critique of plastic reason

месяца четыре, наверное, не работала над текстом. еще бы что-то помнила (да как тут упомнить). монстра надо перечитывать. по кое-каким фрагментам обещала статью, но эта будет последней на ближайшее, по крайней мере, на русском – выматывает очень формат: от самой необходимости быстро вносить правки я всегда на грани истерики (разрушение архитектуры и надо быстро еще разбираться, как пересобирать), к тому же невозможно обосновать все части сложных тезисов в режиме 40-50-60к знаков, и – хотя я не питаю особой любви ни к своим текстам, ни к своему стилю – мне не нравится (нигде) это требование понятности. оно всеобщее и чаще всего пустое, поскольку понятность – дело крайне относительное. нет никакой платоновской идеи понятности, есть способность (и возможность) объяснить смысл предложения и неспособность, и в действительности это единственное, что (и здесь Платон прав) отличает философа от поэта, да и ученого от поэта. (поэту – в широком смысле – даже желательно не уметь). короче, буду с этим монстром пока

Друзья, теперь внимание! Философы тоже люди, и ни от чего человеческого не застрахованы. Если у вас или у ваших знакомых есть какие-либо сведения – звоните или, если не можете дозвониться, пишите мне. 4 дня это уже не шутки. P.S. В университетской жизни Владимир Сергеевич – социальный философ, автор множества курсов, в том числе по философии права – выглядит совсем не так, как на фото. Не знаю, почему взяли именно его, но хочется надеяться, что из лучших побуждений.

что еще забавно – если Деррида условных "Призраков" постоянно возвращается к вопросу о верности/неверности Марксу (предварительно поставив вопрос невозможным – к ответу – образом – куда более невозможным, чем ДиГ), ДиГ "Капитализма и шизофрении" это вовсе не интересует. Я, не-Я, Сверх-Я – это все совсем мимо. они явно не "одержимые", хотя тут своя диалектика и надо об этом подумать, но не зря речь о бесконечных поверхностях – и никакого тебе object petit a

...среди всего прочего, о чем я еще напишу, Батлер обнаруживает знакомую "природу", вписанную в представление о преддискурсивном, которое не может быть задано не-метафизически, – даже у Фуко: всем известная аксиома о том, что вневременно свободное от рассеянной…

в текстах Делеза и Гваттари крайне силен психотический элемент, что обеспечивает, с одной стороны, перформативность "Анти-Эдипа", но с другой – структурную его непроницаемость. проблема в другом – стать "шизофреником" (приобрести специфический психотический элемент) невозможно и, вероятно, поэтому молодые поклонники Делеза по большей части невыносимы. однако, "деэдипализация" частичных объектов есть, скорее, попытка вывести на свет логику структур (для чего нужно ухватиться за "здоровую" (то есть невротическую) часть психики). шизофреник, таким образом, в любом случае является фигурой, противостоящей метафизике: если читать фрагменты "Анти-Эдипа" как само по себе описание доэдипальной либидинальной множественности (Фуко об Эркюлин, см. выше), мы попадаем в ловушку додискурсивности. почему ее избегают ДиГ? да именно за счет, что забавно, психоаналитических и психиатрических "открытий": шизофрения – недуг исключительно говорящих существ, обязанный речи. доэдипальное не может, таким образом, быть вне-языковым, т.е. оно становится дискурсивным, в данном случае – сконструированным, сотворенным и др. но отдают ли себе отчет в этом ДиГ, я пока не знаю – читаю целиком. <to be continued>

агенство Нэнси Дрю развивается: в общем, я догадалась, каким образом дополнительно проверять письменные работы – по внутренней сборке самого документа. пользуйтесь, господа преподы. а я совсем буду сокращать часы в грядущем году (чтобы опять поверить в образование; план, видимо, кипеть на переводчиков)

стоическое это мышление свободы Гегель, таким образом, называет простой "негацией инобытия" (внешнего нет, есть только я, и это единственно значимо). сознание гегелевского скептика эту ситуацию обнаруживает. его логика такая: если негация инобытия, "чистая мысль", в принципе возможна, "иное" несущественно и несамостоятельно (хотя здесь неаутентично, по-моему). <to be continued>

стоицизм как ступень формообразования духа в ФД – это отграничивание от диалектики раба и господина. негативность, как я уже писала выше, становится предметом, а не отношением раба к некоторому предмету. тут интересный, впрочем, момент: я могу трудится, могу изменять действительность, но не осознавать это как собственно свою негативность, как сущности. у раба должно произойти именно осознание, инсайт, – это к тому, что недостаточно просто "знать". вероятно, именно поэтому здесь начинается именно мышление (мысль как нечто, к чему я добираюсь сама вне зависимости от того, добрался ли до нее кто-то ранее меня), которое и становится отправной точкой стоицизма. как я понимаю, здесь, через открытое мышление, происходит закономерный отказ от отношений с самостоятельностью вещи (не поэтому "освободившегося" раба сразу записывают в господа?). он сам, сам как негативность, для себя предмет. "не то различие имеет больше существенности, которое выявляется как определенная вещь, или как сознание определенного естественного наличного бытия, как чувство, или как вожделение и его цель, – безразлично, устанавливается последняя собственным или чужим сознанием, – а единственно то различие, которое есть различие мысленное или которое непосредственно от меня не отличимо". и возникает проблема: пустоты понятий – производится негация самостоятельности вещи, то есть ее многообразия, возникает "чистая мысль". абстракция, – в том смысле, что та "не имеет никакого содержания в самом себе, а имеет только некоторое данное ему содержание". свобода стоика, таким образом, абстрактна (здесь еще нет понятия конкретного в смысле "кто мыслит абстрактно", но именно об этом и речь). и вот следующий за стоицизм скептицизм есть то, что замечает это в-себе стоика.

У аутентичных раба и господина множество интерпретаций, среди которых – общекритическая, емко выраженная, например, в лакановском "Ты ищешь себе нового господина" в ответ на весьма, впрочем, наивный жест юного ситуациониста; модуляция утверждения, что раб…

а, это, оказывается, знаменитый перевод знаменитой переводчицы, берущей премии и переводящей нобелевских лауреатов мы все дальше от бога (зачем же брать Жижека?) я все больше хочу презреть все земное и уйти в лес, потому что чем дальше, тем больше вся эта посредственность и самонадеянность и вообще не то

"находит свое отражение глубинное общественное противостояние" почему бы reproduce the fundamental social antagonism не перевести как "воспроизводит фундаментальный социальный антагонизм"? 🤔

немного о работе редактора. Закинуть в дипл и отредактировать подстрочник по оригиналу было бы проще.

В последнее время снова бываю в ГЭС-2, и в течение месяца два забавных случая: мужчина, работающий в игровой зоне, в агрессивной форме требует у меня и моих студентов перестать смеяться (мы играли на один несгораемый балл из десяти); на вежливую наводку на библиотеку угрожает обращением к администрации, закономерно получает карт-бланш (разумеется, никуда не идет); мужчины, разговаривающие в библиотеке, на вежливое "извините, это библиотека – вы не могли бы не разговаривать?" обижаются; "я не буду разговаривать с этой женщиной" – зачем-то резко говорит он после этой единственной моей ремарки товарищу, нервно объясняя мне же, однако, следом, что больше нигде нет розеток, а им требуется разговор. "Я понимаю, говорю я, но это библиотека – здесь работают". Один резко выдергивает шнур из розетки, второй – бессобытийно жалуется администратору, что он как будто бы никто... Конечно, обе ситуации демонстрируют, по сути, вещи обычные: истерическую "мужскую" реакцию, фундированную фантазией, что субъект, ограничивающий их неопределенное право правом, совпавшим (не случайно) с законом, претендует на роль господина. (Да, это все те же продолжающиеся размышления о господстве и рабстве). Это может быть и так; но может быть и не так. Я, например, в ремарках исходила из того, что все мужчины – далеко не молоды, и они могут не знать об организации пространства. Но эта позиция оказывается более раздражающей, потому что она замыкает фантазийный диалог, и тем более раздражающей, что воображаемый господин – ниже по социальной иерархии и пытается ситуацию урегулировать, не сексуализируя его (в смысле развертки аффекта), то есть пытается рассечь фантазию, дать понять: я не хочу быть господином, а хочу работать/смеяться (добравшись специально до специальных же мест). Это о речи, и она связана с конкретным присутствием, с поверхностной различимостью говорящего. Чем больше у субъекта виктимных признаков (в жираровской терминологии), тем легче он назначается претендующим на воображаемое господство. Говоря проще, тем сильнее будет разыгрываться истерика на тему "да еще ты мне будешь указывать?" И не дай господь тебе оказаться правым внутри институционализированных отношений: причем правым здесь – это говорящим из нейтрального места, на равных.

Забегая вперед – надо будет разобраться в этой рассеянной топологике: несчастное сознание пока помнится мне похожим на собственно критическое, точнее на то, что с ним, в конце концов, стало. Его раздвоенность (наличие инобытия у видимости, но к которому теперь не добраться – "откат" к Канту, но не к его спекуляции – чего откатываться, Кант прав – но, парадокс, смещаясь к этике). При этом вся эта речь, ну, собственно гегелевская, производится из сердца Просвещения, то есть из сердца самой критики и отчасти, но отчасти, в качестве на нее ответа (или продолжения; понятие критики как бы сменяется понятием рефлексии и одновременно вбирает в себя его). Такие вот дела, собачька. Может быть, мы и есть (еще) несчастное сознание (это пока в плохом смысле спекуляция)

У аутентичных раба и господина множество интерпретаций, среди которых – общекритическая, емко выраженная, например, в лакановском "Ты ищешь себе нового господина" в ответ на весьма, впрочем, наивный жест юного ситуациониста; модуляция утверждения, что раб всегда обращается в господина, покуда именно к нему обращено требование, и принципиальное ударение на том, что господин рабу нужен не менее, чем вице верса. Разновидностями этого изощренного, даже перверсивного, лабиринта, ведущего – в рамках заданной интерпретации (sic) Р/Г – исключительно к тупику, испещрено тело любой философии, стремящейся к радикальному переходу, в какой бы мнимой области философии он себя ни размещал (когда я мыслю свое бытие, я мыслю свое мышление – то же; об удержании открытости/негативности – совсем понятное дело, туда же). Но самосознание, если возвратиться к Гегелю, переходит к стоицизму, скептицизму и несчастному сознанию, и это логично: понятие никогда не остается самим собой в своем путешествии. Так что же произойдет с новоиспеченным господином? но давайте поставим вопрос иначе: что по крайней мере может произойти? У меня есть кое-какие мысли, но вот думаю на днях перечитать фрагменты из ФД. Обратила я внимание на несчастное сознание впервые благодаря интерпретации Батлер (в "Психике власти"), но только вот сейчас поняла, что на этом <раздел> самосознание заканчивается. Начинается <раздел> абсолютный субъект. (А вопрос мой в разрезе: в какой форме может быть совершено отрицание стать-господином? это не может быть формой критического, иначе нас ждет фрустрация; но это не может быть формой аффирмативного желания – это и вправду известно по диктатуре пролетариата, которую, вероятно, и путают с самой необратимостью превращения).

...не знаю, с чего и начать: наконец сдаю одну подвисшую статью и приступаю к следующей (завтра); около двух недель назад ко мне, наконец, стал возвращаться разум; посткоммоционный синдром – вещь крайне неприятная (но поучительная: мы недооцениваем нервную систему, а XIX век был не так уж здесь не прав; повод пересмотреть "структуры чувств"); и дочитываю (да) последние лекции – их, впрочем, почти не осталось. В этом году на защиту не выхожу. В следующем – точно так много не работаю. Ну зато впервые лечу вещи, которые были со мной всегда. Это если коротко. Думаю попробовать открыть комментарии здесь – пусть тоже что-то меняется.

до некоторой степени, впрочем, эта проблема решается практическим бессмертием (об этом говорит Влад Софронов) – поскольку вместе с ним будет возможен моральный прогресс (каждой индивидуальной "души"), не пересекающий черту