Колпинец

Все советы, как профессионально представлять свою работу и себя в качестве молодого ученого, а не дрожащего аспиранта, основаны на личном опыте и вполне валидны. Проблема в другом – Кельски лишь по касательной пишет о том, с каким уровнем паранойи и тревоги сопряжена карьера ученого, особенно если это ученый с амбициями. Она пишет о давлении академического мира, точнее о негласном давлении «коллег», которые презирают любого, кто решил покинуть оный и заняться другими вещами: «Решить, что это не то, чего вы хотите, — нормально. Жизнь существует и за пределами академической среды. Но академическая среда — это своего рода культ, и отклонение от нормативных ценностей группы не допускается и не принимается в её стенах». «Уйти — это нормально. Решить двигаться дальше и заняться чем-то другим — это нормально. То, что начиналось как вдохновенное стремление к новым знаниям и социальному капиталу, может превратиться в бесконечные дни в душной комнате, без гроша в кармане, в долгах, пялясь в компьютер, подвергаясь эксплуатации со стороны факультетов, игнорированию со стороны профессоров, пренебрежению со стороны коллег и неуважению со стороны студентов». К слову, сама Кельски в итоге оставила свою штатную работу преподавателя антропологии и занялась карьерными консультациями. Это решение далось ей с большим трудом и стоило много крови. Первое, о чем я подумала, прочитав это: «Такая траектория это даже не поджечь дом, чтобы поджарить яичницу, а взорвать атомный реактор, чтобы приготовить глазунью». Но следом вспомнила, что такое жить в постоянном страхе «сказать что-то лишнее», «сказать что-то не с той интонацией», лишний раз напомнить о себе и своей просьбе. Сидеть и полчаса выбирать с какой интонацией написать письмо, чтобы человек выполнил обязательства, но при этом не почувствовал, что на него давят. Потому что выразить недовольство в адрес более привилегированного человека в академии значит поставить под удар свое и без того шаткое существование, свою карьеру, которой и так нет. Вспомнила, каково пять лет крутиться в водоворотах чужих амбиций, уязвленных эго, самодовольства академических бонз и желчного рессентимента внештатников, кого похоронят даже не за плинтусом, а под надгробием с буквами «гпх». Что такое жить в ожидании чужих решений, от которых зависит получишь ты работу или нет, будет у тебя необходимая для защиты публикация или нет. Что такое на протяжении месяцев жить в подвешенном состоянии и робеть перед человеком, имеющим над тобой власть. Как будто это не ты преодолевала трудности московской жизни 12 лет подряд, не ты опубликовала четыре статьи из списка ВАК, дважды победила в конкурсе лучших научных работ своего университета, написала две книги, кандидатскую диссертацию, выступила на десятке конференций и прочая, прочая. Признаться, я до сих пор до конца не понимаю, что такое субординация в университете и как устроена местная система «маленьких различий». Когда нужно читать между строк, а когда понимать буквально. Когда нужно льстить, но так, чтобы не в лоб, а как бы между делом. Как просить нужные контакты и рекомендации. Как вращаться на светских раутах после конференций, шутить, посылать социальные сигналы нужным людям. Пожалуй, помимо написания текстов, я преуспела только в одном – в молниеносном распознавании стремных офферов и срезании самонадеянных людей еще на подступах. В остальном я абсолютный академический аутист, кто работает дома за старым ноутом, читает книги, зато делает на совесть, выполняет взятые на себя обязательства, быстро отвечает на комментарии редакторов и гибок в работе. Раньше я любила говорить, что «старого пса не обучишь новым трюкам». Теперь, после защиты кандидатской, уверена, что очень даже обучишь. Вопрос в целях. Так что не теряю надежды на свой аутистский лад освоить университетскую социальную машинерию, вникнуть в корпоративную культуру, светский габитус. Хотя тут помимо Кельски возможно пригодятся советы Бальдассаре Кастильоне из его книги «Придворный» 16 века. Чего не сделаешь ради собственного исследовательского проекта в университете и штатной должности

Получение ученой степени принято описывать как крестовый поход: тяжелое, долгое, полное лишений, крови, пота и слёз путешествие за статусным артефактом. Отчасти так оно и есть, но по-прежнему крайне мало говорится о том, что это лишь часть пути. С таким трудом добытый артефакт по большому счету нужен только для одного – получения штатной должности в университете. Чтобы наконец снять с себя проклятье трех букв – ГПХ. А это челлендж не менее кровавый, чем завоевание почетного титула «кандидат наук». Особенно – если у вас, как и у меня, нет давних знакомств в университете среди вышестоящих коллег, вы не милый котик, кто еще в 2010-е перезнакомился со всеми на конференциях, еще студентом начинал со стажера-исследователя, а затем не шатко-не валко дополз, наконец, до ставки старшего преподавателя. Этой весной я прочла книгу Карен Кельски «The Professor Is In: The Essential Guide to Turning Your Ph. D. Into a Job». При всей моей неприязни к жанру инструкций и туториалов, я вынуждена признать, что это реально хорошая книга, где пошагово объясняется как перейти в фундаментально новое состояние: из аспиранта в равноправного коллегу. Кельски детально описывает, кого хотят видеть отборочные комиссии университетов, как нужно составлять резюме и сопроводительные письма, как вести себя на собеседованиях (в том числе торговаться за зарплату) и при визитах на кампус, как презентовать свою работу, что обязательно должно быть в заявке на грант. Немаловажный пункт – как сбросить с себя ярмо преподавателя-совместителя, то самое проклятье ГПХ. Понятно, что в России своя специфика и у нас, чтобы построить карьеру нужны друзья среди вышестоящих коллег (главный пункт), знание корпоративной культуры и умение не бесить окружающих. Некоторые советы очень точные. Вот несколько примеров: «Комитету по отбору кандидатов необходимо знать, что вы понимаете университет, факультет, преподавательский состав и имеете конкретные идеи о том, как вы можете взаимодействовать, развивать и участвовать в заявленных программах и приоритетах. Все это должно быть продумано с учетом их интересов: в университетах первого эшелона и элитных гуманитарных колледжах приоритет отдается исследовательским целям. Им нужен коллега, способный преподавать на высоком уровне, поддерживать высокую исследовательскую продуктивность и выполнять административные задачи». «Особенно остерегайтесь слова «расширяет». Приемные комиссии не хотят слышать, что ваше исследование расширяет другие работы, и уж точно не хотят слышать, что ваш следующий проект расширяет ваш первый проект. Зачем отделу кадров тратить деньги на человека, чья работа по сути является вторичной или предсказуемой?» «Вы должны сформулировать свой диссертационный проект/текущий проект примерно в пяти предложениях, которые описывают тему, данные, текст или объекты исследования, методы, подход и основной аргумент. Вы должны уметь в одном-двух предложениях сформулировать, бросающее вызов устоявшимся представлениям, вмешательство вашей диссертации в одну или несколько областей. Это будет не просто «дополнение» («Люди изучали X, но никто еще не изучал Y»; «Я развиваю работу X и Y»), а представление вашей работы как уникальной, индивидуальной и способной бросить вызов прежним представлениям. Если вы не можете это сформулировать, вы не готовы к выходу на рынок труда».

Две картинки про жизнь в Москве: межвидовая коммуникация на балконе в Щукино и название сквера в Крылатском в качестве рекламы нового номера «Городских исследований и практик», посвященного птицам в городе. Особенно заинтриговала статья про влияние антропогенного шума на птиц в Петербурге. Сразу вспомнила биоакустические отпугиватели для голубей у метро Щукинская, немедленно оккупированные самими голубями в качестве насеста

Интернет часто рассматривают через метафору архива, хотя, на мой взгляд, для множества происходящих там вещей и процессов гораздо уместнее метафора склада. На первый взгляд у архива и склада много общего: и то и другое место хранения и упорядочивания. Но, как говорится, есть нюанс. Принципиально отличие в характере и целях хранения. Архив предполагает перманентность. Архивные документы можно изъять и уничтожить, но сам их статус устойчив, поскольку связан с (вос)производством властных отношений, что дает право на классификацию и интерпретацию. Нахождение документа или вещи на складе имеет принципиально временный характер. Складские вещи постоянно находятся в движении, лишены устойчивого статуса, и находится на складе только для того, чтобы уехать оттуда в другое место. Или сгореть. Подобный порядок хранения и движения управляется уже не только и не столько властными отношениями, сколько краткосрочными циклами выгоды. Год назад писала о ложности живучего представления «из интернета ничего не исчезает». И дело не только в серверах на территориях т.н. «недружественных стран» или юридических хитросплетениях. Как показали несколько лет блокировок нужно быть очень самонадеянным человеком, чтобы хранить важные для себя вещи в переписках и «цифровом облаке». Но мы все равно храним, смутно догадываясь, что это именно склад, где все постоянно движется без нашего ведома, а не архив, где дорогое и важное тихо лежит под надежной защитой. В общем тема обширная, можно даже панель на конференции собрать чисто вокруг метафор склада и архива. Продолжаю думать об этом и в контексте сгоревших складов вайлберис и размышлений Алейды Ассман об архивах и забвении, и особенно после чтения главы про литературу эллинистического периода из книги Чистяковой и Вулих, где речь идет о местах в которых находили рукописи античных авторов. Например, при демонтаже картонажей, в которые были завернуты египетские мумии

Самый частый вопрос который мне задают Звучит следующим образом: скажите, вот вы исследуете блогинг и социальные сети, но ведь там все так быстро устаревает? Спрашивают такое обычно с сочувственной интонацией, будто интересуются у читателя газеты «аргументы и факты» знает ли он, что такое роблокс. Жалко ведь отсталого человека. Отвечу всем сразу. До тех пор пока вы готовы тратить часы своей жизни на обсуждение менталки Канье Уэста, браков Аллы Пугачевой, высказываний Бони, груди Сидни Суини или ремиссии Моргенштерна мои исследования будут актуальны. Потому что речь никогда не про конкретный формат или платформу, а про типы человеческого поведения и характеры, за которые люди переживают больше, чем за самих себя и в итоге начинают продуцировать собственный контент. И произошло это, как ни трудно догадаться, еще в эпоху телевидения. Конкретно – в шоу Джери Спрингера, вышедшего в эфир на американском телевидении в 1991 году. Спустя несколько лет оно обогнало по рейтингам дневное шоу Опры. В конце 90-х появятся первые реалити-шоу, у нас появятся мемные «Окна», «Моя Семья», «Большая стирка», а потом «Дом-2» и «Пусть говорят». И все эти форматы обязаны своим появлением одному человеку – Джери Спрингеру, создателю самого социологически проницательного телешоу в истории. Спустя 35 лет тиктоки и телеграм каналы, где одни люди в красках описывают свою депрессию (СДВГ, ПТСР, ОКР подставить нужное) или полиаморные отношения, а другим людям эти рассказы кажутся настолько забавными, что в ответ они начинают делиться собственным опытом, выглядят обновленной версией шоу Спрингера. Превращение личных проблем в публичные истории настолько глубоко укоренилось в массовой культуре, что никто уже не задается вопросом, откуда это взялось, кто превратил это в рутину, а главное — почему люди готовы добровольно в этом участвовать. «Культура исповеди критически зависит не только от субъектов, готовых рассказать все, но и от присутствия аудитории, которая рассматривает откровения как развлечение». Это сказала не я, а профессор гендерных исследований Джульет Уильямс. Так что, друзья, до тех пор, пока одни из вас готовы производить контент о своей дисфункциональной семье или травматичном опыте, а другие потреблять его в формате рилсов, тиктоков, кружков, простыней текста или ютуб шортс, попутно делясь собственным опытом, моя работа останется актуальной

Все собираюсь с силами написать про завершение своей пятилетней академической одиссеи. О том, каково стать первым человеком с ученой степенью за всю историю своей семьи и чего мне это стоило. О том, что я поняла о людях в университете и прочие патетические вещи о преодолении. Но пока хочу написать лишь одно: НИКОГДА не совмещайте горячую фазу работы над книгой с выходом на защиту кандидатской диссертации. Непрерывное напряжение подорвало мое здоровье – болею почти месяц, кое-как выкарабкиваюсь, зато приобрела насмешливое и циничное отношение к своим болезням. В такие моменты называю нашу семью «набережная неисцелимых» или «трио дохлый номер». Муж придумал другое обращение – «дорогие калеки». Пропустила несколько важных приглашений на конференции и летние школы. И тем не менее. Под грустное мычание, под бодрое рычание работа над второй книгой движется к завершению. Основной массив текста написан и отредактирован. Бывают дни когда я существую внутри мема «физический труд не для меня. и умственный кстати тоже», бывают когда завершаю недельную работу за один присест. В любом случае все оказалось не так быстро, как я рассчитывала. Тихие трепыхания продолжаются

теперь официально. вы подписаны на канал кандидата наук о культуре текст диссертации можно прочитать вот здесь

Последние полгода часто вспоминаю и повторяю про себя вот это стихотворение Евгения Кропивницкого. Сегодня поделюсь им с вами Молчи, чтоб не нажить беды, Таись и бережно скрывайся; Не рыпайся туды-сюды, Не ерепенься и не лайся, Верши по малости труды И помаленьку майся, майся. Уж раз родился - стало, майся: Какой еще искать беды? - Известно, жизнь: труды, труды, Трудись и бережно скрывайся, Не поддавайся, но не лайся, Гляди туды, смотри сюды. Хотя глядишь туды-сюды, Да проку что? - сказали: майся, Всё ерунда, - так вот, не лайся, Прожить бы только без беды, А чуть беда - скорей скрывайся, Но памятуй: нужны труды. Труды они и есть труды: Пошёл туды, пришёл сюды, Вот, от работы не скрывайся. Кормиться хочешь - стало, майся, Поменьше было бы беды, Потише было бы, - не лайся. Есть - лают зло, а ты не лайся, И знай себе свои труды: Труды - туды, труды - сюды; Прожить возможно ль без беды? А посему трудись и майся... И помаленечку скрывайся. Всё сгинет - ну и ты скрывайся, И на судьбу свою не лайся: Ты маялся? Так вот, не майся, Заканчивай свои труды, В могилу меть - туды, туды, Туды, где больше нет беды.

День рождения сегодня и год назад Исполняю давно задуманное медленно, но верно. Чему научила меня аспирантура и наука в целом: хорошего всегда приходится ждать. Можно приблизить его приближение, но ждать все равно придется. Порой ожидание бывает изматывающим, невыносимым. Плохое же случается само и всегда внезапно. Так что двигаюсь в нужном направлении, когда быстрее когда медленнее. Главное —двигаюсь. Благодарна каждому человеку, кто помог и прямо сейчас помогает мне идти дальше. Желаю себе в новом году здоровья, сил, радости, решимости в достижении всего задуманного и по возможности меньше препятствий на пути к заветным целям. Спасибо, что читаете

День рождения сегодня и год назад Исполняю давно задуманное медленно, но верно. Чему научила меня аспирантура и наука в целом: хорошего всегда приходится ждать. Можно приблизить его приближение, но ждать все равно придется. Порой ожидание бывает изматывающим, невыносимым. Плохое же случается само и всегда внезапно. Так что двигаюсь в нужном направлении, когда быстрее когда медленнее. Главное —двигаюсь. Благодарна каждому человеку, кто помог и прямо сейчас помогает мне идти дальше. Желаю себе в новом году здоровья, сил, радости, решимости в достижении всего задуманного и по возможности меньше препятствий на пути к заветным целям. Спасибо, что читаете

уязвимость как художественный жест …это когда письмо, как губка, пропитывается уязвленным (хрупким, разбитым, раздавленным) авторским эго — и превращает его в свое основное топливо. В таких случаях уязвимость превращается в принципиальную позу — пухлый дневник авторских злоключений. Предполагается, что чем их больше, тем выше политическая значимость такого текста — честность в страдании должна противостоять повсеместной анестезии патриархального мира, где разговор о чувствах, как говорят, не очень-то в цене. Но, как известно, многие радикальные вещи оборачиваются своими противоположностями. Скажем, внутри радикальной нежности (или, упаси боже, заботы) не так сложно найти такую же радикальную ненависть. Так и уязвимость, выхолощенная до свойства стиля в «искренней» (авто)поэзии и прозе, превращается в дверь, через которую от этой уязвимости можно убежать. «Я уже жалок и уже ничтожен — потому в страдании для меня нет ничего нового.» Так автофикциональное письмо превращается в анестетическую технику, соблазнительную как раз для тех, кто уязвимость органически не выносит. *** О том, что анестезия — не самая прогрессивная политическая технология, напоминать, наверное, не надо. Фашизм, как писала Сьюзен Бак-Морсс, опирался на анестезию масс. Just saying.

Посмотрела «Картины дружеских связей» Сони Райзман и осталась в восторге. Ровно год назад мне посчастливилось быть на закрытом показе док фильма Маши Черной «Осколки» – фестивального хита, собравшего все возможные награды. Оба фильма удивительным образом сложились в одно целое, хоть первый игровой, а второй документальный. Для меня они образуют законченное высказывание и передают вайб середины двадцатых гораздо точнее, чем тот же «Господин Никто против Путина» или сериалы вроде «Аутсорса». Оба фильма сделаны про узкий круг и как будто для узкого круга. Тем удивительнее, что кино про своих и для своих срезанировало на относительно широкую аудиторию. Райзман рассказывает про московский театральный мир в момент частичной мобилизации, Черная про богемных раздолбаев из сквота на Милюте в первый год войны. Вопреки обстоятельствам герои обеих картин пытаются жить на полную катушку и не пропустить ни единого дня своей юности. Да, всем страшно, но это не повод отменить вечеринку или не идти на рейв. Вероятно главное, что роднит «Картины» и в «Осколки» – полное отсутствие обличительного пафоса. Положа руку на сердце, за последние четыре года от обличений не просто устали, от них натурально тошнит. Произносит ли подобную речь человек в телевизоре или в своем телеграм канале на 500 подписчиков воротит от нее одинаково. Вторая важная вещь – оба фильма посвящены отношениям друзей (у Черной есть еще семейная линия), а не бесконечному пережевыванию различий между «уехавшими и оставшимися», «либералам» и патриотами» и прочим унылым, а часто еще и надуманным крайностям. Сюжет с эмиграцией есть в обеих картинах, но он нужен для того, чтобы подчеркнуть связи между людьми, а не драматический разрыв отношений. Человек уехал в другую страну, но не перестал быть твоим другом, как не перестал волноваться о тех же вещах, что и ты. Видно как Райзман и Черная сочувствуют своим героям, а не пытаются судить об их жизни и выборах из позиции «над схваткой». И нет, это не мамбл-кор, не «ремейк Хуциева эпохи СВО» или драма о взрослении, какие снимала Гай Германика 15 лет назад. Это кино друзей о друзьях без попытки читать им мораль. Да, они трусят, совершают необдуманные поступки, обещают с три короба, валяют дурака, задают глупые вопросы во время созвона с другом в Тбилиси, отчаянно веселятся, отстаивают себя и по возможности не унывают. Как ни парадоксально и для Райзман и для Черной главной эмоцией остается радость жизни. Она, как и чувство надежды, отлично передается зрителю. И это радикальным образом отличает оба высказывания от нашего автофикшна, где читателю по-прежнему продают проработку травм на картонке с вещевого рынка 90-х. «Осколки» и «Картины дружеских связей» прекрасный пример кино от первого лица без морализаторства, спекуляций на своей и чужой боли, попыток поставить «диагноз эпохе» или «вынести вердикт поколению». Обнадеживает, что такое кино снимают твои ровесницы кто прямо сейчас живет с тобой поблизости

Продолжаем знакомить с программой школы. Культуролог Екатерина Колпинец прочтет лекцию От социальных сетей к сообществам: как интернет снова стал маленьким О необходимости создания децентрализованных сетей вместо крупнейших платформ и соцсетей писали самые разные теоретики: от Бенджамина Браттона до Герта Ловинка. Действительно ли всем известные соцсети изжили себя и в чем заключается альтернатива? Почему когда мы говорим о важности сетевых сообществ мы чаще всего имеем в виду потребность в доверии и солидарности, а не приверженность бренду или идеологии. И почему в теориях о необходимости исхода с платформ гораздо важнее контекст конкретного времени и места, чем сами платформы и пользователи Школа пройдет 6-10 июля, подробнее о ней в посте в закрепе, подать заявку по ссылке.

Сегодня последний день приема заявок на участие в летней школе по социальной философии в Казани. Школа пройдет с 6 по 10 июля на базе КФУ. Состав участников блестящий: Дмитрий Хаустов, Евгений Цуркан, Полина Колозариди, Йоэль Регев. Буду в Казани и я, чтобы прочесть лекцию на волнующую меня тему онлайн-сообществ и лично со всеми пообщаться. Участие бесплатное, оставить заявку на участие можно здесь. Торопитесь!

сегодня, 26 мая, в день рождения майлза дэвиса и ярослава кузьминова я защитила кандидатскую диссертацию «культура интернет селебрити» на соискание ученой степени кандидата наук о культуре

Поэтому я бы все же не стала использовать слово «парасоциальный» для описания того, во что превратились продукты экстремистской компании мета и прочие тиктоки. Во-первых, потому что любое медиа превращается в телевизор только в американской культуре. В России любое медиа превращается в толстый журнал имени себя. Именно поэтому для России куда большее значение имел ЖЖ, где люди наслаждались полетом собственной мысли и придумали для себя титул тысячника — местного властителя дум, «инфлюэнсера для интеллектуалов». Потом, в начале 2010-х эти люди мигрировали в фейсбук, а спустя еще десять лет — в телеграм-каналы, где статус «тысячника» все также имел огромное значение. Я подробно пишу об этом в последней главе своей новой книги и считаю нашу интеллектуальную платформенную миграцию дико интересной темой. Во-вторых, социальное исчезло из соцсетей, но воплотилось в других местах в интернете – в США на реддите и сабстеке, в России – в телеграме, который остается вне конкуренции несмотря на все запреты и блокировки. Телеграм довольно быстро перестал быть просто мессенджером. Он стал самостоятельной платформой с собственной экосистемой, где личные и рабочие чаты соседствуют с многоуровневой системой телеграм-каналов. Местная (к слову, довольно уникальная) технологическая и политическая ситуация породила собственную культуру и ее проблематично сравнивать с тем, о чем пишут западные теоретики применительно к платформам. В-третьих, само социальное не исчезает из сетевых пространств, а скорее меняется, постоянно мутирует. И эта мутация в равной степени связана с текущей политической и экономической ситуацией и с технологическими особенностями. Огромное поле для исследований, к слову. Крайне мало пока что написано на эту тему, на русском языке уж точно. Буду восполнять пробел

Свежая статья легенды интернет исследований даны бойд о том, как социальные стали парасоциальными на первый взгляд напоминает сетования Ловинка или Доктороу в духе «раньше интернет был лучше, а трава зеленее». Ностальгическая нота в тексте отчетливо слышна: бойд пишет, что исследователи (и она в том числе) совершили ошибку, когда коллективно стали называть совокупность сервисов для общения и публикации контента о своей жизни «социальными сетями». Эта лингвистическая рамка повлияла на нормативное толкование пользовательских практик в твиттере, фейсбуке, ютубе, в инстаграме. В 2026 году, соцсети выглядят совершенно иначе, чем все, что описывали бойд, марвик, сенфт, берджесс, грин, дженкинс и масса других именитых ученых 20 лет назад. Социальное исчезло из социальных сетей, его место, по мнению бойд, заняло парасоциальное. Концепт, сформулированный психологами Хортоном и Волем в пятидесятые годы прошлого века, хорошо изложен в песне Наутилуса «Взгляд с экрана». Парасоциальные отношения — по умолчанию односторонняя связь, где люди следят за знаменитостями по телевизору, причем не просто следят, а влюбляются и выстраивают эмоциональные связи. Для знаменитостей зрители это абстрактная масса, а потому не нужно отвечать ей взаимностью и вообще отвечать. В парасоциальных отношениях люди посвящают огромное количество времени и эмоций дистанционному наблюдению за незнакомцами, живут чужими драмами и страстями. Сочетание инфлюэнсеров, алгоритмов, корпоративной жадности, как пишет бойд, превратило соцсети из пространств для общения, которое знаменитости и блогеры использовали наряду с обычными пользователями, в гиперконтролируемые платформы, вознаграждающие лишь тех, кто способен генерировать большую аудиторию и просмотры. Соцсети не про межличностное общение и не про пресловутые горизонтальные связи. Они про всеобщую объективацию, тотальный сталкинг, превращение даже самых диких случаев насилия в интертеймент и мемы. Контент становится стратегически выверенным, адаптированным для алгоритмических систем, тщательно продуманным, созданным на специальных фабриках кликбейта, о чем например пишет Эшли Мирс. Конечно, читая все это, я испытала чувство гордости, потому что пишу примерно о том же самом последние лет шесть, начиная со статьи в «Теории моды» и заканчивая собственной кандидатской диссертацией. Разделение, о котором пишет бойд, действительно существует. Причем существует давно и в разнообразных формах. Непрерывная возгонка лайков ради лайков, видимости ради видимости, байта на комментарии, адаптированного под алгоритмы трэш контента не ведет ни к чему кроме производства еще большего количества контента, при том, что платить теперь по идее должны не тем, кто его производит, а тем, кто все еще готов на это смотреть. Но это далеко не единственное, на чем стоят соцсети. И далеко не самое интересное. У этой системы есть много граней, много нюансов, разнящихся от страны к стране. Более того — система эксплуатации, критика которой сегодня стала общим местом, довольно сильно изменилась (в худшую сторону, естественно) даже за последние шесть лет и конечно её наличием все не исчерпывается и не объясняется

Друзья, сейчас в дороге и хочу сказать, что очень тронута вашим откликом - не ожидала, что мне поможет столько людей. Признательна каждому, кто поддержал меня в эти дни и нашел важные и нужные слова. Без вашего участия я бы не справилась. Спасибо вам всем большое!