beyond meaning

В «Гараже» скоро пройдет моя Лаборатория сетевого письма. Все встречи онлайн — по субботам начиная с 11 июля. В конце — коллективный вебзин из текстов и не-текстов от участников. (Подавайтесь!) Прошлой осенью я написал небольшой манифест, в котором попытался сформулировать инфраструктурную теорию фикции. Он выйдет в грядущем первом номере журнала «Остров» — и в общем-то спасибо Кате Морозовой за то, что у меня появился повод собрать свои мысли на тему. Точнее, собрать в сжатом виде свою фрустрацию от литературы в эпоху социальных медиа. Основная идея в том, что фикция невозможна без автономии пишущих от внешнего мира — и даже предрасполагает к одиночеству. Впрочем, не сказать что это новости — искусство, как известно, это и есть территория автономии от материального и социального, пусть и относительной, как завещал Адорно. Приглашенная звезда — Валя Голев. У него будет отдельная встреча про unfree imporvisation с помощью ИИ. А еще — в качестве контрапункта к имматериальному духу матсерской — будет экопоэтическая секция, которую проведет Иван Курбаков. В ней будут Анна Родионова, Илья Долгов и др. Можно подать заявку до 3-го июля (включительно). Надеюсь, будет весело. Картинки — (1) Vilém Flusser. immaterialism. (2) Matiush first. mind grass (the Archive of Early Mistakes and  Vulnerabilities) 2021

уязвимость как художественный жест …это когда письмо, как губка, пропитывается уязвленным (хрупким, разбитым, раздавленным) авторским эго — и превращает его в свое основное топливо. В таких случаях уязвимость превращается в принципиальную позу — пухлый дневник авторских злоключений. Предполагается, что чем их больше, тем выше политическая значимость такого текста — честность в страдании должна противостоять повсеместной анестезии патриархального мира, где разговор о чувствах, как говорят, не очень-то в цене. Но, как известно, многие радикальные вещи оборачиваются своими противоположностями. Скажем, внутри радикальной нежности (или, упаси боже, заботы) не так сложно найти такую же радикальную ненависть. Так и уязвимость, выхолощенная до свойства стиля в «искренней» (авто)поэзии и прозе, превращается в дверь, через которую от этой уязвимости можно убежать. «Я уже жалок и уже ничтожен — потому в страдании для меня нет ничего нового.» Так автофикциональное письмо превращается в анестетическую технику, соблазнительную как раз для тех, кто уязвимость органически не выносит. *** О том, что анестезия — не самая прогрессивная политическая технология, напоминать, наверное, не надо. Фашизм, как писала Сьюзен Бак-Морсс, опирался на анестезию масс. Just saying.

«фарш-теория» Не так давно в Garage Digital писал про Богну Кониор и ее «теорию темного интернета». Честно говоря, эта книга оставила после себя много фрустрации — поэтому вот небольшой метакомментарий поверх оригинального поста. Сперва я был заинтригован неожиданным теоретическим ракурсом: Кониор обещает вырастить новую теорию интернета из уфологии. Центральный конфликт книги строится вокруг допущения, которое называют «парадоксом великого молчания вселенной» (также парадокс Ферми). Он звучит так. Чисто технически, во вселенной существуют все предпосылки для зарождения разумной внеземной жизни; но человечество до сих пор не зафиксировало никаких радио-следов, которые могла бы оставить такая цивилизация, и это странно. Теория темного леса, сформулированная в одном из научно-фантастических романов Лю Цисиня, объясняет этот парадокс так: все молчат, потому что выдавать себя — рискованно. Сигнал, наобум выпущенный в космос, может перехватить враждебно настроенная цивилизация. Собственно, с такой точки зрения, человечество ведет себя крайне неразумно: мы буквально фонтанируем медиа-сигналами, и чем дальше, тем интенсивнее. Изначально меня привлекла хитрая риторическая структура в книге у Кониор: когда внешнее оказывается внутренним, и наоборот. Та самая внеземная жизнь зародилась прямо у нас под носом: это и есть сама сеть, между узлами которой таятся алгоритмы — и молча наблюдают за нами. Это интересная стартовая точка — благодаря скрытой в ней диалектичности; но на деле она же и конечная, и в этом главная проблема этого текста. Вот (конспективно) его основные слабые места: /1/ Авторка видит в сети некую тотальность — которой в ней нет и никогда не было. Странно приписывать некую волю сущности, которая состоит из множества проприетарных (и не очень) агентов — каждый из которых обладает определенной степенью автономии и преследует свои цели. /2/ Тот самый внешний/инопланетный взгляд, которым так интригуют читателя — это просто-напросто скрейпинговые алгоритмы, собирающие наши данные в интернете. Ни больше и ни меньше — здесь весь диалектический импульс книги сходит на нет. /3/ Недолго думая (как вообще принято в art-adjacent философии и теории), Кониор предлагает программу политического сопротивления алгоритмтическому Другому — на случай, если сеть узнает о нас слишком много и решит поднять бунт. Вместо того, чтобы рассказывать в интернете про свою жизнь, она предлагает пользователям производить намеренно субверсивный контент — чтобы ИИ, который будет на нем учиться, поломался и самооуничтожился. Но любой человек, который хоть как-то соприкасался с индустрией ИИ, знает о принципе garbage in, garbage out. Мало просто собрать данные для машинного обучения; их нужно хорошенько профильтровать. И инженер из Anthropic с пятизначной з/п найдет способ избавиться от мусора — и в том числе от маленькой артистической субверсии Кониор. А если не он, то другая умная модель, заточенная специально под это; ведь ИИ сейчас буквально обучается во многом под надзором другого ИИ. Но это мелочи. Главная проблема в том, что непонятны, собственно, политические основания этой субверсии: для чего она нужна и какие цели она преследует? Разумно ли кормить мусором машинки, которые буквально перекраивают материальный мир здесь и сейчас? Каким именно мусором нужно их кормить, и какого именно поведения мы от них хотим? Почему мы вообще пытаемся «поломать» эти машинки, если они — всего лишь статистическое воплощение корпоративного мира, за ними стоящего? Вопросов много — приглашаю вас продолжить список. Задавать их — весело, и весело потому, что перед нами — один из прототипических примеров того, что я называю фарш-теорией: риторической мимикрии под теорию с очень слабой внутренней структурой (и такой же слабой фактологической базой). Это работает в качестве облака тегов, но попытка соединить их в единое целое вызывает только раздражение.

«зима как социальный конструкт» Альтернативная исследовательская программа (в общем-то вдохновленная «Поэтикой пространства» Башляра): критиковать повседневность не столько через ее материальные основания, сколько через поэтический базис. Зимой чувствуешь себя мухой, пойманной под стеклянный колпак — у меня так буквально в любом городе, включая вроде как теплый Марсель. Ходишь вялый и заторможенный, в какой-то полужизни, чувствуешь себя смешным, глупым и грустным. С другой стороны, когда все-таки доживаешь до лета, начинается переизбыток: воздуха, солнца, солнечного дня. Чем ближе к летнему солнцестоянию, тем меньше хочется спать. Режим сбивается чудовищно — день начинается в полдень, активная жизнь — ближе к полуночи и т.д. В смене времен года нет ни пропорциональности, ни баланса. В ней есть определенный фатализм, но нет предсказуемости. Колесо каждый раз прокручивается слишком далеко — а в некоторых случаях, учитывая погодные аномалии последних лет, даже прокручивается обратно.

«Остров» готов анонсировать героев и героинь первого выпуска. На бумаге из водорослей лагуны скоро появятся тексты Алексея Конакова, Виктора Вилисова, Любови Барковой, Руслана Комадея, Станислава Снытко, Милены Славицкой, Михаила Бордуновского, Кьяры Фумаи, Ивана Неткачева и Кати Морозовой. Заходите на «Остров» и ищите соответствия имён и объектов. На следующей неделе, когда перестанет дуть ветер бора, расскажем, о чём эти имена нам поведают и в какие пространства отправят. Следите за течениями, острова умеют плавать.

Удивительный кейс антилитературного (и/ли антификционального) письма — «Ничто, кроме сердца» (2024) Гриши Пророкова. Это как знаете, есть культ очень плохого кино: когда производится картина, которая настолько неуклюже пользуется киноязыком, что в ней появляется какое-то, что ли, одухотворенное измерение. «Комната» (2003) — то ли чудовищно смешно, то ли чудовищно красиво: настолько уебищный продукт произвести так же сложно, как что-то по-настоящему новое. В двух словах — это история о том, как автор жил в Грузии после 2022 — попутно переоткрывая себя как христианина и квир-персону. А с точки зрения формы это фанфик на теоретизированный автофикшен нулевых и десятых — скажем, на Testo Junkie (2008) Пресьядо, где он синтезирует свой опыт перехода с теорией т.н. фармакокапитализма. Но Пресьядо — опытный публицист: мастер создавать собранные, риторически агрессивные тексты. Не столь важно, что его теории не хватает глубины: это все еще литература, и она захватывает. Ведь фикция — это не столько про пресловутое соотношение текста и реальности, сколько про архитектурную организацию текста. Сильный текст твердо стоит на своих ногах — и может за себя постоять. Книга Гриши Пророкова — топологически плоский текст: меня искренне удивляет, что слова вообще можно собрать в такую аморфную и внутренне несвязанную последовательность; как на уровне предложения, так и на уровне структуры глав. И вместе с тем это симптом времени — шедевр сетевого письма, если не тикток-фикшена: бесконечная лента сплетен из Телеграма, которая почему-то воплотилась как книга. В этом сдвиге (книга без книги, история без нарратива) есть что-то жуткое — и даже возвышенное, что ли. Браво.

Я перестал серьезно относиться к людям, которые не могу отделить себя от публичной сферы — и, как следствие, от общественного мнения. Ведь личное — это политическое (скажут они), а значит у нас в принципе нет права на автономию; а значит любые общественные репрезентации (не важно, чем они опосредованы) — это и есть я. «Я» — везде, и, как закономерное следствие, нигде конкретно. Странно напоминать, что публичная сфера — это продукт техносоциальной машинерии огромного масштаба. И у меня лично никакого желания отождествлять себя с этой машиной — состоящей из людей, политик, государств, машин и медиа — нет. Более того — такое отождествление возможно только в том случае, если мы намеренно упражняемся в шизофреническом мышлении: я — это все, а все связано со всем. *** Одно из патологических свойств «Я», лишенного концептуальной автономии — самоирония, возведенная в правило. Радикально «распределенный» субъект не может относиться к самому себе серьезно — потому что он не знает, кто он, и никогда не ответит за свои слова и действия в полной мере. Вместе с тем ирония, направленная на общественное мнение (и на прочие артефакты и глитчи публичного) — кажется чем-то очень здоровым, если не человеческим в лучшем смысле слова. Нет таких вещей в публичной сфере, к которым нельзя — неприлично, политически некорректно — отнестись с иронией. Быть активным в мире — значит относиться к себе с полной серьезностью; и вместе с тем это не исключает определенной к этому миру иронии. Потому что находиться в нем часто невыносимо; но быть ответственным — значит вынести хотя бы самого себя.

По ту сторону ностальгического копиума /1/ Скрытое топливо довольно значительной части молодого совриска — ностальгический копиум. Например — одержимость аналоговыми технологиями (зачастую еще и помноженная на любовь к личным фотоархивам — то самое фото из детства); либо же — ранним интернетом или цифрой в целом. Такое искусство — один из побочных продуктов современной медиа-ситуации: ведь, как известно, чем быстрее медиа, тем более фрагментировано наше восприятие. Тем больше разрывов в мире вокруг: мир после интернета — это место, где преобладают искусственные руины. А там, где есть руины, есть и возвышенное — и фигура романтического наблюдателя. И ностальгический ресентимент, которым он охвачен — и сладкий, и безысходный одновременно. Художник выбирает руину поуютнее (благо есть, из чего выбрать!), а затем обживает ее — и из нее выращивает свою практику. Свежий набор примеров: 16 проектов, которым Rhizome выдал микрогранты (это, наверное, самая авторитетная институция, занимающаяся цифровым артом). Там будет: клипарт web 1.0 сайты; пиксель-арт из ретро-игр; софт для старых смартфонов; автомат для печати милых монохромных стикеров. /2/ В целом это закономерная реакция на пост-интернет искусство — с его упоением лоском цифровых медиа. Но довольно забавно, что адепты ностальгического копиума представляют его как эмансипаторную эстетику; имея в виду, видимо, независимость от биг-теха, а вместе с ним и большого капитала в целом. В общем, романтический созерцатель руин оказался в авангарде совриска — который, как известно, должен быть за все хорошее и против всего плохого. В этом нет ничего плохого — но лично мне жить в медиа-руинах довольно скучно. Поэтому вот вам рецепт для того, чтобы ностальгический копиум расколдовать. Романтический сентимент невозможен без горечи — и тоски по чему-то, что уже не вернуть; но есть в нем и удовольствие. Это вопрос баланса: и лично мне кажется, что удовольствия в нем должно быть больше, чем сожаления. Руины можно любить — но жить в них незачем. А чтобы окончательно покинуть это временное жилище, предлагаю представить, что прекрасных медиа прошлого, по которым мы тоскуем, никогда не было — точнее, пока еще не было. В общем, изменить архитектуру ностальгии — направив ее из прошлого в будущее.

Продуктивно было бы интерпретировать Death Stranding (обе части) как корпоративный фикшен. Ведь мост между миром живых и мертвых обеспечивает буквально корпорация, Bridges: только у нее есть ресурсы для разработки нужных технических/человеческих инфраструктур. Часть их корпоративного маркетинга — идея о соединении (connection) как безусловном благе. Но уже в трейлере второй части выясняется, что все сложнее: Should we have connected? Соединение и соединенность — удачные маркетинговые термины, которые маскируют власть корпорации над внешним миром. Ведь вопрос в конфигурации этого соединения: кто придумывает его протоколы? И на каких правах оно происходит, нет ли в нем асимметрии власти? В этом мире соединенность двусмысленна. С одной стороны, она дает людям возможность быть вместе — и обеспечивает поток материальных ресурсов от одного узла сети к другому. С другой стороны, за сотрудниками Bridges установлена постоянная корпоративная слежка: чтобы сохранять подключение к сети, нужно носить браслет в виде наручников. Своих сотрудников Bridges наделяет и властью, и определенной несвободой. И нарратив обеих игр рождается из конфликта личных и корпоративных интересов. *** Так и в нашем мире достигнуть финансовой независимости — значит, на самом деле, плотнее встроиться в структуры капитала и власти. Чем более ты независим — в своих передвижениях, выборе жилья или передвижении по миру — тем плотнее ты вплетен в корпоративную ткань. Тем плотнее «соединение»: которое и про специфическое корпоративное удовольствие, и про несвободу, которую ты выбираешь. Быть по-настоящему независимым можно только за чужой счет.

Чувствую огромную усталость от практически любых самоописаний, опирающихся на психологизированные дискурсы. Сейчас это зовется «автофикшн»: как только автор решает написать о себе, в его тексте материализуется триада травма-секс-бессознательное. Он (она, они, etc.) очень хочет всем рассказать о своем желании — его злоключениях, скрытых импульсах и целях. Проблема в том, что если без конца воспроизводить одну и ту же объяснительную модель, она выхолащивается и превращается в идеологизированный конструкт. Людям так нравится поп-психология, потому что им кажется: вот они, правильные и экологичные инструменты для установки истины. Благодаря им я узнаю, из чего сделана моя душа — и установлю внутри нее причинные отношения. Странно напоминать об этом, но: любые модели души — историчны. Так же, как и модели знания в целом. Об этом помнил Жак Лакан — и обращал внимание на то, что основное эссе Фрейда о нарциссизме вышло в год начала первой мировой войны. Другими словами, и наши душевные состояния, и способы их описания возникают из нашего контакта с историей. Объяснительных моделей — много: и не факт, что Фрейд и Лакан, пропущенные через мясорубку поп-культуры, помогут нам разобраться в себе сегодня. Поэтому я позволю себе задать несколько наводящих вопросов автору, задумавшему писать психологизированный автофикшен. Во-первых: почему ты хочешь рассказать о том, а не о другом? Скажем, почему тебе так важно рассказать о том, как ты спал с бывшими, и/или переживал их невосполнимую потерю? Во-вторых: если ты используешь наукообразные или философские концепты, то почему ты выбрал именно эти? Что они дадут твоему описанию — раскроют ли они что-то новое, вступят ли в реакцию с намеченной фабулой? Не выбрал ли ты их просто потому, что так делают все? Не ждешь ли ты от них чуда, которое не случится? В-третьих: чего ты хочешь достигнуть с помощью твоего текста, и кому он адресован? Каким ты видишь своего читателя? Что, если ты просто хочешь выставить себя напоказ? Если так, то зачем тебе это нужно? Что, если твой текст — это просто фоллоу-ап к огромной литературной машине социальных медиа? (Что, если ты просто кормишь своими эмоциями Марка Цукерберга и Павла Дурова? Хорошо ли это? Дашь ли ты миру что-то в довесок к этому?) *** Я пишу это из точки, когда буквально все что угодно будет выглядеть свежее (и политически актуальнее!), чем автофикшен а-ля Мэгги Нельсон. И мечтаю прочитать самоописания, критичные к первой части этого слова, само-: к четкой границе между пишущим и миром, миром языка и миром социальным. Круто бы выглядел критический (авто)фикшен, написанный, скажем, из глубокого эзотерического подполья. Или всерьез перерабатывающий аристотелевскую теорию эмоций. Серьезно, что угодно, но только не травма-секс-бессознательное (и желательно не тело без органов).

Лето сделано из рассуждений в стиле — «я был бы более счастливым, если». Это все взгляды, которые я не выдерживаю, и все люди, к которым я решаюсь подойти. Это все «да» и «нет», развернувшиеся между мной и другими. Это паттерн, который я не просчитаю. Лето сделано из свободы передвижения, из «туда», «сюда» и «не знаю куда». Потому важнейший элемент — мои индивидуальные ортопедические стельки. Лето это все углы, на которых у меня попросят денег, и все улицы, о взаимном расположении которых я ничего не знаю. Лето разворачивается «несмотря на» — и помимо условностей в духе внятной пространственной локализации. Лето сделано из стеснения. Это набор вопросов, которые я коплю в своем теле, но на которые я не хочу знать ответ. Самые красивые «да» я получу по касательной — когда вопрос был настолько размытым, что его как бы и не было. Самые обидные «нет» получаешь, когда из вопроса делаешь утверждение. Лето сделано из непонимания. Из решительных, но невнятных действий. Лето сделано из яркого белого света и пьяных подростков на La Plaine. Из ностальгической пинты бланша на буржуазном Boulevard Chave. Из модного бара со слишком дорогим пивом, где мой друг давал мне уроки французского.

Лето сделано из ожидания. Стукнуло первое число, и это застало меня врасплох. Я ушел далеко за последнюю станцию метро: разреженная городская ткань окраины перетянула на себя всю тишину. В Марселе водится крепкое пиво объема 0.5 — отличное соотношение цены и качества. Лето сделано из жары в моей пыльной гостиной. Там я сижу, поджидая конец рабочего дня. Лето сделано из обещаний, которые я выполняю — и это меня фрустрирует. Лето сделано из офиса в окошке зума. Оттуда — все нетерпение, аллергический насморк, мини-пылесос с фильтром HEPA. Иногда лето сделано из моря (но я хочу, чтобы — всегда). Иногда лето сделано из кожи, стянутой солью. Каждый день — из продавцов крэка на ступеньке моего подъезда. Из балагана вокруг арабской овощной лавки. И объебанной девушки, которая сказала мне вслед, что ебала мою мать (а ведь внутри что-то дрогнуло!). Лето сделано из русских переводов Беньямина в моем Kindle, которые копятся там последние лет шесть. Из бытового алкоголизма, который никогда не переходит в запой. Нетерпения, которое переходит в лень. Сильных и неясных эмоций, которые забирает на себя сон. Лето сделано из книжки в моем почтовом ящике. Из хуевого английского и охуенной верстки, невнятной теории и убедительного монтажа. Из поп-психоанализа, который я предпочту забыть, и плотной философской нарезки, которую я никак не могу вспомнить.

/1/ Одна из основных претензий к сегодняшним цифровым сервисам — отсутствие прозрачности. Социальные медиа смотрят на нас, но холодный взгляд статистических алгоритмов тщательно спрятан. С пользовательской стороны никто не знает, какие данные о нас собрали и зачем они будут использованы. Мы хотим прозрачности, потому что нам важно знать, кто и зачем на нас смотрит. В то же время прозрачность — один из важных тропов самых разных психологизированных дискурсов. Машины должны быть видны насквозь — ведь это слуги, или средства для целей. Точно так же и честный человек виден насквозь: он прозрачен в своих желаниях и намерениях. /2/ Одновременно мы хотим прозрачности от государства — потому что боимся, что сильные злоупотребят властью. А заядлый игрок, пришедший в казино, ждет прозрачности от крупье, раскладывающего карты: ничто не должно мешать игре случая. Я пытаюсь сказать, что мы ждем прозрачности, когда не доверяем второй стороне. Перед казино, как и перед государством, отдельный человек всегда в проигрыше: асимметрия власти здесь налицо. Поэтому мы так хотим отыграться: не только быть видимыми, но и видеть самим. В таких отношениях взгляд тесно сопряжен с властью, или даже является ее основным проявлением. /3/ Но отыграться, как правило, не получается. Для того, чтобы выстроить симметричные отношениях друг с другом — не важно, личные или институциональные — необходима фигура доверия. Я люблю другого, и именно поэтому доверяю ему: например, прощаю его ошибки и странности, которые не могу понять. Ты мне дорог, и поэтому я даю тебе второй шанс (а также третий и четвертый). Я люблю другого, и именно поэтому знаю, что он никогда не будет для меня прозрачен. Так же, как я непрозрачен для самого себя: игра бессознательного, памяти и стареющего тела может закрыть для меня мои собственные мотивации. В этом смысле быть честным с собой — это признать ограничения своего внутреннего взгляда, или своей интроспекции. /4/ Конечно, уравнивать личные взаимоотношения и отношения внутри техносоциальных инфраструктур — скользкая дорожка. Но риторическое преимущество этого подхода в том, что в знакомом он высвечивает незнакомое — и наоборот. Мы и есть машины — не важно, механические, цифровые, или социальные: потому что все эти механизмы состоят из наших тел. Обратная сторона прозрачности — слежка (еще один расхожий троп в теории цифровых медиа). Парадоксальным образом, мы не хотим, чтобы за нами следили, но очень хотим следить сами. Другими словами, мы с радостью воспроизведем властную асимметрию взгляда, к которой так привыкли с детства. Я не призываю отказаться от требования прозрачности; скорее, я предлагаю повысить ставки — и дополнить его требованием доверия. Чтобы институты и технологии не разрывали общественную ткань, нужны конфигурации прозрачности (заведомо ограниченной) и доверия — которое ставит взаимодействующие стороны на одну ступень.

Сегодня суд в Москве отправил под домашний арест троих сотрудников издательств Individuum и Popcorn Books, по обвинению в «экстремизме» и распространению квир-литературы. Заседание по делу было закрытым, журналистов выгнали из здания суда, где рассматривали материалы дела. Среди обвиняемых - Артем Вахляев, с кем я знакома лично. Именно Артем встречал меня на складе в августе 2022, когда книгаприехала в Москву, именно сделал мои первые фото с книгой, именно он первым из сотрудников рассказывал мне про тонкости логистики и общение с авторами, оработе нашего онлайн магазина «киоск», пока я подписывала первые сто экземпляров книги. Артем же и сделал мои первые фото с книгой. Я встречала его еще несколько раз, во время весеннего и зимнего нон фика 2023, когда он рассказывал как начал работать в книжной индустрии, и потом, в издательстве на Цветном бульваре. Тут много писали про страх ипанику, как важно им не поддаваться, не думскроллить лишний раз, но уже два дня я могу только подавленно ходить из угла в угол по квартире и записывать тревожные голосовые друзьям. С чем я согласна на сто процентов – происходящее сейчас было абсолютной дикостью еще 15 лет назад, но прямо сейчас становится нормой. Мем «вы находитесь здесь». Индивидуум не просто издательство. С ним связаны четыре последних года моей жизни. Благодаря ему я познакомилась с массой прекрасных и талантливых людей. Прямо сейчас передо мной на столе лежит «Безмятежность» Максима Шейда. Присоединяюсь к флешмобу в поддержку издательства Individuum. Покупайте наши книги. Любые. Пока они еще есть в продаже. Судебные разбирательства требуют расходов. Артему, Павлу и Дмитрию желаю свободы. Больше писать ничего не хочется. На патетику сейчас нет ни желания, ни сил ❤️‍🩹

В «Социологии власти» наконец-то вышла моя статья о Ловинке и скуфизации культурной критики социальных сетей. О выдуманной пассивности пользователей, превратностях активизма и левой публицистики внутри западной академической системы, об игнорировании контекста других стран и массива эмпирических исследований, которые одним махом рушат все, о чем пишет в своих книгах Ловинк последние двадцать лет. Этот текст вырос из нескольких важных событий. Из прошлогодней московской презентации «В плену у платформы», где я была модератором и напрямую спросила у Ловинка, который был с нами по видеосвязи, знает ли он, что такое Телеграм и как устроены телеграм-каналы (этот фрагмент есть в статье). На что он простодушно ответил, что это мессенджер по типу вотсапа, где есть группы и чаты. Из наших обсуждений фигуры Ловинка с Ваней Неткачевым, чей проницательный критический взгляд дал импульс моим собственным рассуждениям о причинах академического снобизма, когда предметом исследования становятся социальные сети. Наконец, из собственной кандидатской диссертации, где я пишу о важности этнографии и антропологии в исследованиях социальных сетей и блогинга. Свежий номер, к слову, посвящен антропологии труда и работы. Одним из редакторов-составителей стал Гриша Винокуров. Поздравляю его с дебютом! А также выражаю огромную благодарность Антону Смолькину за его терпение, работоспособность и профессионализм!

Письмо в 2025 н.э. 1. Не надо объяснять или учить чему-то, чему вас каким-то нормальным способом кто-то научил. ЧатЖПТ сделает лучше в любом случае, или какой-нибудь зануда с пятью степенями. 2. Не надо вспоминать всяких забытых людей, не надо городить целый текст о применении пыльного концепта к современной ситуации. Если концепт полезный, лучше его походя упомянуть, будто так и надо, не привлекая внимания никакими пояснениями. Хуже текстов про концепты только тексты вокруг каламбуров. 3. Если вам кажется, что кто-то не очень глубоко мыслит, особенно о политике, просто немедленно перестаньте их читать и забудьте о них навсегда. Нет никакого диалога и нет никакой критики. См. так же п.8 (обобщайте по-максимуму). 4. Никакого хейт-ридинга, мы все тут просто пытаемся существовать. 5. Не надо много редактировать, не надо мучить тексты дольше дня. Письмо это поток, а не обгладывание мрамора, ну в 2025 по крайней мере. 6. Если пишете каждый день, лучше писать херню всякую, ничего хорошего каждый день не пишется. А если не каждый день, то не надо доводить себя до словесного запора. 7. Если хочется следовать какому-то правилу, что вам пришло в голову, но вы не понимаете, ради чего ему следовать, придумайте и немедленно забудьте маленького бога. 8. Ни в коем случае не обсуждайте конкретные рандомные культурные артефакты. Всё среди них одно и то же. Обобщайте немедленно и с максимальной жестокостью. Эта особенная картина, тот кинофильм, да какая разница, универсализируйте или вообще их не упоминайте. 9. Если у вас есть какой-то гениальный инсайт или прекрасная метафора о том, как этот мир реально работает, то используйте ее, чтобы стать богаче, знаменитее, сексуальнее, устроить революцию, как-то развлечься, что угодно, только не пишите об этом. 10. Пользуйтесь диалектикой, но не упоминайте ее. (И боже упаси писать критический текст о том, что кто-то другой ею не пользуется) 11. Хватит вдохновляться искусством, увлекитесь спортом. Спорт прекрасен и смел. Найдите какой-нибудь спорт со смертельной опасностью и следите за ним, пока не передумаете сами про смерть. 12. Форма это самое главное, но притворяться здесь нельзя. Если вам форма ничего не подсказывает, это не страшно, но не надо притворяться, что она что-то подсказала. 13. Пробуйте разные гадательные ритуалы, чтобы привыкнуть доверять и следовать форме. 14. Ничего никогда не обещайте, никаких следующий постов и серий, никаких озарений и пониманий. 15. Забустить канал надо здесь

Убить зверя в себе или самому стать им? Фрейдовский психоанализ тяготеет к первому варианту. Но философ Оксана Тимофеева предлагает пересмотреть наследие психоаналитика — в своей новой книге, которая так и называется: Мальчики, вы — звери. Тимофеева предлагает вернуться к трем «звериным» фрейдовским кейсам. Это маленький Ганс, панически боявшийся лошадей; человек-крыса, одержимый неврозом навязчивых состояний; и человек-волк, которого хищники раз за разом навещали во сне. Во всех трех случаях психологические дисфункции приобретали сексуальный оттенок. Или, другими словами, сама сексуальность становилась местом, где разворачивался душевный конфликт. Но что, если настоящий источник наших неврозов и фобий — это не столько травмы, сколько нарушенные отношения идентификации со зверьми и звериным? Ведь дисциплинарные механизмы современного мира четко делят существ на людей и не-людей — то есть полноценных и неполноценных, достойных сочувствия и недостойных. Социальные нормы и запреты, согласно Тимофеевой, производятся машинами маскулинностями (которые, по совместительству, оказываются еще и машинами войны и насилия). Лошадь бьют — и машина маскулинности предлагает соотнести себя не с лошадью, а с ее хозяином. А миф о царе Эдипе, столь важный для Фрейда, это на самом деле история о том, как машина маскулинности втягивает отца и сына в порочный круг превентивного насилия. На самом деле, уверена Тимофеева, мы не можем не сочувствовать зверям — потому что мы и есть звери. А сексуальность — это всего лишь интерфейс, медиирующий животное (которые мы вытеснили) и социальное (то есть наличное). Зверь кричит — а сексуальность преобразует крик то ли в боль, то ли в наслаждение. Хорошие новости в том, что, как пишет авторка, за сценой желания прячется не только насилие, но и любовь, связывающая нас с другими на каком-то базовом, животном уровне. А психическое расстройство — это не столько дисфункция, сколько несостоявшаяся любовь к другим. Техники производства животных и животного — это основная тема нашего недавнего веб-зина. Обнаружить зверя в себе — это еще и раскрыть всевозможные фильтры и интерфейсы, эту звериность скрывающую. Поэтому вопрос о животных — неизбежно и вопрос о технике.

А это, наверное, самая красивая книжка по-русски за последний год или около того. Точнее, это перевод, оригинал по-английски, но я читал Тимофееву на русском (which is unlike me). Когда перечитывал с неделю назад, чтобы написать пост, было такое почти счастливое чувство — стеклышко протерли, и через него теперь можно смотреть вокруг

Получилось, что настоящий интернет-роман — или гипертекстовый роман баз данных — просто совпал с сетевой повседневностью, как бы утонув в ней. А фикциональные персонажи приклеились к фигуре пишущего — особенно в автореферентных литературных жанрах. В общем, сеть как технология с двух сторон сделала литературный опыт более плоским. Речь не идет о том, что технология буквально уничтожила тот или иной режим письма — но просто об инерции сетевого чтения. Или о новой художественной ситуации, которая разворачивалась 30 лет — и вот сейчас ее уже невозможно не замечать. Думаю, кстати, что в этом контексте модернистские художественные стратегии — коллажирование в первую очередь — могут обретать новое значение. (Небольшой комментарий к последнему посту в Garage Digital, форвард выше.)