнями. Вероника Гулина на стыке визуальной этнографии и социологии исследует, как образы чаек формируют культурный и символический ландшафт Петербурга (как выясняется, в Pinterest и на магнитиках чайки - романтичный символ города, а по факту они в основном ковыряются в мусорных контейнерах на помойках). Наконец, в области цифровой этнографии представлен проведенный Анной Мельниковой анализ дискуссий в паблике «Подслушано Бузулук» (2015–2025), посвященных тому, насколько жителей этого небольшого города задолбали колонии грачей. Статья поэтически называется "Грачи раздора", и общий ее пафос в том, что надо признать "агентность грачей", смириться с неизбежностью соседства с ними и "превратить конфликт из точки напряжения в ресурс для формирования новой, более ответственной городской экологической политики". Короче, если вам ошибочно казалось, что птицы в урбанистике - это что-то несерьёзное, журнал "Городские исследования и практики" вас определенно переубедит.

Этого номера ГИиП'а, который мы также собирали с Маратом, еще нет в онлайн доступе, но про него уже написали. Приятно! Напишу про свой текст отдельно потом, как все выйдет. И Кон там совсем не главный.

Этика — это спектр, или почему животные являются моральными субъектами, которых люди лишают возможности проявлять свои чувства Исследования моральных отношений среди животных создают сегодня богатую почву для переосмысления политических концепций, направляющих наше социально-правовое мышление. В статье «Animal Morality: What It Means and Why It Matters», опубликованной в журнале National Library of Medicine, биологини и философини Сусана Монсо, Юдит Бенц-Шварцбург и Анника Бремхорст утверждают, что мораль не следует понимать как исключительно человеческое достижение, основанное на абстрактном мышлении или сознательном следовании моральным принципам. Вместо этого они предлагают более широкое понимание морали, коренящееся в социальных отношениях, эмоциональной восприимчивости и способности учитывать интересы других. С этой точки зрения многие нечеловеческие животные обладают подлинной моральной агентностью, даже если они не рассуждают об этических нормах так, как это делают люди. Опираясь на данные этологии, сравнительной психологии и моральной философии, авторки показывают, что многие виды демонстрируют поведение, традиционно связываемое с моралью. Животные сотрудничают, примиряются после конфликтов, утешают сородичей, оказавшихся в бедственном положении, поддерживают социальные нормы, наказывают за несправедливые действия и порой жертвуют собственными интересами ради помощи другим. Такое поведение нельзя свести лишь к инстинктам или результатам дрессировки: оно нередко свидетельствует о чувствительности к социальным ожиданиям, эмпатии, чувстве справедливости и заботе о благополучии членов своей группы. Эти факты позволяют нам отказаться от представления о морали как о способности, которой либо обладают, либо нет, и рассматривать её как континуум, в рамках которого люди и другие животные разделяют многие её фундаментальные основания. Одной из главных мишеней статьи становятся антропоцентрические теории морали. Философские традиции, определяющие моральную агентность через язык, рациональную рефлексию или автономный выбор, исключают животных уже на уровне самого определения, тем самым закрепляя представление о них как о пассивных объектах моральной заботы, а не как об активных участниках моральных сообществ. Подобные концепции скрывают богатство моральной жизни животных и способствуют сохранению правовых и политических институтов, которые игнорируют их интересы, субъектность и социальные связи. Признание моральной агентности животных существенно меняет и оценку человеческого обращения с ними. Промышленное животноводство, лабораторные эксперименты, содержание в зоопарках и океанариумах, коммерческое разведение, а также систематическое разлучение социальных животных с их семьями не только причиняют им страдания, но и лишают их возможности формировать устойчивые отношения, заботиться друг о друге, разрешать конфликты, сотрудничать и проявлять эмпатию. Препятствуя реализации этих морально значимых способностей, подобные практики наносят более глубокий этический ущерб, чем это обычно признают традиционные подходы, сосредоточенные исключительно на благополучии животных. Поэтому авторы приходят к выводу, что признание животных моральными агентами требует пересмотра как философских представлений о природе морали, так и институтов, регулирующих отношения между людьми и другими животными.

chicken in the corn pinned «Веб-зин «Нечеловеческие животные и техника. Второй сезон» Сайт-сборник, на котором заверстаны и проиллюстрированы тексты и переводы от ведущих и участников ридинг-группы «Нечеловеческие животные и техника». Встречи ридинг-группы были посвящены анализу и обсуждению…»

Животные и капитал Завершающий пост-рассказ о моем участии в курсе Animals in Society далекой осенью 2024 года. Предыдущие посты можно найти тут: Дэвид Редмалм, Эрика Кудворт (+ лекция), Анн-Софи Лённгрен (+ перевод текста). Сегодня хотелось бы поделиться основными тезисами из книги Динеша Водивела Animals and Capital (оставил в комментариях). В своей работе Водивел использует марксистский концептуальный аппарат для того, чтобы понять, какое место животные занимают в капиталистическом производстве. Он начинает с определения форм стоимости животного. Животное может быть определено как товар (commodity) — разные виды продуктов, изготовленных из животных и их частей; как сырье (raw material) — животные как объекты, над которыми совершаются различные операции для превращения их в продукт; как рабочая сила (labour) — животные как непосредственные производители стоимости через свой метаболический/гестационный труд. Водивел пишет, что товарный статус не является внутренним свойством животного, а навязывается ему через отношения обмена. Чтобы стать товаром, уникальное живое существо должно быть приравнено к другому объекту или деньгам, что требует стирания индивидуальных качеств животного через превращение его в однородную массу. Из сырья в товар животное превращается благодаря смерти и буквальному снятию шкуры. Забой и снятие кожи физически удаляют все признаки индивидуальности животного, превращая его в стандартизированную «тушу». Шкура в современном промышленном производстве служит маркером между «грязной» зоной (где животное еще живо) и «чистой» зоной (где оно становится мясом). Смерть в таком случае оказывается «моментом создания стоимости». Животные как продукты — база для восстановления сил человеческого рабочего. Капитализм использует «дешевую еду» животного происхождения, чтобы удерживать низкую стоимость человеческой рабочей силы. Таким образом, животное при капитализме оказывается зажато между двумя мирами: оно является одновременно ресурсом для производства капитала и топливом для воспроизводства людей. Особое место в анализе Водивела занимает вопрос воспроизводства животной рабочей силы и концептуализация животных как рабочей силы. Для этого он предлагает рассматривать корм как аналог заработной платы: "[И]зображение корма, потребляемого тягловым скотом, как его заработной платы" на самом деле является важным нововведением, поскольку позволяет нам снять ослепительный блеск, придаваемый заработной плате, и признать ее тем, чем она является на самом деле: а именно <…> технологией, которая позволяет стоимости воспроизводства труда определять стоимость, которая может быть извлечена из этого труда. С этой точки зрения, не имеет значения, выплачивается ли заработная плата кормом или деньгами с точки зрения капитала; главное значение имеет то, что существует разница между затратами на воспроизводство рабочей силы и стоимостью, производимой этой же рабочей силой. Исходя из этого, животные выступают не просто объектами производства, но и субъектами труда. Водивел выделяет две его формы. Метаболический труд — это когда животные «работают» над собственными телами, преобразуя энергию корма в мышечную и жировую массу, поэтому процесс роста животного — это не только биологический процесс, но и производительный труд, направленный на создание товара. Гестационный труд в свою очередь — репродуктивные процессы самок животных (беременность, лактация) полностью подчинены логике капиталистического производства. Благодаря такому понимаю тело животного — одновременно и средство производства, и сам продукт. Именно поэтому животное приобретает гибридный статус, становится гибридом постоянного и переменного капитала. Как сырье (постоянный капитал), оно обрабатывается в процессе производства. Как рабочая сила (переменный капитал), оно активно преобразует себя, сохраняя старую стоимость и добавляя новую. Как пишет Маркс: В то время как производительный труд превращает средства производства в элементы образования нового продукта, с их стоимостью совершается своего рода переселение души. Из потребленного тела она переселяется во вновь сформированное тело. Но это переселение души совершается как бы за спиной действительного труда. Рабочий не может присоединять нового труда, следовательно, не может создавать новую стоимость, не сохраняя старых стоимостей, потому что он должен присоединять труд каждый раз в определенной полезной форме, а присоединять его в полезной форме он не может, не превращая продуктов в средства производства нового продукта и не перенося тем самым их стоимости на новый продукт. Следовательно, сохранять стоимость посредством присоединения стоимости это есть природный дар проявляющийся в действии рабочей силы — живого труда, дар природы, который ничего не стоит рабочему, но много приносит капиталисту, именно обеспечивает ему сохранение наличной капитальной стоимости («Капитал» К. Маркс). Однако в отношении животных логика капиталистической эксплуатации отличается от классической модели, описанной Марксом. Если в случае человеческого труда капиталист стремится продлить рабочий день, то в отношении животных, вся жизнь которых является рабочим временем, действует иная стратегия. Чтобы ускорить оборот капитала и увеличить относительную прибавочную стоимость, индустрия стремится максимально сократить время жизни животного до момента убоя (например, бройлеры теперь растут в два раза быстрее, чем условные 50 лет назад). Одновременно капитал стремится минимизировать «затраты на воспроизводство» (корм), добиваясь максимального выхода продукта в кратчайшие сроки. В этот контекст хорошо вписываются слова Маркса: Но при своем безграничном слепом стремлении, при своей волчьей жадности к прибавочному труду капитал опрокидывает не только моральные, но и чисто физические максимальные пределы рабочего дня. Он узурпирует время, необходимое для роста, развития и здорового сохранения тела. Он похищает время, которое необходимо рабочему для того, чтобы пользоваться свежим воздухом и солнечным светом («Капитал» К. Маркс). В условиях промышленного животноводства это означает реальное подчинение жизни капиталу. У животных нет разделения на «труд» и «дом» или «свободное время»; каждая секунда их существования, их социальность и сексуальность подчинены ритму экономического цикла. Весь жизненный срок животного является рабочим временем. В этом смысле актуальна формулировка Майкла Хардта и Антонио Негри из работы Empire: «эксплуатация живого нематериального труда погружает труд во все элементы взаимоотношений, определяющие социальное» — эксплуатация распространяется уже не только на рабочее время, а на всю социальную жизнь. Из всего этого Водивел делает вывод о том, что животные представляют собой отдельный экономический класс и являются важнейшей рабочей силой капитализма, однако их структурное положение уникально и не тождественно положению человеческого рабочего класса. P.S. Если хотите еще глубже погрузиться в эту тему, в августе состоится ридинг по этой книге Водивела, который он будет вести сам. Ридинг будет проходить на платформе Arihanta Institute и состоять из 4 Zoom-Q&A-встреч. Начало 4 августа, стоимость $25. Все подробности тут. Я вписался, заглядывайте тоже. P.P.S. Дэвид Редмалм тем временем продолжает почти ежегодно делать программу Animals in Society на базе Mälardalen University: лекции от ведущих спикер:ок в области исследований животных, семинары с обсуждением текстов и выпускной совместный проект с другими участни:цами — все онлайн на протяжении 5 месяцев. Может быть, кому-то из вас пригодится в будущем — к сожалению, набор на этот год закончился.

Веб-зин «Нечеловеческие животные и техника. Второй сезон» Сайт-сборник, на котором заверстаны и проиллюстрированы тексты и переводы от ведущих и участников ридинг-группы «Нечеловеческие животные и техника». Встречи ридинг-группы были посвящены анализу и обсуждению программных и неочевидных текстов, связанных с положением животных в техносоциальной современности. Оглавление 1. Введение [Марк Мефёд] 2. Голубиные пастбища Земли. Планета голубиных пастбищ. Планета голубей [Алексей Булдаков] 3. Нарративные стратегии художественной литературы как форма борьбы за уважительное отношение к нечеловеческим животным [Марина Иванкива] 4. Мой сосед стриж [Катя Крылова] 5. На Другом месте [Маргарита Логинова] 6. Где спит рыбка? [Маша Трубицина] 7. (С)может ли кино разглядеть животных? [Антонина Меньшикова] 8. Восстановление подавленного мира: деколонизация отношений между людьми и животными в трёх рассказах современной саами писательницы Кирсти Палтто [Анн-Софи Лённгрен, пер. — Марк Мефёд] Смотрите также веб-зин материалов первого сезона ридинг-группы программы Garage Digital «Нечеловеческие животные и техника». Читайте, делитесь, комментируйте📁

Бесплатные онлайн-курсы по защите животных и веганству 1. Animal Advocacy Careers: Your Role in Animal Advocacy Курс посвящён тому, как построить карьеру в сфере защиты животных для людей различных профессий. Темы программы: • почему основной фокус движения должен быть на животных, эксплуатируемых в сельском хозяйстве • как можно выстроить свою карьеру, чтобы помогать животным более эффективно • на каком типе воздействия стоит сосредоточиться: индивидуальном или институциональном • как можно делать пожертвования в организации более эффективно 2. Animal Justice Academy Онлайн-программа обучения навыкам защиты животных. Курс в первую очередь посвящён защите животных в Канаде. Тем не менее, курс будет полезен, если вы хотите узнать или углубить свои знания по темам: • концепции прав и защиты животных, причины страданий животных и последствия их эксплуатации • эффективное взаимодействии с людьми • как создавать контент для социальных сетей • как использовать свой творческий потенциал для защиты животных • как укрепить эмоциональное и физическое здоровье — от установления здоровых границ до советов по оптимальному веганскому питанию и применению осознанности в активистской деятельности 3.The Protein Transition: The science behind alternative proteins В пяти модулях курса от The Good Food Institute вы узнаете о биологических и химических процессах, используемых для производства растительного, ферментированного и культивированного мяса, а также об экологических и экономических факторах, определяющих развитие этих рыночных секторов. 4. Introduction to plant-based campaigns Курс посвящён практическим инструментам и стратегиям эффективной коммуникации о веганстве. Программа включает в себя темы психологии потребления продуктов животного происхождения и методы создания взаимопонимания с людьми. Курс ведёт исследовательница карнизма Мелани Джой, авторка книги "Почему мы любим собак, едим свиней и носим шкуры коров" 5. Online Courses for Vegan Advocates Этот курс от Anima International предназначен для тех, кто уже начал или планирует начать кампанию по продвижению растительной пищи. В программе рассматриваются основные этапы создания эффективной кампании, способы использования коммуникации и социальных сетей, а также методы сотрудничества с пищевой индустрией и единомышленницами в сферах здоровья и экологии. Все курсы доступны на английском языке, и их можно проходить в удобном для себя темпе. Если вы знаете другие онлайн-курсы по защите животных и веганству, поделитесь ими в комментариях. А если уже проходили какие-то из курсов из списка, расскажите о своих впечатлениях. Мне, например, очень нравится курс Animal Advocacy Careers: у программы четкая структура, короткие лекции, дополнительные материалы для чтения, тесты и вопросы для рефлексии.

Спесишизм, веганство и идеология Мы все знакомы с понятием спесишизма, которое прочно закрепилось в нашем вокабуляре после публикации «Освобождения животных» Питера Сингера. Следуя за Ричардом Райдером, Сингер определяет спесишизм как «предубеждение или предвзятое отношение в пользу интересов представителей своего вида и против интересов представителей других видов». Это определение стало классическим, однако с ним связана одна важная проблема. Определяя спесишизм как предубеждение, он остается преимущественно на уровне индивидуального сознания. Создается впечатление, что проблема заключается исключительно в отдельных людях, которые «по дефолту» мыслят подобным образом. На это обращает внимание Дэвид Найберт. По его мнению, такое понимание оставляет в стороне роль социальных структур и институтов, в которые спесишизм не только вшит, но он ими активно производится и воспроизводится. Поэтому Найберт предлагает рассматривать спесишизм прежде всего как идеологию — «набор широко распространенных, разделяемых обществом убеждений», легитимирующих существующий экономический, культурный, социальный, политический, этический и правовой порядок. В такой трактовке спесишизм оказывается не индивидуальным предрассудком, а способом организации общественного сознания. В этом смысле можно говорить о том, что спесишизм является одним из идеологических измерений современного капитализма (наравне с сексизмом, расизмом и далее по списку). Он оправдывает эксплуатацию нечеловеческих животных и производит субъекта, для которого эта эксплуатация кажется естественной и этически и политические непроблематичной. Этот механизм хорошо виден, если обратиться к теории идеологии Луи Альтюссера. Для него идеология — механизм, посредством которого человек становится субъектом. Через идеологические аппарата государства, такие как семья, школа, институт, медицина, армия, медиа и культура идеология интерпеллирует индивида, заставляя его воспринимать мир через нее, играть определенную социальную роль и добровольно воспроизводить статус-кво. Поэтому спесишизм нельзя свести к индивидуальному предубеждению. Он воспроизводится всей системой общественных отношений, которая ежедневно формирует нас. Именно поэтому борьба со спесишизмом не может ограничиваться индивидуальным моральным выбором. Она неизбежно предполагает критику и уничтожение тех социальных институтов, которые делают эксплуатацию животных невидимой, само собой разумеющейся, common sense капитализма. Однако идеология есть не только у капитализма. Обращаясь здесь к Антонио Грамши, хочется позаимствовать у него идею о том, что господство никогда не держится исключительно на насилии или экономическом принуждении. Оно существует благодаря гегемонии — способности сделать определенную картину мира «здравым смыслом» («common sense»), тем, что воспринимается как очевидное и не требующее доказательств. Если спесишизм является гегемонией, то веганство закономерно выступает как контргегемонистский проект: оно стремится изменить не только практики потребления, но и сам язык, этические и политические основания, социальные стереотипные представления о нечеловеческих животных и их месте в нашем мире. Но вот, о чем мне хотелось бы поговорить. Идеология в той или иной форме существует всегда, она неизбежна. Однако именно в этом заключается и ее потенциальная опасность. Независимо от того, служит ли она угнетению или освобождению, идеология задает определенный тип мышления, мировоззренческие установки, способы интерпретации событий, допустимые формы аргументации и так далее. Она может настолько сильно поглотить субъекта, что пространство для критической рефлексии может полностью исчезнуть. Если в случае со спесишизмом последствия подобного идеологического поглощения достаточно очевидны — они выражаются в систематическом насилии над нечеловеческими животными, экологическом кризисе и отчуждении человеческого животного от природы, — то что можно сказать о веганстве как об идеологии? Мне кажется, здесь действует тот же самый механизм. Идеология остается идеологией независимо от того, насколько справедливы ее цели. Я не пытаюсь сказать, что следует ставить под сомнение само веганство как этическую и политическую позицию. Я хочу сказать, что внутри любой идеологии существуют положения, которые необходимо постоянно подвергать критической рефлексии (я, пожалуй, не буду артикулировать, какие именно — подумайте об этом сами, пожалуйста), которые, как мне кажется потенциально мешают движению разрастись, а также затушевывают роль и место самих нечеловеческих животных в движении. Я еще немного подушную и вспомню Мишеля Фуко, который тоже предлагал понимать власть как силу, производящую субъекта. Власть не только запрещает, но и формирует способы говорить, мыслить, чувствовать, действовать, жить. В этом смысле любой дискурс (в том числе, и веганский) создает определенные режимы истины: устанавливает, какие высказывания считаются допустимыми, какие аргументы признаются легитимными и так далее. Ни один освободительный проект не застрахован от появления собственных механизмов дисциплинирования, то есть буквально собственных способов определения того, кто говорит/действует/живет «правильно», а кто — нет. Идеологическое мышление проявляется и в содержании убеждений, и в самой форме мышления: в готовых формулировках на любые вопросы, одинаковых ответах и их логике, безусловной приверженности определенным автор:кам, школам или течениям, в отсутствии сомнения относительно даже самых спорных вопросов. Когда любая проблема заранее имеет единственно правильный ответ, пространство мышления постепенно сужается, становясь местом воспроизводства уже готовых идеологических схем. Поэтому, мне кажется, что внутри веганского движения тоже важно сохранять культуру критического мышления. Я повторюсь, что это не означает отказа от фундаментальных этических и политических принципов веганства. Я, скорее, о том, что нужно всегда уточнять и думать над своей собственной позицией, помнить о том, что существуют различные точки зрения внутри движения, изучать альтернативные аргументы. Бороться с идеологической закрытостью можно прежде всего через образование, философскую рефлексию и открытость дискуссиям. Одним словом, нам нужно «учиться, учиться и еще раз учиться», как завещал великий Владимир Ильич Ленин. Да, идеология может оказаться тотальной и полностью поглотить субъекта. Но я верю в то, что в кажд:ой из нас существует нередуцируемое до идеологии «Я». Но не как некая метафизическая сущность, существующая вне социальных отношений, а как способность к контекстуальной рефлексии, самокритике и переосмыслению собственных оснований, которая поможет выйти за пределы доминирующих представлений и создать новые формы более-чем-человеческой жизни. В этом, как мне кажется, и заключается подлинный смысл (тотального) освобождения. Освобождение касается не только нечеловеческих животных и не только (освобождения от) общественных институтов. Оно касается также самого субъекта, который должен сохранять способность мыслить критически, не превращаясь в простого носителя даже самой постгуманистической и справедливой идеологии.

Кому принадлежит город? Когда мы говорим о городе, почти всегда подразумеваем людей. Но город никогда не был исключительно человеческим пространством. Здесь живут птицы, кошки, собаки, насекомые, летучие мыши и десятки других видов, чьи маршруты, потребности и способы существования пересекаются с нашими каждый день. Приглашаем на открытую дискуссию о животных в городе — разговор, в котором не будет простых ответов и готовых рецептов. Вместе с Екатериной Дмитриевой, генеральным директором Фонда защиты городских животных, и Марком Мефёдом, исследователем critical animal studies, попробуем посмотреть на город не только человеческим взглядом. Поговорим о том, - какое место занимают животные в городской среде; - зачем включать животных в городскую политику; - нужна ли доступная городская среда для животных; - есть ли животные в городе, которые более, чем другие, достойны заботы о них? Это встреча не про поиск единственно правильной позиции. Скорее — возможность обнаружить саму проблему, услышать разные перспективы и попробовать сформулировать собственное отношение к тому, как мы сосуществуем с другими обитателями города. 📍Дата, время: 23 июля, четверг, с 19.00 до 21.00 📍Место: онлайн, Zoom (ссылка придет на почту за час до мероприятия) Регистрация: таймпад

Приходите на дискуссию — участие по предварительной регистрации по ссылке в посте ниже! Формат следующий: мы с Екатериной поделимся своими мыслями в течение 20-30 минут в общей сумме, а остальное время будет отведено обсуждению между участниц:ами заранее подготовленных вопросов в мини-группах. Репосты очень приветствуются 📁

А в воскресенье покажем «Парк „Лос-Рейес“» и после фильма обсудим его с Ниной Потапенко (программным директором БФ «Шалаш»), Аленой Еременко (исследовательницей литературы, урбанистики и энвайронментализма) и Диего Роселло (доктором политических наук, преподающим в Чили). Модерировать дискуссию будет Марк Мефёд. «Парк „Лос-Рейес“» — фильм о двух бродячих собаках, живущих в старейшем скейт-парке Сантьяго. Изначально режиссеры хотели снимать самих скейтбордистов, которые проводят там целые дни, но чем дольше они наблюдали за этим пространством, тем сильнее их внимание смещалось к собакам — Футболу и Чоле. Скейтеры в итоге остались только в закадровых разговорах. Их много, и почти все они — об употреблении веществ и других формах рискованного поведения. Этот невидимый слой городской жизни постоянно звучит в фильме и может оказаться тяжелым для восприятия. При этом визуально мы видим совсем другое: стареющие тела собак, их повадки, ритуалы, маршруты, по-новому раскрывающие пространство. Фильм расслаивается на видимые и невидимые пласты городской жизни, частью которой оказываются и городские собаки, и городские подростки — те, кто существует на периферии общественного внимания. Показ в воскресенье, в 18:00. Билеты

Приходите завтра, если в Москве!

chicken in the corn pinned a photo

Дональдсон, Кимлика и политика животных Вчера была проведена последняя встреча в рамках Leadership Program от Phoenix Zones Initiative, которую я посещал последние шесть недель. Я рад, что удалось на нее попасть, — спасибо Сьюзан МакХью, которая поделилась опен-коллом. Про ее книгу, недавно переведенную на русский, я как-нибудь напишу отдельно, а пока хотелось бы поделиться вот чем. Одну из встреч вел Уилл Кимлика. В ее рамках он рассказывал довольно общие, но важные и интересные вещи относительно того, как работают право и политика и какие теоретические основания мы можем использовать для включения в них нечеловеческих животных. Как-нибудь и про это сделаю отдельный пост. У нас была возможность задать вопросы после, и я спросил в целом о том, как он вместе со своей соавторкой и женой Сью Дональдсон понимают политику. Мне всегда казалось, что и во времена Zoopolis, и в текстах, которые выходили после, а также в новой книге Animals and the Right to Politics понимание политики не сводилось исключительно к институциональной политике. Более того, мне казалось, что в их трактовке все взаимоотношения человеческих и нечеловеческих животных являются политическими. В таком ключе мне совсем недавно начало казаться, что их проект в этом отношении близок к биополитическому повороту внутри политического поворота в этике животных. К такому пониманию меня подталкивало их разделение агентности на микроагентность и макроагентность. Микроагентность — способность влиять на отношения, внутри которых нечеловеческие животные уже находятся, для обеспечения их базового уровня благосостояния. Макроагентность — способность нечеловеческих животных формировать сами отношения, выбирать те, в которых они хотят участвовать, и подрывать или отвергать те, частью которых они быть не хотят; способность формировать саму природу и цели совместных отношений. Мне казалось, что это политические микро- и макроагентность, и они не обязательно должны сопровождаться институционализацией. Мне также показалось, что в их новой работе я нашел этому подтверждение, когда они определили политику как вопрос о том, как живущие в группах индивиды осознанно справляются со сложностями социальной жизни и отношений между социальными группами. Из такой трактовки вовсе не следует, что политическое должно быть институционализировано. На это Кимлика ответил, что они, в первую очередь, понимают политику как структурную, оформленную институтами политику, то есть государственную политику, скорее policy. Именно в этом качестве на разных уровнях существуют микрополитика и макрополитика. Понятно, что она может быть оформлена разными институциональными структурами, которые могут быть признанными или непризнанными. Но это не значит, что политическое вообще распространяется на все. Для них важно то, как различные институциональный структуры (например, право) создают асимметрию между человеческими и нечеловеческими животными в отношении к политическому. Во-вторых, он отметил, что не все отношения между людьми и животными являются политическими, потому что существуют отношения дружбы, общения и другие формы взаимодействия, которые не являются политически ангажированными. Также он отметил, что, нам нужно мыслить то, как политика оформлена, а биополитика размывает границу: если все является политическим, то ничто не является политическим. Это, если хотите, его критика биополитического подхода, с которым они расходятся и с которым их не нужно сравнивать. В этой точке хочется отметить, что все-таки приятно получать прямой ответ от автор:ок, даже несмотря на то, что он оказывается немного разочаровывающим. Теперь пара слов о биополитическом подходе и его плюсах. Он, со своей стороны, не забывает о том, что все отношения пронизаны властью, а также смотрит на политику как на, я бы сказал, насильственную практику включения/исключения. В случае, когда мы говорим, что все отношения становятся политическими, мне кажется, мы избавляемся от этой рамки включения/исключения, которая, несмотря на то, насколько широко она раскрывается, включая большие группы животных, все равно оставляет кого-то за рамками включения, а значит за рамками внимания. Другая вещь важная у Дональдсон и Кимлики, как мне кажется, заключается в том, что, несмотря на такую их трактовку политики, у их теории все-таки есть некоторые основания для прочтения ее в более биополитическом и даже околоанархистском ключе. Чтобы чуть больше узнать о том, как работает биополитический подход в рамках критических исследований животных, приходите на ридинг-группу, где мы прочитаем программный для этого подхода текст — Before the Law: Humans and Other Animals in a Biopolitical Frame (2012) Кэри Вулфа.