Смех Медузы

Женский самиздат в истории России: рассказываем вместе с «Синими капибарами» «Синие капибары» — очень симпатичная мне школа независимой журналистики, поддерживающий начинающих репортёров, которые хотят писать о наболевшем честно и без страха. Среди всего прочего, проект очень френдли к женщинам-журналисткам и чувствителен к гендерным вопросам, что всегда радует. Недавно мы заколлабились с командой проекта и решили сделать небольшую подборку материалов по теме, которая, как оказалась, одинаково волнует нас: российский женский самиздат. Его редко упоминают на курсах по истории российской журналистики, а зря, ведь именно в подобных изданиях, которые выходят на русском уже более ста лет, обсуждаются реалии жизни более чем половины населения страны, о которых зачастую почти невозможно узнать где-то ещё. Женский самиздат сыграл огромную роль в истории женского движения в России, в истории женского и социального письма, литературы, политической жизни. Он всегда был необычайно пёстрым, смелым, опережающим время — когда начинаешь изучать его, становится по-настоящему обидно, как мало о нём говорят. В общем, ловите подборку заметок, которые выходили на канале капибар всю прошлую неделю. В формате телеграм-постов, конечно, много не расскажешь, и всё же! ❄️ О подборке ❄️ «Сказать все, что хотели»: «Женский вестник» (1904-1917) ❄️ «Работница»: подпольный журнал социалисток (1914, возобновлён с 1917 г.) ❄️ Переосмысление диссидентского опыта: издание «Женщина и Россия» (1979) ❄️ Споры о феминитивах до того, как это стало мейнстримом: журнал «Женское чтение» (1988-1990) Какие важные женские самиздатские журналы мы не упомянули?

Классный пост Ольги Аристовой про книжку, за которую я всё никак не сяду (но теперь точно надо!)

Чем мужской мир пугают матери? Беременным телом, которое еще более Другое. Властью − мать может слепить из ребенка кого угодно, даже серийного убийцу, говорит патриархат. Сейди Дойл пишут, что миф о кастрирующей матери-тиранше, воспитывающей маньяка («Психо», «Мертвая зона») берет начало в истории реальной семьи Гейнов. Про мать печально прославившегося Эда Гейна было известно, что та была очень набожной, и именно эту черту биографы Гейнов раздули до таких масштабов, что она стала прообразом безумной матери с библией в одной руке и с тесаком в другой из кинговской «Кэрри». Писали, что Августа Гейн так шпыняла и третировала сыновей, что у Эда не было и шанса вырасти нормальным человеком. Но что примерно все мужчины упускают в этой истории, пишут Дойл, так это отца Эда Гейна − Джорджа, который жестоко избивал и жену и детей. Потому что в мужском насилии, как мы понимаем, нет ничего экстраординарного. Я назвала выше пару давних произведений, но миф о матери, рождающей чудовищ, так силен, что до сих пор встречается в масскультуре. Как пишут Дойл: «Благодаря колоссальному влиянию Гейна, его мать остается словно застывшей в янтаре мифологии о серийных убийцах, где почти каждый убийца оказывается произведением какой-нибудь чрезмерной мамочки» Страннее всего мне было встретить этот миф в одном из моих любимых сериалов − Maid. Помните, где она убирается в доме маньяка и находит замки на кухонных столах, двери, ведущей в комнату мальчика, а еще на чердаке? Именно в этом доме у героини разблокируется важное детское воспоминание, после которого она поймет, что ее отец опасен для ее ребенка. Но для чего концептуально нужен был этот дом, вновь поднимающий на поверхность зрительского внимания историю о матери-тиранке, воспитавшей маньяка? Напомнить нам, что не все матери идеальные? Кажется, что в сериале и так нет идеальных матерей, нам показывают живых людей, и тем Maid для меня так ценен. Дать дополнительный слой мужу героини − мол смотрите, у него тоже контролирующая мама, мог вырасти маньяком, а вырос просто мудаком? Вопросов много. Но как же тоскливо от мысли, что даже отличный по многим пунктам сериал не смог избежать разговора о вине матерей. Как будто мало нам безумных политиков, пролайферов и фанатиков, которые подняли эту вину на знамена. Сейди Дойл напоминают этой книгой, что наша свобода − от общественного порицания, от насильственной сексуализации, от вины − это все еще пространство борьбы. И только ресерч, фактчекинг и привычка задавать вопросы могут защитить нас от патриархального мракобесия, которое видит в женских гениталиях монстра демогоргона.

На днях дочитала книгу небинарных автор_ки Сейди Дойл Dead Blondes and Bad Mothers: Monstrosity, Patriarchy and the Fear of Female Power («Мёртвые блондинки и плохие матери: чудовищность, патриархат и страх перед женской властью») и теперь много думаю об образе жестокой, властной, неуправляемой женщины, который тревожит наше воображение. Сам факт, что мужской мир демонизирует женщин, не стал для меня новостью − сложно удивляться таким вещам, живя в одном мире с Тейтом и Поднебесным. Но меня удивило, как глубоко в нас вшита убежденность, что часть женщин − наверняка монстры (не мы, конечно, но вон те ну точно). Сейди Дойл берут срез из массмедиа, классической литературы, криминальных сводок и самых кассовых фильмов ужасов, чтобы показать, как современная культура постоянно подпитывает этот миф. Книга разделена на три части: дочери, жены и матери, и последовательно иллюстрирует, что ни в один из периодов жизни женщина не может быть освобождена от пристального взгляда патриархата, рассматривающего ее как предмет, с которым произошла или вот-вот произойдет поломка. Сейди Дойл много пишут о страхе мужчин перед женщинами, и если вы мужчина и читаете этот текст, наверняка вы сейчас пожмете плечами и скажете: «да чего там бояться» (проверено на паре знакомых). Но страх мужчины перед женщиной не похож на страх мужчины перед более сильным или вооруженным товарищем. Это страх перед плитой, которая незаметно протекает газом, это страх перед мясорубкой, которая сама собой завелась, пока вы возитесь в ней руками, это страх перед дверью, которая с силой хлопнула на сквозняке и отрубила вам пальцы. Этот страх отчасти трансцендентен, впитан со сказками о злой ведьме, ворующей маленьких детей и мифах о змеиных хвостах и взгляде, превращающем в камень. Этот страх подпитывает инцельские фантазии о вагинакапитализме, антиабортные законы и домострой. Как верно замечает Дойл − зачем держать в клетке ту, которая не представляет опасности. Поэтому эта книга не только разоблачает мейлгейз, но и говорит о женской силе − первобытной и хтонической, неостановимой. Чем мужской мир пугают юные девочки-подростки? Своей лиминальностью − уже не ребенок, но еще не женщина. Своей менструальной кровью − важным событием в жизни каждой девочки. Своей пробуждающейся сексуальностью, притягательной и порицаемой. Я уже не раз упоминала неразрешимую дилемму каждой девочки − быть примерной и одновременно быть шлюхой. Общество требует от подросток балансирования на краю и жестоко наказывает за нарушение границ − порицанием, буллингом, насилием. Поэтому, как пишет Дойл, первыми жертвами в слэшерах часто становятся девушки, которые пользуются косметикой и надевают короткие юбки. Поэтому − уже вслух думаю я − такие девушки часто становятся зачинщицами травли, злодейками, mean girls в книгах и кино. Образ слишком сексапильной для своего возраста девушки деконструировал Линч в «Огонь, иди за мной»: он показал, что Лора живой человек, со страхами, травмами и сердцем. Я тоже попыталась поработать с деконструкцией «плохих девочек» в своем романе, вернув им то, в чем общество часто отказывает подросткам − их боль и их желания. Чем мужской мир пугают взрослые женщины? Своим правом отказать в близости и тем самым лишить мужчину ценного ресурса секса (меня одну сводит с ума сочетание слов «ресурс» и «секс»?). Своим трудолюбием и успехом − ничто так не ранит мужское эго, как женщина, которая превосходит его в уме, старании и заработке. Своим телом − многие философ_ки сходятся на том, что женщина воспринимается мужчиной как совершенный Другой, «недоделанный мужчина», как еще выразился Аристотель. А, если верить Леониду Липавскому, любое отличающееся тело (выходящее за рамки нормы) воспринимается человеком как пугающее − многоножки, пауки, змеи и медузы пугают по мнению философа именно поэтому. Женское тело, видимо, тоже. Откуда, вы думали, любимый юмористический троп всех стендап-комиков про «женская вагина очень страшная»?

Самый разгар первой в этом году heat wave застал меня в Мадриде, где я навещала дорогих друзей-скитальцев. Спасались от жары мы в прохладных залах Центра искусств королевы Софии, где обнаружили удивительное множество тематических выставок по истории социальных движений. Нашли даже маленькую комнатку, полностью посвящённую Владимиру Маяковскому и его поэзии рабочего движения, — я буквально оторопела, встретившись глазами со столь знакомой фотографией, которая все старшие классы висела у меня, безнадёжно влюблённой в давно умершего поэта, над рабочим столом. Но больше всего запомнилось мне в музее не это, а огромное, в три метра высотой, полотно испанского художника Хулио Ромеро де Торреса под названием “Conciencia tranquila” — “Совесть чиста” (1897). На картине изображён момент обыска в доме активиста анархистского движения — сам он уже арестован, руки за спиной связаны, за край рубашки хватается ничего не понимающий малыш, очевидно сын, на заднем плане плачет жена с младенцем. Я и сама почти плакала, когда сидела перед этой картиной, такой близкой показалась сцена, написанная более сотни лет назад. Думала, конечно, об Азате Мифтахове и новых пытках, которым он подвергается теперь уже в колонии на Ямале, куда его перевели весной (Азату можно написать письмо и поддержать сбором, ему нужны деньги на юридическую помощь в деле о пытках, чтобы его жена могла к нему съездить навестить, на передачки). Думала и о других политзаключённых. Даже по самым аккуратным подсчётам их в России не менее полутора тысяч, а если считать украинцев, бесправно удерживаемых в подпольных тюрьмах, если считать преследуемых за религию, за ЛГБТ, за посты и разговоры, то получается более 10 тысяч человек. 10 тысяч таких историй, как на картине, 10 тысяч разрушенных жизней, разделённых семей, разбитых надежд, заключения, гонения, страха. Я преступно мало говорю об этом в канале, потому что кажется: все это и так знают, чем тут поможешь, что такие посты поменяют. Но это просто неправильная постановка вопроса: во-первых, помочь можно — письмом, участием в сборе. Во-вторых, проговаривание этого, постоянное припоминание не является вопросом практического свойства, хоть и мне, как человеку от природы очень деятельному, сложно это принять. Память это как бы база, аксиома, она про гамбургский счёт, про связь с реальностью, про совесть. Про возможность оставаться наедине с самим собой без отвращения, как бы не повернулась большая история. Думаю, Ромеро де Торрес руководствовался чем-то подобным, когда писал свою гигантскую, странно тожественную картину, — и сберёг память о безымянном анархисте такой, какой она и должна сохраняться для потомков: как событие одной маленькой жизни, заслуживающее, тем не менее, монуменентального полотна, мимо которого просто невозможно пройти не остановившись. #визуальныйпонедельник

Когда работаешь на неродном языке Уже 5 лет я работаю почти исключительно на английском — неродном языке, который я, уезжая в Англию в 2021-м, знала не так уж хорошо. Все 2010-е я свято верила, что буду работать в России, и вкладывала много сил в то, чтобы научиться хорошо изъясняться в разных жанрах и регистрах на русском. Иностранным же языкам уделяла куда меньше времени, чем стоило. В Англии пришлось начинать во многом с начала. Хотя некоторые навыки и являются transferable (например, история в любом языке строится похожим образом), многое отличается кардинально: структура текста, аргументация, выражения, ритм, тон. Чтобы ускорить процесс, я решила поступить методом «кинь в воду, и поплывёт»: не ждала, пока станет идеально, а сразу пыталась писать, выступать, преподавать на английском. В итоге оказалось, что самое сложное — это не встроиться в логику другого языка, а переключаться между ним и родным, ведь на русском я писать не переставала. Теперь к английскому добавился немецкий, — его мне нужно в обозримой перспективе доучить до уровня, который позволяет полноценно участвовать в мероприятиях института, то есть хорошо понимать и формулировать, а в идеале ещё и сносно писать. Ощущение, что начинаю с нуля в третий раз, и от этого иногда опускаются руки: сколько ещё это будет происходить в моей жизни? Почему одним повезло всю жизнь спокойно работать на родном языке, а другим выпадает вот это постоянное переучивание? А иногда наоборот радуюсь: всё-таки находится на стыке культур увлекательно, это неповторимый опыт, который выпадает не каждому. И как много он может дать историку, весь вся историческая наука — про попытку понять культуру не просто другую, но и по большей части уже несуществующую, даже если разделяешь язык с героями своих штудий. Чувствительность к другому, в конечном итоге, это, наверное, и есть навык гуманитария — и то, почему гуманитарные науки важны как никогда в сейчас, когда от другого всё больше принято закрываться, а не пытаться его понять. Иллюстрация — Марина Абрамович “Shoes for Departure”, 1991

В издательстве Корнелльского университета выходит долгожданная книга Филиппы Хетерингтон, с которой связана печальная история. Филиппа была молодой и подающей надежды исследовательницей в области гендерной истории России и СССР. Я много слышала о её работе: она проделала долгий путь из Австралии в США, а потом и в Британию, много выступала на мероприятиях и уже успела выпустить несколько ярких статей в топовых журналах. По её собственным рассказам в соцсетях, она происходила из неакадемической семьи: мама — учительница в школе, папа решил получить высшее образование уже в солидном возрасте, когда выросли дети, — в академии, где, как в медицине или политике, очень много династийности и сложно позиционировать себя без деда-профессора в анамнезе, такой бэкграунд необычен и вдохновляет. Но главное, что Филиппа занималась интереснейшей и важнейшей темой — гендерные аспекты торговли людьми в России, смотрела на исторические истоки нашего сегодняшнего понимания этих проблем, видоизменение этого понимания. О ней также говорили как об интеллектуально щедром и чутком преподавателе. В общем, неудивительно, что поступая, а потом и собираясь в Англию, в Университетский колледж Лондона, где работала Филиппа, я, конечно, очень ждала возможности поучиться у неё. К моему огромному сожалению, прибыв туда, я обнаружила, что Филиппа уже была тяжело больна — терминальная стадия рака. Через пару месяцев, в ноябре 2021 года, она скончалась. Ей было всего 38 лет — для исследователя это самая юность, время, когда только начинаешь работать над главными проектами. Перед смертью она из последних сил дописывала книгу, а ещё занималась борьбой за права терминальных больных на участие в экспериментальных медицинских программах — в Британии на их счёт очень строгие правила, даже по своему желанию не всегда можно получить доступ к новому лечению. Смерть Филиппы — огромная потеря для всего нашего поля, для мира. Как хорошо, что всё-таки книга была доведена до публикации — в первую очередь стараниями её мужа, Алессандро Иандоло, тоже замечательного историка из UCL. Книга повествует о том, как сама идея траффикинга, транснациональной торговли людьми, понятная и очевидная для нас сегодня, зарождалась в конце XIX века в России — в дискуссиях экспертов, публичных деятелей, активисток женского движения. Идея эта оказала влияние на международное законодательство, а её развитие позволяет по-новому взглянуть на процессы этого периода — зарождение современного понимания государственного суверенитета, миграционного законодательства, появление первых моральных паник, связанных с миграцией. В конечном итоге, показывает Хетерингтон, дискурс о траффинге стал использоваться сначала Российской империей, а потом и советским государством для усиления пограничного контроля, создания новых форм слежки и репрессий. Её книга — это поучительная история о том, как легко могут идеи, возникающие как прогрессивные, превратиться в собственную противоположность, оказавшись в неправильных руках. #книгимедузы

Что я поняла про тексты (академические и не только) — окончание 🟣 История — способ поделиться идеей так, чтобы она зацепила Когда-то пересказывала тут спор специалистов по академическому письму Анны Клеменс и Томаса Басбёлля, развернувшийся на страницах блога Лондонской школы экономики. Они обсуждали, нужны ли академическим текстам приёмы сторителлинга (Клеменс предлагала учиться им у голливудских сценаристов) — или они только отвлекают от аргументации. В этом споре я поддерживаю обе стороны. Конечная задача академического текста — это обоснование некой идеи, по возможности ясное и аргументированное. Обсуждение результатов анализа, процедур. Тут всё должно быть очень проработано и чётко. Но рассказывание историй этому не противоречит. Да, истории работают с эмоциями, а не с логикой обоснования, но феминистская эпистемология верно подсказывает, что эти вещи не обязательно жёстко противопоставлять друг другу. Так, эмоции совершенно необходимы нам, чтобы почувствовать личную связь с предметом дискуссии, сохранить вовлечённость, либо привлечь внимание других к своему интересу — и для этого сторилленг незаменим в любом тексте. 🟣 В конечном счёте важен не жанр, а цель И с ней нужно определиться как можно раньше. Что вы хотите, чтобы ваш текст сделал? Привлёк внимание к проблеме? Убедил использовать новый подход? Заставил плакать или смеяться? От этого зависит жанр, структура, подбор инструментов, соблюдение и несоблюдение правил жанра — всё это в итоге должно служить итоговой цели (или как минимум ей не противоречить). Я часто вижу тексты, которые написаны как книги, хотя могли бы быть постами в телеграме, и тексты, которые стали постами, а могли бы быть прекрасными книгами. Или поэмами. Или стендап-шоу. Иногда это результат обстоятельств: не всё сейчас издашь на русском языке, не всегда есть силы на что-то большое. Но часто это вопрос целеполагания — и выбора, не согласованного с целями. В конце концов текст это не только буквы на бумаге, слова, истории, аргументы. Текст это стратегия и коммуникация, либо стратегия коммуникации. И она рождается до того, как вы написали первое слово. Что думаете?

Что я поняла про тексты (академические и не только) Допиливаю сейчас один важный для себя текст (надеюсь, скоро смогу вам про него рассказать) — и снова много думаю о том, что такое хорошее письмо, как мы это определяем. Есть ли универсальные правила хорошего текста, которые выходили бы за пределы одного вида или жанра письма? А если сужать до нон-фикшна? Ниже поделюсь четырьмя ультимативными выводами, которые сформулировала для себя по итогам многочисленных курсов по академическому письму и нон-фикшну на своей PhD-программе, а также на основе всевозможной практики — от, собственно, написания научных текстов и публикаций в медиа до рецензирования чужих статей и даже книг (до аспирантуры я успела поработать редактором в журнале «Мел» и проредактировать книги для «Альпины» как научный редактор, вот времена были). Пишу без обиняков — и оставляю за вами полное право не согласиться. 🟣 Хороший текст — результат множества переработок Любой хороший текст обсуждался, пересобирался и переписывался не менее 10 раз, чаще всего радикально, — это для меня уже аксиома. Если кажется, что человек просто сел и написал текст с нуля, скорее всего это значит, что вы просто не застали предшествующую работу — обсуждение с друзьями, заметки, первые черновики, да даже посты в соцсетях на ту же тему. Я стараюсь показывать тексты как можно большему числу людей в процессе доработки, и не только коллегам, но и знакомым из совсем других сфер. Последнее особенно важно, когда пишешь для широкой аудитории, ведь одна из самых больших проблем академии — тут легко сварится в собственном соку, взгляд на свой предмет сильно замыливается от постоянного общения с одним и тем же кругом коллег. Впрочем, и тут есть всякие варианты, как сохранить свежесть восприятия: соцсети, журналистика, популяризация, выход в другие дисциплины. Фидбек и переписывание текста это настолько база, что когда я вижу человека, который остро реагирует на критику и думает, что текст можно сразу написать начистовую, я с таким человеком стараюсь не соавторствовать: по опыту, это будет непродуктивно. 🟣 Структура — карта местности для читателя Академическое письмо часто ругают за его формульность, за жёсткость структуры, якобы это противоречит креативному семовыражению. Такая позиция мне не близка, ведь более-менее любой текст является формульным. Во-первых, не уходя слишком далеко в философию, язык дан нам в готовом виде и то, что мы можем сделать внутри него, естественным образом ограничено готовыми формулами, нравится нам это или нет. Во-вторых, у любого (хорошего) текста или высказывания есть кто-то, к кому мы обращаемся, кого пытаемся убедить, заинтересовать. Чтобы достучаться до этого человека, мы пытаемся понять, что он уже знает, на каком языке уже говорит — и неизбежно используем формулы разного рода. Например, говорим «привет» в начале общения, а не бьём по морде. В академическом тексте формулы необходимы, потому что его изначальная задача в том числе — чтобы читатель легко ориентировался в доказательстве, понимал, где какой его элемент будет находиться. Исследователи по работе обязаны читать много научных текстов, зачастую проглядывая часть из них по-диагонали. В таком режиме просто некогда искать, где же основной аргумент, разбираться в сложносочинённой структуре. Формульная структура в академическом письме, таком образом, является не простой формальностью: в хорошем тексте она работает вместе с аргументацией и ведёт читателя к центральной идее, создаёт для него убедительную последовательность размышлений и подсказывает, на что обратить внимание в первую очередь. Структура — карта местности для читателя, либо набор указателей, помогающих сориентироваться в аргументе. Если она вам мешает, то возможно, это ситуация как с плохим танцором и ногами. Продолжение будет завтра🔽 А пока можете посмотреть подборку идей и ресурсов, которые когда-то помогли мне научиться академическому письму на английском.

Сегодня подумалось: если с наукой не выгорит, всегда можно уехать в горы, в деревню, завести корову, хозяйство. Открыть там заодно арт-резиденцию какую-нибудь. Обязательное условие: все художники, писатели и учёные гости по очереди отправляются на высоту пастухами: следят за стадом, ищут заблудившихся козлят, принимают роды у овец. В общем, заботятся о живой жизни, а не только абстрактно рассуждают о ней. Интересно, какие произведения и идеи родились бы после месяца-другого такого опыта. На фото — поселение Велика Планина, Словения #путевыезаметки

Ощущение от этого года пока что такое: улетела за карту, во всех возможных смыслах. Первый год постдока закончился внезапно, то ли на энтузиазме, то ли в бесконечной усталости, а скорее всего в странном совмещении двух состояний. Мир разваливается, угрожающе трещит в процессе, глобальные перспективы туманны, но если смотреть на самые близкие круги, то картина как бы ровно противоположная: в том месте, где я, работа спорится, бурлят идеи. Постоянно на пути встречаются такие классные интересные люди — год подарил удивительное число новых знакомств и коллабораций. Скоро сможем поделиться первыми результатами одной командной задумки, над которой корпим уже несколько месяцев, — пока конкретнее сказать ничего не могу, но stay tuned. По ощущению, в этом году как будто получилось выйти на новый уровень своих занятий, куда более глубокий, последовательный. Как будто только сейчас начинается настоящая работа. Параллельно всё лучше различаю, как многому ещё надо научиться, чтобы хотя бы немного приблизиться к тому, чего хотелось бы уметь и делать. Дай бог, чтобы многочисленные обстоятельства, которые приходится преодолевать каждый день и каждую секунду, не пересилили. Пока ощущение, что энергии хватает и есть какая-то здоровая злость: не проиграть, не сдаться под напором конъюнктуры, бытовухи, а то и настоящего непримесного зла, остаться верной тому, что важно, сохранить, преумножить это. Но загадывать, конечно, ничего нельзя, и я с лёгким сердцем повторяю любимую строчку: делай что должно — и будь что будет. Ещё один парадокс момента: объективно мир разъединён, границы всё более непроницаемы, растёт взаимная вражда народов. Но личная моя жизнь никогда ещё не была столь чрезграничной, интернациональной, с друзьями и коллегами, раскиданными по всему миру, событиями в разных концах Европы, вавилонской башней языков, в которой я сама того не ведая поселилась. За один учебный год проехала 11 стран, с марта вообще живу в дороге, чемодан практически не разбираю. От разнообразия картинок перед глазами захватывает дух: жаркий песчаный Толедо сменяется вдруг суетным ночным Берлином, домики затерянной в горах польской деревни — правительственными зданиями в Брюсселе, строгий и торжественный силуэт Вашингтона — уютными двориками весенней Риги. В детстве и юности я по разным причинам не могла путешествовать, дальше своего родного Подмосковья выезжала редко, и так мечтала о жизни, которая будет противоположностью любой оседлости. Можно сказать, накаркала, — но пока не жалуюсь. Надеюсь только, что и дальше получится жить так, — настолько долго, как только позволит большая история. А у неё, как стало уже очевидно, на меня большие планы, и не факт, что это хорошо. Поживём — увидим. #путевыезаметки

Любимое медиа «Гласная» опубликовало у себя перевод небольшого разбора, который я делала для RAD, как мило с их стороны! Спасибо редакции и лично Жене Разлатой и Рите Логиновой за интерес и инициативу и Саше Финиарелю за перевод. А ещё спасибо корректорке Марии за совершенно замечательную работу с русскоязычной версией. Как же меня воодушевляет работа хорошего вдумчивого корректора, ещё со стародавних редакторских времён в «Меле», и ведь это такая редкость сейчас! Слава корректор:кам, реально, за их столь недооценённое, скрытое от глаз искусство.

Очень страшно за жизнь Марии Бонцлер, очень

Адвокат Роман Морозов: ⬅️20 июня Мария Бонцлер едва не умерла в СИЗО из-за несогласованности назначенных ей лекарств➡️ Об этом «Слову защите» рассказал сам адвокат. По его словам, после того как 20 июня у его подзащитной резко ухудшилось самочувствие, он обратился в суд с требованием принять срочные меры для сохранения её жизни и здоровья и перевести её в медицинскую организацию. В ответ суд отказал, указав, что этот вопрос должен рассматриваться в судебном заседании. ⬅️20 июня Мария Бонцлер едва не умерла в СИЗО из-за несогласованности назначенных ей лекарств. В связи с этим мы обращались в суд с заявлением о переводе её в медицинскую организацию, где она могла бы получать лечение под наблюдением специалистов. Суд отказал, а значит, его не беспокоит жизнь Марии Владимировны. Кроме того, он отказался контролировать исполнение собственного постановления, которое фактически нарушается, поскольку не обеспечивается надлежащий контроль, необходимый для сохранения её жизни и здоровья➡️, — рассказал адвокат.